Ближе чем сцена

      Ночь разбивалась о стёкла общежития холодным ноябрьским дождём. Хан Джисон сидел на подоконнике в своей комнате, поджав одну ногу под себя, и смотрел на мокрые фонари. В наушниках играл чей-то грустный бит — тот самый, который он крутил уже два часа, пытаясь накинуть сверху текст. Но ничего не шло. Слова застревали в горле, превращаясь в комок беспомощности. Рядом на подоконнике остывал третий за вечер стакан американо. Джисон машинально отпил — горько, холодно, мерзко. Но он всё равно глотнул. Кофе стал его единственным постоянным спутником в ночные смены. Кофе — мой друг, кофе — моя мать, кофе — мой любовник, как он иногда шутил в редкие минуты, когда у него ещё хватало сил шутить. Сегодня сил не было. — Ты опять не ложился? Голос раздался из полумрака комнаты, тихий и спокойный, без капли осуждения. Джисон вздрогнул — он так привык к одиночеству в своих размышлениях, что забывал, что живёт не один. Ли Минхо стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Свет из коридора подсвечивал его фигуру: домашняя футболка с длинным рукавом, взлохмаченные волосы, сонные, но цепкие глаза. Он смотрел на Джисона так, будто читал его как открытую книгу — и это одновременно бесило и успокаивало. — Не могу уснуть, — буркнул парень, отворачиваясь к окну. — Текст не пишется. А если я сегодня ничего не напишу, то завтра не напишу тоже. А потом никогда. — Драматично даже для тебя. Минхо прошёл в комнату, бесшумно, как кошка, за что Джисон его иногда дразнил. Он взял стакан остывшего кофе, скривился и ушёл на кухню. — Я серьёзно, — крикнул ему вслед Джисон. — У меня дедлайн. Самый сгорающий. Понимаешь? Если я не сделаю это сейчас, то… — То ты умрёшь? — Минхо вернулся со свежим стаканом горячего кофе. Второй стакан он поставил на стол для себя. — Возможно. — Тогда я сделаю тебе искусственное дыхание. Минхо опустился на край кровати Джисона, скрестив ноги. — Но сначала допей кофе и расскажи, что случилось на самом деле. Хан спрыгнул с подоконника, прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. В этой клетке он знал каждый сантиметр линолеума. Комната была маленькой: две кровати вдоль стен, два стола, заваленных ноутбуками и бумагами, гитара в углу, несколько постеров на стенах. Минхо держал свою половину в идеальном порядке — книги на полке по цветам, ручки в подставке. Половина Джисона выглядела так, будто здесь взорвалась фабрика по производству настроения. Он остановился напротив Минхо и выдохнул: — Мой отец звонил сегодня. Минхо медленно кивнул. Он знал эту историю. Джисон рассказывал отрывками, по ночам, когда темнота делала его честнее. — И? — И он сказал, что если я к лету не брошу «эту дурацкую музыку», он перестанет платить за общежитие. Сказал, что я позорю семью. Что все его друзья спрашивают, чем занимается сын, а ему стыдно отвечать. Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — И знаешь, что самое смешное? Он прав. Прав, твою мать. Потому что у меня нет ничего. Ни записей, ни концертов, ни слушателей. Я просто ору в пустоту каждую ночь, как ненормальный. Он засмеялся — резко, сухо, почти истерично. Минхо поставил свой кофе и встал. Подошёл вплотную. Джисон почувствовал запах мятного шампуня и чего-то ещё, родного, от чего хотелось закрыть глаза и просто стоять. — Ты не ненормальный. — Ты просто привык, — Джисон отступил на шаг, упрямо вскинув подбородок. — Я знаю, как я выгляжу со стороны. Рваный, злой, вечно недовольный. Я сам себя бешу. — Ты себя бесишь, — спокойно согласился тот, и Джисон на секунду замер, не ожидая такого. — Да, иногда ты невыносим. Ты забываешь есть, ты храпишь как трактор, когда засыпаешь над ноутбуком, и ты орёшь свои песни в четыре утра, хотя наверху живёт дедушка с больным сердцем. — О, чёрт, а он сегодня звонил? — виновато спросил Джисон. — Он умер в прошлом году, Хан. Ты просто забыл, что там уже год никто не живёт. Повисла тишина. А потом они оба заржали — нервно, сквозь слёзы, срывая голоса. Джисон упал на кровать лицом вниз, Минхо плюхнулся рядом, и они смеялись так, что стены тряслись. — Ты ужасный человек, — прохрипел первый вытирая глаза. — Ты первый начал про неврозы, — Минхо повернул голову к нему. Улыбка сползла с его лица, сменившись тем самым изучающим взглядом. — Но если серьёзно. Твой отец не прав. Ты не позор. Ты делаешь то, на что у большинства не хватает смелости. — Ага. А именно. Не имею запасного плана и рискую остаться на улице. — А именно живёшь по-настоящему. Джисон замолчал. Он смотрел в потолок, на котором давно облупилась краска, и думал о том, что Минхо говорит слишком правильные вещи для человека, который тоже когда-то сдался. — Ты бросил танцы, — тихо сказал он. — Почему? У тебя же талант был. — Был. Испугался. — Чего? Минхо долго молчал. Настолько долго, что Джисон уже пожалел о вопросе. Но потом парень ответил — так же тихо, почти шёпотом: — Сцены. Что на меня смотрят, оценивают. Что вдруг я недостаточно хорош. Знаешь, это чувство, когда ты выходишь, а внутри всё сжимается, и ты уже не помнишь ни движений, ни дыхания? — Знаю, — сказал Джисон. И впервые за вечер без вызова. Просто факт. Минхо сел на кровати, обхватив колени руками. — Я смотрю, как ты выходишь на свои крыши, как орёшь эти песни, как бьёшь воздух кулаками, и думаю: этот парень ничего не боится. — Боюсь, каждый раз. До дрожи. До тошноты. Но если я не выйду, я сдохну где-нибудь в офисе за экселем. И зачем тогда всё это? Он перекатился на бок и уткнулся лбом в плечо соседа. Просто потому, что очень устал держать дистанцию. — Минхо. — Мм? — Ты поэтому всё время приходишь на мои выступления? Минхо помолчал. Потом медленно, осторожно, словно боялся спугнуть, поднял руку и запустил пальцы в спутанные волосы Джисона, начав гладить. Невесомо, едва касаясь. — Я прихожу, потому что в эти моменты ты самый настоящий. Ты не притворяешься, не надеваешь маску. Ты просто кричишь, и в этом крике слышно всё, что ты прячешь днём.. И это красиво. Чертовски красиво. Джисон замер. Сердце застучало где-то в горле. Он поднял голову и посмотрел на Минхо в упор. Расстояние между ними было маленьким — ровно столько, чтобы почувствовать чужое дыхание. — Ты мне говоришь это сейчас, ночью, когда я как выжатый лимон и накачан кофеином? — тихо спросил он. — Лучше поздно, чем никогда. — Ты правда так думаешь? Или просто жалеешь меня? Минхо наклонил голову. Уголки губ чуть дрогнули. — Я никогда тебя не жалел, Хан Джисон. Я завидовал тебе. А потом он сделал то, чего Хан не ожидал. Он просто нажал пальцем на его переносицу. Легонько, по-дурацки — и сказал: — Ложись спать. Завтра у тебя дедлайн, помнишь? Джисон моргнул. Наваждение схлынуло, но где-то под рёбрами остался тёплый сгусток чего-то нового. — Ты тоже ложись, — буркнул он, отворачиваясь и зарываясь лицом в подушку. Минхо выключил свет. В темноте, через минуту, он услышал шёпот Джисона: — Спой, что ли? Тихо. — Что именно? — Всё равно. И Минхо запел. Негромко, чуть фальшивя, но чертовски искренне. Какую-то старую песню, которую они когда-то слушали вместе. Джисон закрыл глаза и почувствовал, как кусок льда в груди начал медленно таять. Он всё ещё боялся завтрашнего дня. Отца. Пустоты. Но сейчас, в этой дыре общаги, под аккомпанемент дождя и голоса Минхо, ему показалось, что всё будет не так ужасно. Может быть.