«Fucking economists»

К трём часам ночи Ланда созрел. Не в метафорическом смысле — в прямом. Созрел, перезрел и лопнул, как слишком яркая слива. Дно брезентовой сумки, пропахшее чьими-то носками (он даже боялся гадать, чьими), не располагало к комфортному сну для того, кто привык засыпать на простынях из египетского хлопка, пусть даже и реквизированных у какой-нибудь еврейской семьи. Шея затекла так, будто он всю ночь таскал на ней ярмо. Позвоночник ныл, плечи свело судорогой. — Я не из Гитлерюгенда, — прошептал он в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мне пятьдесят два. У меня радикулит! Соседи даже не посочувствовали. В углу сумки сиротливо ютились его фуражка с мёртвой головой, смена чужого белья и фляжка, которую Альдо предусмотрительно опустошил ещё на берегу. Решение пришло внезапно и отдавало отчаянием. Ланда нашарил в кармане помятую пачку французских сигарет «Голуаз», которые он берёг как последнюю радость в жизни и зажигалку. Щелчок — в сумке весело. заплясал огонёк. Через минуту брезентовое нутро наполнилось густым, сизым дымом, который потянулся наружу сквозь щель молнии, словно душа грешника из преисподней. Казалось, брезентовое чрево баула сейчас родит паровоз или, на худой конец, небольшого дракона. Запах стоял такой, будто там жгли не табак, а трофейные карты Генштаба. Альдо Рейн проснулся от запаха неизвестной ему ядовитой французской гадости, от которой у нормального человека, привыкшего к вирджинскому табаку, начинался спазм в лёгких и приступ классовой ненависти. — Какого хера… — прохрипел он, не открывая глаз и не вставая с койки. — Ланда! Прекрати немедленно! В ответ молния на сумке дёрнулась и разъехалась на несколько дюймов. Из щели высунулся средний палец в мелких шрамах с видавшим многое маникюром. Жест был интернациональный и предельно красноречивый. Рейн фыркнул. Он едва разлепил один глаз, но прекрасно увидел себе эту картину: разобиженный эсэсовец сидит в сумке, как джинн в бутылке, и показывает ему факи. — Ланда. Я же сейчас встану. И ты у меня надолго ляжешь. Из сумки донеслось негромкое, мелодичное хмыканье, а затем голос — бархатный, мурлыкающий, полный наиболее густого подтекста: — Лейтенант… Если бы вы не были таким недотрогой, я сейчас к вам с удовольствием бы подлёг. Обещаю, у вас бы встало. На верхней полке Смитсон Ютивич поперхнулся воздухом. То, что последовало за этим, было даже не смехом — это было какое-то утробное кудахтанье, замаскированное под надсадный кашель чахоточного больного. Рядовой с лицом херувима и телом жертвы голодомора, зашелся в подушку сдавленным кашлем, а Альдо уставился в потолок, переваривая услышанное с выражением тотального аху шока. — Повторяю для особо одарённых штандартенфюреров, — голос Рейна приобрёл грубоватую ласковость, — Сейчас же потуши. И ты этим предложением серьезно вздумал меня кошмарить? — Ах, кота рыбкой не напугать, да? — отозвалась сумка. — Но, ладно. Видя вашу глубокую гетеросексуальную озабоченность моим присутствием, я сменю тактику. Молния разъехалась шире. Из сумки, покачиваясь выбралась рука и голова Ланды. Выглядел он сам так, будто его пропустили через полевую стиральную машинку: волосы растрёпаны, лицо помятое, повязка на лбу съехала набекрень, открывая край багровой, заживающей свастики. — Джентльмены, — начал он тоном светского человека, открывающего благотворительный вечер, — и ты, Альдо Рейн, мой личный мучитель и, по совместительству, хирург-самоучка. Я готов сделать предложение. Смитсон высунулся с верхней полки, всё ещё вытирая слёзы после приступа «кашля». — Я готов отдать подарки рейхсфюрера СС — Генриха Гиммлера тому, — продолжил Ланда, извлекая из карманов упомянутый ранее портсигар, массивное серебряное кольцо с рунами и пару запонок, тускло блеснувших в свете тусклой корабельной лампы, — кто приютит меня в своей постели, либо хотя бы отдаст мне подушку и немного разомнёт мне плечи. Если же кто-то плеснёт в меня спиртного, я, так и быть, расцелую его лично. Он разложил трофеи на крошечном откидном столике, как ювелир на витрине. Три предмета, за которые любой коллекционер военных древностей отдал бы левую почку. Альдо сел на койке, свесив босые ноги и сонно уставился на сокровища. — Погоди-ка, — медленно произнёс он, — подарки рейхсфюрера? Это что ж, у вас с Гиммлером было… Он осёкся, подбирая цензурное слово, но Ланда его опередил: — Сугубо платоническое взаимопонимание, лейтенант. Генрих был скуп на эмоции, но щедр на серебро. К тому же, он был женат. Несчастливо, но женат. — Это чё, кольцо? — подал голос Смитсон, свешиваясь с полки ещё ниже. — Кольца дарят обычно, когда… — Это кольцо СС, рядовой, а не обручальное, — отрезал Ланда. — Мне его вручили за выдающиеся заслуги в деле окончательного решения. Крайне неполиткорректный подарок, как вы понимаете, но серебро-то настоящее. Правда не моего размера, Гиммлер был сентиментален и слеповат. Альдо подпёр голову рукой и покосился на источник его основной головной боли. — Итак, что из этого ты готов презентовать за свою драгоценную спину? — Кольцо «Мёртвая голова». Серебро, руны, череп. Портсигар — вы его видели. И золотые запонки с дубовыми листьями. Весь набор тянет на хороший автомобиль или небольшой дом где-нибудь в пригороде. Фамильные драгоценности, не побоюсь этого слова, дома Ланда. Альдо задумался, потом повернулся к Смитсону: — Слышал, Лилипут? У человека фамильные запонки. А мы его — в сумку. — Так точно, сэр. Бесчеловечно, сэр. — Вот и я думаю — бесчеловечно, — Рейн поднялся с койки и шагнул к сумке. — Значит так, Ганс. Кольцо, портсигар и запонки. В обмен на подушку до утра, массаж и глоток виски. Устраивает, наци? Молния поползла вниз. Из сумки показался взъерошенный Ланда, на этот раз целиком — помятый, с полоской бинта на лбу, но всё ещё сохранявший на лице то самое выражение, с каким он когда-то входил в дома скрывающихся евреев. — Более чем, — прохрипел он. — Я знал, что даже в сердце варвара можно найти нотку прагматизма. — Смитсон, — скомандовал Рейн, — принимай на борт штандартенфюрера. Будет орать — это от радости, заткни. А я пока оценю трофеи. Ланда, кряхтя как дед (коим он впринципе и был), начал выбираться из сумки. В ногах у него запуталась фуражка с тотенкопфом. — P.S., лейтенант, — прохрипел он уже стоя, на полусогнутых и пытаясь разогнуть позвоночник, — должен заметить: вы — самый экономный еврей из всех, кого я имел честь не поймать. Вы меня ограбили. Я себя чувствую почти как Франция в сороковом. — Та иди ты, — отмахнулся Рейн, уже взвешивая в руке массивное кольцо «Мёртвая голова». Смитсон спрыгнул с полки, потирая ладони в предвкушении мануальной терапии над фашистом. — Ложитесь, херр штандартенфюрер. Обещаю, будет больно. — Не сомневаюсь, — Ланда перелез на верхнюю койку и рухнул лицом вниз. — Но я хотя бы буду в горизонтальном положении. С вами, паскуды, это уже прогресс. Рейн всё ещё пялился на запонки. В голове у него происходила сложная мыслительная работа. С одной стороны — трофеи, которые можно загнать за хорошие деньги. С другой — перспектива делить койку (не ему конечно, а Смитсону) с самым опасным человеком Третьего Рейха. С третьей — Гансов радикулит, если не врёт. Ланда действительно выглядел так, будто ещё час в сумке — и его можно будет списывать по инвалидности. — Смитсон, — хрипло позвал он. — Да, сэр? — У тебя есть выпивка? — Есть медицинский спирт для обработки ран. — Слезай с фашиста, и тащи. — Его? Он же только залез. — Я про спирт, придурок. Через минуту Ланда уже сидел на краю койки, свесив ноги вниз (уже успел «случайно» заехать Альдо в плечо ботинком), блаженно прикрывая глаза, пока «Лилипут» своими длинными, цепкими пальцами осторожно разминал его закаменевшие трапеции. В одной руке штандартенфюрер держал жестяную кружку, куда Смитсон щедро плеснул медицинского спирта, разбавив его водой из графина и каплей лимонного концентрата, чудом завалявшегося в вещмешке. Ланда сделал глоток, поморщился, но проглотил. — Клянусь, — выдохнул он, блаженно откидываясь назад, прямо на колени сидящему позади Смитсону, — это лучший коктейль в моей жизни. В ответ парень только хмыкнул, продолжая мять его плечи. Альдо, сидя на нижней койке, уже прикидывал в уме рыночную стоимость трофеев. Колечко тянуло минимум на двести долларов. Запонки — ещё сотня. Портсигар — штука уникальная, можно и за пятьсот загнать какому-нибудь коллекционеру. Итого — почти тысяча баксов. За то, чтобы этот язвительный сукин сын поспал на полуметре пространства и получил массаж от рядового. — Ланда, — позвал он, не отрывая взгляда от портсигара. — М-м-м? — отозвался тот, уже изрядно расслабленный и спиртом, и массажем. — А что ещё Гиммлер тебе дарил? — Вы имеете в виду — материальные ценности или душевные травмы? — Материальные. — Был ещё кинжал. Но увы для вас, я передарил его другому человеку. Хитрые глазки орехового оттенка прищурились. — Кстати, об обещанном поцелуе, — внезапно оживился Ланда, поворачивая голову к Смитсону и облизывая губы. — Я помню свои обязательства. — Э-э, нет, — «Лилипут» аж отпрянул. — Я на службе, мне не положено. — Жаль, — Ланда допил остатки коктейля и протянул кружку Альдо. — Лейтенант, могу я просить о добавке? И, возможно, о том, чтобы мне вернули фуражку? Голова мёрзнет. — Обойдёшься, — Рейн сгрёб трофеи со столика. — Спи. Но если ночью полезешь с поцелуями — для симметрии вырежу тебе свастику на заднице. — Вы невыносимый человек, лейтенант Рейн, — Ланда улёгся на самый край койки, вытянувшись в струнку, чтобы занимать минимум места. — И тем не менее, спокойной мне ночи. — Заткнись, Ланда. — Непременно. Через пять минут штандартенфюрер уже спал, тихо посапывая, а Смитсон, забравшись обратно на верхнюю полку, ещё долго крутился, переваривая сегодняшний вечер. Альдо же сидел в темноте, взвешивал на ладони серебряное кольцо с рунами и думал о том, что экономия — это, конечно, хорошо, но у всего есть своя цена.

***

Смитсон Ютивич лежал в позе мумии фараона — руки по швам, ноги вытянуты, глаза открыты и устремлены в низкий потолок каюты. За его спиной, уткнувшись носом ему между лопаток, посапывал бывший штандартенфюрер СС, которого ему сбагрил Альдо. Сопение к счастью прекратилось, сменившись размеренным дыханием, от которого на спине рядового ритмично надувался и опадал пузырь из одеяла. Снизу доносился басовитый храп Альдо. Все удивительно мирно спали, кроме самого Смитсона. В голове у «Лилипута» крутилась совершенно неуместная для пяти утра посреди Атлантики, но упрямая, как ослица Валаамова мысль. Она пришла откуда-то из дальних уголков памяти, куда рядовой Ютивич не заглядывал с довоенных времён, когда ещё ходил в школу в своём захолустном висконсинском городке и учил биологию у миссис Грубер — пожилой дамы с усами гуще, чем у какого-нибудь главнокомандующего. Белки. Обычные такие серые белки, которые скакали в парке за школьным забором. Миссис Грубер что-то говорила про них на уроке природоведения. Про то, как они живут, чем питаются. И как-то вскользь упомянула про то, как у белок называются самцы, самки и детёныши. Смитсон тогда не запомнил. А сейчас, лёжа в обнимку с бывшим «Охотником за евреями», вдруг понял, что ему жизненно необходимо это знать. — Интересно… — прошептал он в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь. Ланда за его спиной перестал сопеть. — Что вам интересно, Смитсон? — раздался тихий, отвратительно бодрый для пяти утра голос прямо над ухом Смитсона. Ютивич вздрогнул так, что койка скрипнула. — Ты не спишь?! — Я спал, — сообщил Ланда, не отодвигаясь ни на дюйм. — Но вы зашевелили лопатками. У меня чуткий сон. Профессиональная деформация. Так что вам интересно? Смитсон помолчал. Ну задавать этот вопрос вслух казалось верхом идиотизма. Но с другой стороны — в каюте, где бывший эсэсовец обнимает тебя во сне, а твой лейтенант вчера пнул сумку с военнопленным, понятия «верх идиотизма» уже не существовало. Планка была утеряна где-то над французским портом. — Как называют мужа белки? — спросил он. Снизу храп Альдо на секунду прервался — будто лейтенант даже во сне поперхнулся вопросом. Затем храп возобновился. Ланда не ответил сразу. Он отодвинулся на пару дюймов. Смитсон физически ощутил, как штандартенфюрер переваривает услышанное. Затем койка мелко задрожала — Ганс, кажется, беззвучно смеялся. — Рядовой, — произнёс он, явно улыбаеясь, — вы хотите сказать, что в пять утра, посреди Атлантического океана, лёжа в постели с тем, кто ещё вчера теоретически мог вас расстрелять, вы думаете о родственных связях грызунов? — Это не грызуны, это белки, — возразил Смитсон. — И я не думаю, я вспоминаю. Миссис Грубер говорила, а я забыл. А теперь вот не могу уснуть. — Миссис Грубер, — повторил Ланда таким тоном, будто пробовал имя на вкус. — Ваша школьная учительница? — По природоведению. — Понятно. Что ж... должен вас огорчить: в немецком языке для самца белки существует термин «Eichhörnchenmännchen». Но вот в английском… — Белк? — предположил Смитсон. — Простите? — Ну, белка — она, а он — белк. Логично же. Смитсон услышал, как штандартенфюрер медленно выдохнул через нос, набираясь терпения. — Рядовой, — сказал он серьезный тоном, — если бы я знал, что мой путь в Америку будет включать обсуждение половой принадлежности лесной фауны с вооружённым подростком, я бы, возможно, предпочёл Нюрнберг. — В Нюрнберге тебя б повесили, — резонно заметил Смитсон. — В Нюрнберге меня бы повесили в окружении интеллектуалов, — парировал Ланда, игриво ущипнув Ютивича за щеку. — А здесь я лежу с маленьким эрудитом, который только что изобрёл слово «белк». Снизу раздался сонный, но уже заинтересованный голос Альдо: — Белк? Это как? — Лейтенант, — с достоинством произнёс Ланда, — рядовой Ютивич интересуется, как назвать мужа белки. Я склоняюсь к тому, чтобы назвать его «ебучий белка» и забыть этот разговор. — Белк — это нормально, — вступился за свою логику Смитсон. — Если есть белка, то есть и белк. И дети у них… — Бельчата, — хором сказали Рейн и Ланда. Два голоса — теннессийский басок и саксонский баритон — произнесли это слово одновременно, с абсолютно одинаковой интонацией. Смитсон приподнялся на локте и уставился сначала вниз, на Рейна, потом через плечо — на Ланду. — Вы двое… вы сейчас спелись? — с благоговейным ужасом спросил он. — Это случайность, — отрезал Ланда. — Совпадение, — буркнул Альдо. — Вовсе нет, мон ами, это знамение. — Заткнись, Ланда. — Непременно. Штандартенфюрер снова улёгся и, кажется, на этот раз сознательно придвинулся ближе к Смитсону — просто чтобы позлить лейтенанта, который всё равно этого не видел в темноте. Но Смитсон чувствовал. Смитсон чувствовал всё. — Кстати, рядовой, — прошептал Ланда ему в самое ухо, — у белок, если мне не изменяет память, брачный сезон — два раза в год. Смитсон поперхнулся воздухом. — К чему ты это? — К тому, что если мы не прекратим обсуждать грызунов, я начну рассказывать вам про повадки брачного поведения лесных куниц, а потом показывать. А это, уверяю вас, ещё более увлекательная тема. — Умоляю, спи. — Не-е-е, проси ещё! — Ланда, спи пожалуйста! — Ладно-ладно. Я этим и занимаюсь. Через минуту Ланда снова засопел — на этот раз, кажется, с оттенком глубокого удовлетворения. Смитсон ещё долго лежал с открытыми глазами, думая что и где пошло не так.