оттепель

***

      В школе за партой сидит уже пару минут. Вчерашний день закончился очень странно для Лёши, да и в целом весь день прошел как-то непривычно. Сашино поведение полностью сбило его с толку, он вечно ловил его взгляды, но не было понятно, что в них, что это значило. Было очень некомфортно проводить время так, когда он еще одному человеку не успел открыться, а тут появился новый. Да еще и такой. Да, бить его он бы явно не стал, но даже с учетом этого, кареглазый все равно ходил с вечным напряжением от всей этой ситуации. Сначала это выглядело даже так, будто его зовут специально, чтобы сделать что-то плохое, но вскоре, когда Кореш в очередной раз увидел добрую и искреннюю улыбку Яцкевича понял, что ему доверять можно хотя-бы чуть-чуть. Хотя-бы в том, что его не отпиздят. Никогда бы в жизни не поверил, что Илья смог бы кого-то ударить. Просто в стороне стоять и говорить что-то еще ладно. Думал он об этом весь вечер, пока глаза сами по себе не закрылись, и он не уснул. В потолок смотрел, в голове прокручивал все события. И теперь, сидя за партой, он почти не верил, что вчерашнее было по-настоящему. Может, он просто придумал? Может, ему показалось? Но он помнил, как Илья смеялся, как Саша смотрел на него без злости и понимал, что это было на самом деле. А значит, сегодня Данила вернётся. И всё пойдёт по-старому. Вчерашняя прогулка была просто случайностью. Он знал это. Он не хотел надеяться, но где-то внутри, в самом глубоком месте, он надеялся. И от этого было страшнее, чем если бы он не надеялся совсем. Очень не хочется ощущать что-то новое.       Пытается ногой по полу не стучать, за дверью входной следит, кто заходит. Слова Ильи, что Данила сегодня точно должен прийти не покидали его. Даже вчера не так страшно было, как сейчас. Но неприятных лиц пока не видит, это радует Лёшу. Он выдыхает и откидывается на неудобную спинку стула, пытается успокоить сердце, что колотится невозможно, не пропуская ни одного удара. Он сидит, переваривает вчерашний день, одновременно боясь сегодняшнего. Начало вчерашнего дня по ощущениям проживает, а если он опять не придет, то опять зря только силы на эти переживания потратил. В классе шумно, все смеются, спорят и других пытаются перекричать. Пахнет свежими булочками из столовой, над которыми повариха школьная уж очень старается, и старой бумагой, которая кучами лежит в шкафах сзади, что создаёт будто бы уютную атмосферу и должно расслаблять, но Кореш не обращает на это внимания. Его взгляд то и дело возвращается к вечно открывающейся потрепанной двери. Сердце сжалось от ожидания именно Данилы, не понятно почему, он явно хочет, чтобы этот день прошёл без всяких сюрпризов. Даня же ничего ему сделает, потому что темноволосый ничего плохого ему не делал, так почему так страшно? Лёша не понимает. Пальцы нервно крутят ручку, хотя он даже не пишет ничего. Рано, до начала урока еще длинные пять минут. Напряжение во всем теле нарастает с каждой секундой, будто он ждет удара, но не знает, откуда он прилетит и куда. И вот дверь открывается в очередной раз и в класс заходит первым Илья, кидая взгляд быстрый, напуганный на последнюю парту, а следом Саша, который оживленно что-то обсуждается с Фурцевым. Кареглазый чувствует, как сердце пропускает удар и дыхание сбивается. Спрятаться куда-то захотелось или вовсе домой уйти и не появляться в этой школе больше никогда. Почему он так сильно боится. Данила глазами лениво по классу проходится, замечает испуганного Лёшу и усмехается уголком губ, продолжая беседовать с Парадеевым. Илья на место свое садится один, на последнюю парту третьего ряда. Уже непривычно стало, что никого под боком нет. Лёша на спину его смотрит, но отворачивается быстро, чтоб другие не заметили этого и не докопались лишний раз. Парни садятся на свои места, к уроку даже не готовятся, а говорить продолжают, будто не около недели не виделись, а много-много лет.       Учительница в класс заходит и следом звонок звенит, оповещая о начале урока. Женщина кладет журнал на стол и окидывает класс взглядом недовольным и быстрым, чтобы всё успокоились и наконец заметили ее присутствие. Все притихают, кто-то ещё договаривает фразу, но быстро замолкает, когда видит, что на него смотрят не очень добрым взором. Учительница за стол свой села, раскладывая все вещи, и журнал открыла, пытаясь найти нужную страницу со списком класса, перелистывая многочисленные листы почти заполненные. Лёша глаза уводит от окна, в котором опоздавшие бегут по территории, на доску смотрит и делает вид, что его очень интересует то, что говорит женщина, лишь бы не видеть его. — Так, дети, — громко говорит она, наконец находя нужное, ручку в руку берет, стучит ей по столу громко, — Давайте отметим, кого сегодня не будет.       Называет фамилии всех, удивляясь, как мало людей сегодня пришло, будто не каждый день на первом уроке происходит, доходит до надоедливой фамилии Данилы, что из чужих уст слышно каждый день по миллиону раз. Голову поднимает и смотрит на него с лёгкой усмешкой, понимая, что урок сегодня явно не будет скучным. — О, кто же это вернулся. Данила Фурцев, ты снова с нами, — улыбается наигранно, голову на руку опирает и взгляд радостный делает, посмеивается тихо, а некоторые голову поворачивает на предмет обсуждения.       Данила откидывается на спинку стула, качается на нем, улыбается, как будто ничего не произошло и руками разводит, изображая самую искреннюю радость, чтобы все поверили. В мыслях брюнет думает, чтоб тот упал наконец с этого стула и головой посильней ударился. Несколько одноклассников хихикать начинают от такого представления, а Лёша в тетрадь уткнулся, рассматривая квадратики очень интересные, чтобы никакого внимания не привлекать к себе не дай бог. — Ну а куда ж я денусь то, ну, — усмехается качок, руки на груди складывает, — соскучились тут по мне, небось. — Конечно, без тебя тихо так было, аж непривычно, — тоже усмехается учительница, будто хвалит то, что он мешает уроки ей вести, срывает вечно, а сам по предмету не делает почти ничего, — может, сейчас начнёшь ходит без прогулов и опозданий? — Обещаю, — говорил Фурцев, поднимая руки вверх показывает, что пальцы не скрестил, — исправлюсь. Вы же знаете, что я если слово даю, то исполняю все обязательно. — Ага, конечно, — Саша по плечу друга бьёт, смеясь, но лицо недовольное делает, — не верьте ему, обещает вечно что-то, а потом сидишь ждёшь непонятно чего. — Э-э, я, вообще-то, словами не раскидываюсь! — Ну-ну, кому ж верить теперь, — она недоверчиво головой качает, но решает не продолжать тему дальше и не занимать время ее драгоценного урока, — посмотрим, как ты обещаешь. Начнём урок, открывайте учебники и напомните мне, пожалуйста, на чем мы закончили?       Кто-то из одноклассников отвечает сразу, выкрикивая нужные страницы. Данила садиться ровно, но перед этим бросает взгляд мимолетный в сторону Лёши. Темноволосый чувствует это и замечает, как пальцы ручку сжимают сильнее. Дыхание переводит и продолжает в тетрадь смотреть, не показывая, что заметил взгляд. Учительница урок продолжает вести, переключается на тему, которую проходили недавно. Она объясняет что-то по математике, формулы пишет и уравнения непонятные многим в классе, графики. А Лёша по-прежнему в тетрадь смотрит на белый лист и не слышит ни слова, только гул голосов и скрип мела. Сидит и ждет чего-то. Не шевелится, будто невидимым пытается стать, чтобы никто не видел, как ему страшно. Время тянется бесконечно долго, каждая нудная секунда этого урока кажется минутой. Ладони потеть еще давно начали, но брюнет только сейчас это заметил. Ему хочется, чтобы этот урок никогда не заканчивался, ведь он прекрасно понимает, что произойдет, как только прозвенит звонок.       Но звонок все-таки звенит. Громко, резко и противно, будто специально, чтобы вывести его из этого состояния неприятного. Одноклассники сразу оживают, со стульев встают переговаривать начинают и вещи собирать, не обращают внимание на учительницу, что хотела дать еще домашнее задание. Все равно она передаст через одноклассницу, которая сидит на первой парте прям перед ней. Половины класса уже как и не было через минуту после конца урока. Лёша сидит на месте, как и сидел весь урок почти не двигаясь, на дверь смотрит, куда учительница, единственная надежда, вышла со своей стопкой бумажек, тетрадей и учебником в руках. Слышит, как надоедливые голоса одноклассников все больше отдаляются от кабинета, голову опять опускает и в тетрадь утыкается, выдыхает громко. В руке ручку сжимает и чувствует, что она влажной становится. Хочется, чтобы сейчас резко кто-то зашел и сказал, что уроки все отменяются и можно идти домой. Руками глаза потирает, что явно устали пялиться в одну точку. Сбоку слышит разговор, подслушивать хоть и плохо, но иногда все-таки надо. — Сань, че хмырь этот сидит без дела, скучно ему наверное — улыбается другу своему, разговор на другую тему сменяет быстро и незаметно, забаву свою вспоминая внезапно, — да и ручки у меня уже затекли писать, размять надо, я считаю. — Будто ты писал что-то, — хмуро проговаривает Саша, после первого урока явно захотелось больше спать, потому что монотонный голос преподавателя уж очень приятный, а голова сама тянется на парту лечь, — да не, сегодня настроение вообще не то, пусть отдыхает, — кудрявый брови хмурит и головой мотает в виде отказа, в телефон смотрит и не отрывается. Понимает, что самому близкому другу будет уж точно неприятно, если он согласится. А делать он этого не хочет. — Да ну, Сань, ты чего? — Руками разводит в стороны и лицо расстроенное строит, а Илья в это время подсаживается к ним спереди, пытаясь уловить мысль диалога чужого, — мне че, одному все делать? — Вы про что? — Яцкевич с глазами наивными говорит и ближе подвигается, руки на парту закидывает и голову на одну из них опирает, смотря то на одного, то на другого.       Лёша сидит и не хочет слышать это, вряд ли вообще кто-то захочет слушать, что его отпиздить хотят, так ещё и других подбивают на это. Каждое слово в голове откладывается и внутри все сжимается. Руки, что на парте лежат и на тетради, дрожат без остановки, но кареглазый унять пытается эту дрожь, сжимает их и разжимает. Слышит, как Илья к ним подсаживается, но чужие голоса в гул складываются и не понимает ни слова. — Да про Деревяшкина, — Фурцев к русому поворачивается и взгляд жалобный делает, словно щеночек, а ладони в жесте мольбы складывает, трясти ими начинает, — давай тогда ты со мной ручки разомнешь, пожа-алуйста.       Свою фамилию услышал и холод по груди расплывается, а сердце колотится по всему телу от напряжения. Но не поднимает головы, не хочет смотреть на них, показывать, что боится. — Не, я не выспался сегодня вообще, — отказывается русоволосый, руки под партой прячет, чтоб друг не видел переживания, не подумал ничего лишнего, — пусть сидит сегодня. — Да вы че, блять, — расстраивается сильно рукой махает на них и встает из-за парты, спиной идет в сторону Лёши, показывая двумя руками средний палец парням.       А брюнет боковым зрением это видит, глаза зажмурил на пару секунд, как будто сон пытается отогнать и сейчас откроет глаза и все будет нормально. — Ну привет, Деревяшкин, давно не виделись, да? — стул берет, который рядом стоял, садится сбоку и на парту облокачивается, глядит с улыбкой жутко наигранной, Лёше аж противно становится, когда голову в его сторону поворачивает.       Эмоции все прячет где-то внутри, слабаком не хочет казаться, хотя его и так считают таким, после того как избили пару раз. Сейчас же повернулся и молчит, ждет, пока Даня начнет говорить что-то явно неумное, главное не вывести его на злость, чтобы до худшего исхода не дошло. Оставшиеся одноклассники в кабинете затихли, от разговоров своих отвлекаются и уши греть незаметно пытаются. — Ну чего ты не разговариваешь то, а? Язык проглотил? — Улыбку еще больше натягивает и усмехается в голос, к друзьям поворачивается и видит, что Илья без улыбки смотрит, а наоборот. Но на это ему сейчас плевать, сейчас есть цель поинтереснее, как он считает. — Знаешь же, почему меня в школе не было, — руку на плечо кладет, будто бы по-дружески, но сжимать начинает, сначала несильно, а потом все больше и больше.       Брюнет опять не отвечает ничего, а он и не знает, что отвечать. Любое слово, что хочет вырваться из него к хорошему не приведет точно, а молчать тоже не выигрышный вариант. И то, и то рассердит Фурцева, что обозлен будто на все, что его окружает. Удивительно, что у него вообще друзья есть. — Отвечай давай, — подзатыльник слабый дает, на эмоции вызывает, а Лёша как девочка повестись хочет, но останавливает себя. — Не знаю, — дурочку из себя строит, прекрасно понимает все, лицо все так же держит невозмутимым. Ну или ему только кажется так.       Кореш сзади видит, как Илья жестом показывает молчать, помочь хочет хоть как-то, но Лёша понимает, что вмешиваться и заступаться за него никто не будет. Саша тоже смотрит опять своим взглядом пустым, что был тогда ночью, когда после клуба остановил его. Неужели у этих двух нет никакой жалости или чувство вины за все, что они делают? — Да ты что! Правда? — Как актер настоящий, эмоции все наигрывает сильно, но в лице резко меняется, грубым становится, руку на шею кладет и к себе подвигает, на ухо шепчет, — знаешь ты все, не придуривайся. — Так я не придуриваюсь, — вырвалось изнутри, сам не ожидал, что огрызаться начнет, холод по всему телу вместе с мурашками от шёпота прошел, неприятно так. — Точно? Не ты ли настучал на нас, ну на меня уж точно, что, ой, бедного мальчика избили, — отодвигается наконец, лицо корчит печальное, кулаками под глазами двигает, делая вид, что слезы вытирает, — будешь отвечать сейчас за это, бедный мальчик. — Так я реально не стучал, — за спиной Илья по лицу себе дает слегка, показывая, что Лёша хуйню сейчас полную сделал, а из-за того, что брюнет отвлекся на это, он совсем не заметил, что чужая большая рука уже летит в его сторону.       Кулак в челюсть прилетает, от чего в глазах потемнело чуть-чуть, а по классу звук удара разлетелся. Челюсть ноет так, что он не может сжать зубы, только открывает рот, пытаясь вдохнуть, что от шока получается сделать не с первого раза. Илья подскочил сразу со стула, будто его толкнул кто-то сильно и внезапно, но Саша оказывается намного быстрее и грубо хватает его за запястье, останавливая. Глаза поднимает на друга, губы сжимает и головой качает. Оба прекрасно понимают, что если вмешаться, то Данилу они не успокоят, а наоборот, еще и сами отхватят, а главной цели еще больше намного достанется, чем задумывалось. Илья вздыхает глубоко, на место садится и пальцы в волосы запускает, пытаясь не смотреть в ту сторону, чтобы не видеть этого ужаса. У кареглазого вкус во рту металлический появился, по языку расплываясь, и боль в виске отдает, от чего дурно становится, спрятаться хочется. — Все еще не стучал? — Данила за волосы его берет и назад тянет, лицо для себя открывает. А Кореш в запястье его вцепился ногтями до боли, выбраться пытается, чем наоборот Данилу злит еще больше, оголяя зубы, что наполовину уже в крови. — Да, — хочет показать, что уверенный сильно, но получает еще больше за свои слова. В челюсть опять прилетает, только с другой стороны уже. Виски пульсируют неприятно, до боли, а голова гудит.       Фурцев сам поднимает со стула и Лёшу за собой тянет, откидывает его с силой, от чего кареглазый падает обратно, но чуть мимо стула, задевает его бедром и на пол падает, головой об батарею ударяется. Жар от металла горячего затылком чувствует, в глазах будто телевизор старый заработал резко и звон в ушах промелькнул. Илья на месте сидеть не может, щеки изнутри и губы грызет, боясь за… друга? Знакомого. Деревяшкин на полу лежит и откашливается, улыбается сам себе от всей ситуации, что даже сделать ничего не может в ответ, взгляд поднимает на одноклассника, что напротив стоит. Встать пытается, но не получается из-за пола, что мокрым стал от ботиков одноклассников, что топтались здесь до урока. Даня наклоняется к нему, улыбается самодовольно, рассматривает парня и рад проделанной работе. Но ему недостаточно. Смотрит и ждет, пока сопротивление какое-то будет от Кореша, но не ждать он не любит. Зачем откладывать дело на потом, если это можно сделать прямо сейчас, правильно? — У бабушки я провел не два дня, а чуть больше, — в спине разгиная обратно, ногой толкая чуть бедро Лёши, — следовательно, ударов тоже должно быть чуть больше, понимаешь? Все должно быть честно, а то неправильно так.       Кореш голову опускает и усмехается, но не потому что смешно, а потому что иначе он бы закричал, пытается встать, опираясь на руки ватные, чувствуя, как холодный пол обжигает ладони, как рёбра болят при любом маленьком движении, но ногой его возвращают в то же положение на полу. Данила с размаху бьет ногой в бок Деревяшкина, резко, тяжело, от чего тот сжимается от боли, что по всему телу расползается быстро, проникая в каждый орган, заставляя дыхание застрять где-то глубоко в горле. В глазах темнеет ужасно, он слышит только собственное сердцебиение и чей-то смех вдалеке, словно из другой комнаты, а заглушает это все неприятный звон, что отключаться не позволяет. На этом он не остановился и кареглазый видит, как чужая нога подозрительно поднимается у него надо головой. Он быстро закрывает ее руками, в которые через секунду прилетает толчок. В руки, конечно, больно, но не больнее, чем в лицо. Лёша сжимает зубы, чувствуя, все ноет, но слабость не показывает. Ну или очень старается. Данила за локоть его хватает и вверх тянет, заставляя на ноги подняться, что брюнету даётся не легко, ибо голова кружится. Брюнет пошатывается, еле стоит, но Фурцев не дает ему упасть, опять за волосы его тянет, на весу держит, к себе притягивает и бьет вновь, но попадает уже в бровь. Кожа мгновенно разорвалась слегка и из раны хлынула кровь, смешиваясь с потом на лице, стекая по щеке, по подбородку и капает на недавно вымытый пол, попадая на руки Фурцева. Красная жидкость попадает в глаз, от чего тот заплывает и видит размыто, стекая на губы, придавая более металлический вкус. Данила смеется, смотря на свои красные испачканные руки, как на забаву какую-то. В глазах азарт блестит и темноволосый видит в них что-то тёмное, безумное, будто он псих настоящий и по хорошему его на лечение отправить надо. Лёша не видел смысла уворачиваться, все равно не получится. Убежать не вариант уже, ему глаза сложно держать открытыми, а тут еще и быстро передвигаться надо будет, поэтому ему оставалось только стоять и терпеть удары. Он стоит и чувствует, что его тело постепенно немеет, на ногах пытается устоять, а боль становится почти фоновой, привыкает к ней. Удары даже не считает, глаза закрывает и слышит лишь собственное дыхание, которое сбилось еще давно, а мир сужается только до звука ударов, которые стали уже безболезненными и многочисленными. Даня все также напротив стоит, а Кореш глаза прикрывает, оголяя окровавленные зубы в улыбке отчаянной, но знает, что сейчас начнется урок или Фурцев устанет и отстанет него, все станет, как и было, только лицо будет приукрашено. Он ждет. Поэтому и дождался еще одного удара в скулу. — Улыбаешься еще, значит силы принимать в лицо еще есть, — чужая улыбка еще шире становится, когда кулак лица касается, уже не так сильно, как прошлые разы, будто жалеет уже, но синяк все-таки будет, — че, пацаны, хватит ему? — К друзьям поворачивается, руки об штаны вытирает, будто только что закончил работу грязную, и довольный такой, словно ему миллионы заплатят за это. Но видит только то, как Саша отвернулся и даже не смотрит на них, а Илья будто на готове уже подбежать и помочь или Даниле или Корешу. А кому именно уже не понятно. — Ты чего такой напряженный? — Фурцев усмехается, глядя на Илью, и голос его звучит с легкой насмешкой, — думаешь, я его убью?       Илья молчит, продолжает смотреть на Лёшу, который еле стоит, на парту опирается всем весом, руку прижимает к разбитой брови. Двигаться самому страшно, не дай бог он что-то поймет и тогда пизды получат вообще все. А этого не хочется. Яцкевич ладонью машет, соглашаясь с ним, пытается выражение лица нормальным сделать. Прошлые разы он же тоже в этом учувствовал, а тут резко отказался, как и Саша. Русоволосый зубы стискивает сильно, до боли, материться про себя, помочь хочет безумно, но боится. — Да, хватит, — говорит он, старается, чтоб голос звучал не так жалко, — Ему уже достаточно, да и урок скоро начнется. — Вы реально какие-то скучные сегодня, — Гориллыч на Сашу взгляд переводит, который все еще не повернулся на них и хмыкает, — Лёшка, ну ты не надейся, что я закончил с тобой, нас ждет ещё целые две четверти вместе сидеть в классе, — к кареглазому поворачивается и по голове гладит ладонью, влажные волосы в разные стороны взъерошивая.       Данила отходит от Кореша наконец, к парте друзей подходит. — Пойдём в столовую? А то я что-то проголодался, — рукой по животу водит, театрал прям, но на него смотрит сейчас только Яцкевич, поэтому Сашу по плечу бьет, чтоб на него внимание обратили. — А? — Поворачивается Парадеев, голову поднимая. В мысли свои ушел сильно, в телефоне листая что-то чисто на автомате, даже не смотря что там, — да, пойдём. Саша телефон блокирует и встает со стула, поправляя одежду на себе. — Сейчас, только деньги возьму, догоню вас, идите пока, — говорит Илья и к парте своей идет за рюкзаком, только вид делает, словно что-то ищет, ждет, пока парни уйдут.       Качок хмыкает довольно, на Илью смотрит и молча с Сашей уходит в коридор, оставляя дверь чуть приоткрытой. Одноклассники шептаться сразу начинают, привставая со стула, чтоб посмотреть что вообще с Лешей сейчас. Голос Фурцева отдалется вместе с шагами, и в классе снова становится тише. Один парень подойти захотел, проверить, может помощь нужна, уже между парт протискиваться начинает, но видит, как Илья чуть не подбегает к Корешу, откидывая рюкзак в сторону. Подходит близко, напротив встает и в глаза пытается заглянуть еле открытые. — Сядь, — Яцкевич рукой одной стул ближе подвигает, подставляя Лёше, говорит шёпотом, — дай посмотреть.       Деревяшкин на стул медленно опускается, придерживаясь за подоконник слабо, не двигается почти, чтоб боль еще больше не ощущать. Он не понимает, что должен сейчас чувствовать. Боль, пустота или жалость к самому себе. Все смешивается в одно, уже знакомое, чувство. Илья за руку его берет, которой он бровь прикрывается и оттягивает аккуратно, смотрит на кожу, что уже начала покрываться синеватым оттенком. — Кровь уже остановилась, вроде, — проговаривает под нос, будто только для себя, но добавляет уже громче, — но синяк будет сильный. Ты как вообще? До дома дойти сможешь? — Смогу, — все, что может выдавить из себя Лёша глухим голосом. — Иди тогда домой, я скажу классной, что тебе плохо стало, чтоб без доебов было, — Илья смотрит на него, и в его глазах что-то, что он не может сказать словами. Он хлопает Лёшу по плечу, легко, почти бережно, потом отворачивается. Темноволосый наблюдает за его спиной и не знает, что чувствовать. Благодарность? Злость? Пустоту? Он не понимает, почему Илья помогает ему сейчас, если не помог тогда. Может, ему просто стыдно. Может, он боится, что Лёша расскажет. Лёша не знает. И не хочет знать.       Лёша кивает тихонько, куртку свою из чужих рук берет и натягивает не спеша, хотя стоила бы поторопиться, потому-что еще несколько ми нут и начнется урок, а встретиться лицом к лицу с учительницей не хотелось бы. Он не знает, благодарен ли Илье, или же ему все равно. Внутри все запуталось в клубок какой-то, который распутать невозможно. Рюкзак на плечо одно закидывает и к выходу идет, не попрощавшись даже. В коридоре людей мало, это и хорошо, а то становится еще больше неприятно от себя самого, когда несколько школьников глазеют на тебя, оборачиваются. Кореш на улицу выходит и холодный воздух ударяет в лицо, мгновенно пробираясь под куртку, из-за чего мурашки по всему телу быстро расползаются. Вперед идет, не оглядывается даже на дороге. Сейчас ему просто надо дойти до дома и все будет хорошо. Завтра, во второй раз, его же не станут трогать, правильно? Данила, вроде как отыгрался уже, хоть и сказал не расслабляться.       Снег хорошо так подтаял, хоть и температура особо не изменилась, по ощущениям все то же самое. На дорогах сплошной ужас происходит, машины на бешенной скорости проносятся прям по лужам грязным, опрыскивая тротуар, который и так в плачевном состоянии, где от асфальта почти ничего не осталось. Идет, под ноги смотрит иногда, чтоб обувь не испачкать в лужах. Каждый шаг отдается глухой болью во всем теле, ощущает, как кровь застывает на его лице, стягивая кожу неприятно. А руки трясутся без остановки, то ли о холода, то ли от страха, что это повториться опять. Путь до дома короткий выбрал, не как обычно, чтобы побыстрее оказаться в месте, где никого не будет. На улице бабушки, мимо проходящие, за сердце хватались, когда видели его, а женщины своим детям глаза прикрывали, шаг ускоряя, чтобы маленькие ужаса этого не видели.       Плевать, что уроки прогуляет, этого даже не заметит никто, потому что таких много. Но эти многие явно не по такой же причине пропускают. Тут, считай, уважительная причина. Одним глазом плохо видно до сих пор, размыто слегка. Деревяшкин глаз здоровый трет, моргает часто, но лучше не становится. Его избивали, конечно, раньше, в старой школе, но таких качков там и подавно не было, поэтому те удары даже сравнивать бессмысленно с сегодняшними. Завтра он так же пойдет в школу, завтра также Данила там будет. Идти никуда не хочется теперь точно. Ни домой, ни в школу, но выбора нет. Оставаться на улице тоже не хочется. До дома почти дошел, но темп шага сбавил, когда у подъезда уже был, окно своей квартиры высматривает, работает ли там свет. Видит, что не горит ничего в окне. Это заставляет его сделать последние шаги до подъезда.       Дома тихо, значит либо Дениса нет, либо он спит. Кореш, на всякий случай, тихо снимает обувь и вешает куртку и чуть ли не на носочках до своей комнаты идет, заглядывая в зал прохладный. Хотя бы окно открыл, спасибо и за это. Стол, как обычно, был весь усыпан крошками от каких-то то ли чипсов, то ли сухариков, а рядом пустые бутылки пластиковые. Вот так сложно что ли выкинуть сразу? На диване никого не оказалось, поэтому Лёша сразу направляется вглубь комнаты к шкафу, в котором хранится вся аптечка. Коробку всю берет и в комнату свою идет. Дверь за собой захлопывает и коробку на кровать ставит. Худи испачканное сразу летит на пол, вместе с джинсами. Потом постирает. В аптечке копошится, пытается найти хоть что-то, чем обработать можно. Руки дрожат до безумия. Он не знает с чего начать. В мыслях все путается. С разбитой брови? Или просто лечь и не делать ничего, само пройдет? В коробке нашел остатки перекиси и чуть-чуть ватки. Выливает на нее и прикладывает к пораненной коже. Морщится от боли, щипит невыносимо, каждое прикосновение болью отдает, но он не останавливается. Потому что знает, что если он сам себе не поможет, то не поможет никто. Не от кого ему больше ждать помощи. Он сидит на кровати, прижимая ватку к брови, и чувствует, как боль понемногу уходит, превращаясь в тупое, привычное нытьё. Он тупит в одну точку на стене и думает о том, что завтра он снова пойдёт в школу. Завтра он снова увидит Данилу. И он не знает, что будет. Он не знает, будет ли Илья рядом. Он не знает, посмотрит ли Саша на него или снова отвернётся. Он не знает ничего. И эта неизвестность его очень пугает. Протирать начинает, пытаясь корочку подсохшую убрать. Ватку убирает и в руке держит, красная вся. Кровь остановилась. Брюнет выдыхает и на кровать откидывается, перед этим коробку на пол ставит в сторону, чтоб не опрокинуть ее. В потолок смотрит, а мысли путаются, сменяют друг друга быстро, но он и не пытается их удержать, пока глаза сами по себе не закрылись. Завтра новый день, он будет сильнее. Ну или просто устанет еще сильнее.