Ближе чем сцена

             Настоящее время. Суббота. 19:00. Фестиваль уличной музыки «На грани» проходил в заброшенном ДК на окраине города. Организаторы называли это место " независимой сценой", нормальные люди — просто дырой, а Джисон — своим единственным шансом. За кулисами пахло пылью, старыми занавесками и чужим потом. Хан Джисон сидел на перевёрнутом ящике, сжимая в пальцах медиатор, и пытался не дышать слишком глубоко, потому что иначе накатывала тошнота. — Ты побледнел. Ещё немного и сольёшься со стеной, — Минхо стоял напротив, прислонившись к облупленной колонне. — Это плохо. Стена и так серая. — Остроумно, — прохрипел Джисон. — У тебя припасена ещё одна шутка, или ты всё использовал? Минхо не ответил. Он подошёл ближе, опустился на корточки перед Джисоном и взял его за запястье. Пальцы были холодными и сухими — верный признак паники. — Смотри на меня, — сказал он тихо. — Не на сцену. Не на толпу. На меня. Джисон поднял глаза. Зрачки расширены, дыхание поверхностное. — Я не могу. Там человек пятьдесят. Или больше. Я их всех увижу. Они будут на меня смотреть. — И что? — Что значит «и что»?! Они будут оценивать! — Джисон. Ты уже выходил на сцену. Ты выступал в подвалах, на вокзалах перед сотнями уставших людей. Чем это отличается? — Тем, что это важно! — парень вырвал руку и вскочил. — Там меня слушали потому, что им было нечем заняться. А сюда люди пришли специально. Они ждут от меня чего-то. А если я не потяну? Если они поймут, что я… что я обычный? Он замолчал, тяжело дыша. Минхо медленно встал. — Ты не обычный, Хан. Но если хочешь быть обычным — будь. Уйди сейчас. Скажешь, что заболел. Я прикрою. — Ты не можешь так просто… — Могу. Потому что мне плевать на этот фестиваль. Мне не плевать на тебя. Тишина. Где-то за стеной ведущий объявлял следующего участника. Джисон посмотрел на свои кроссовки. Потом на Минхо. — Дай кеды. — Что? — Кеды. Свои. Взамен моих. Минхо моргнул, но не стал спорить. Сел на ящик, расшнуровал свои идеально чистые белые кеды и протянул Джисону. — Они тебе велики. — Ничего. Они чтобы я чувствовал опору. Хан Джисон надел. Встал. Сделал шаг. — такие же идеальные как и ты. — Это хорошо или плохо? — Не знаю. Но хотя бы не так страшно. Минхо взял его за плечи, развернул к выходу на сцену. — Слушай меня. Сейчас ты выйдешь. Там будет темно, свет бьёт в глаза, ты никого не увидишь. Просто ищи меня. Я буду в первом ряду. Слева. Ты меня увидишь. — А если нет? — Я там буду. Обещаю. Джисон кивнул. Выдохнул. Сделал шаг в свет. — Сцена была маленькой — просто деревянный настил, два динамика и стойка для микрофона. Джисон подошёл, поправил микрофон, посмотрел в зал. Толпа была — да, человек шестьдесят. Молодые, раскованные, с пивом и сигаретами. Кто-то крикнул: «Давай, не ссы!» Кто-то засмеялся. Он зажмурился. А потом открыл глаза и нашёл его. Минхо стоял в первом ряду, слева. Руки в карманах, взгляд спокойный, почти скучающий. Но когда их глаза встретились, он чуть кивнул — один раз, едва заметно. «Я здесь» — говорил этот кивок. «Я никуда не ушёл». Джисон улыбнулся микрофону: криво, нервно, и начал. Он играл песню, которую написал прошлой ночью, после того разговора на кровати. Она называлась «С надеждой на крылья» «Я бил кулаками те старые стены В ответ слышал лишь: «Ты никто, нет цены.» Твоим всем мечтаньям, дурацкие всем рифммам Брось это дело, живи по мотивам Серой и скучной, обычной судьбы Но я не умею, простите, не вышло Я лучше сдохну, чем буду как вы» Голос дрожал в начале, но Джисон не пытался сделать его ровным. Он пел так, как чувствовал — хрипло, надрывно, срываясь на крик в припеве. «Я выжгу себя, но ты просто знай: Когда нечем дышать — ты спасаешь как воздух Когда нету сил — то ты тянешь меня С надеждой на крылья, с тобой на пределе Плевать на их мнение, могу я летать.» В середине песни он закрыл глаза — и вдруг испугался, что, когда откроет, Минхо не будет. Открыл. Тот стоял на том же месте. Но теперь его руки не были в карманах. Он сжимал их в кулаки, и Джисон увидел, что Минхо дрожит. Не от холода. От того, что сдерживается. И Джисон понял. Он понял, что не поёт для толпы. Не для организаторов. Не для отца, который всё равно его не услышит. Он поёт для человека, который пришёл на его выступления ещё тогда, когда Джисон орал в пустоту на заржавленной лестнице. Он поёт для Минхо. Последний аккорд ударил по залу, и наступила тишина. Такая гулкая, что Джисон слышал, как бьётся сердце. А потом — овация. Не громкая, нет — так, пятьдесят человек хлопают в ладоши, кто-то свистит. Но Джисону показалось, что это самый громкий звук в его жизни. Он поклонился, отступил за кулисы и сразу упёрся в чью-то грудь. Минхо обнимал его так, будто хотел вплавить в себя. Джисон уткнулся лицом в плечо и почувствовал, что щёки мокрые — его собственные слёзы, которых он не замечал. — Ты это сделал, — прошептал Минхо в его волосы. — Ты, твою мать, это сделал. — Я их видел. Я их всех видел. — И как? — Страшно. Но когда я смотрел на тебя… — Джисон отстранился, шмыгнул носом. — Ты дрожал. — Я всегда дрожу, когда ты поёшь. Просто раньше я прятал руки в карманы. Джисон рассмеялся — сквозь слёзы, надрывно, счастливо. — Ты идиот. — Твой идиот. Они стояли за кулисами, пока за сценой объявляли следующего участника, и не шевелились. Потому что в этот момент весь мир умещался в пространстве между их грудными клетками.

***

После фестиваля они шли пешком. Ночь была холодной, но Джисон всё ещё был в кедах Минхо, а Минхо — в его кроссовках, которые жали. — Они ужасно неудобные. — Не ной. Они замолчали. Уличные фонари разгоняли тьму, но не до конца. — Минхо. — Мм? — Я посвятил тебе эту песню. Минхо остановился. Посмотрел на Джисона. Тот стоял под фонарём, рыжий от света, с растрёпанными волосами и красными глазами — уставший, счастливый и такой уязвимый, что Минхо захотелось накрыть его собой от всего мира. — Я знаю, — тихо сказал Минхо. — С первой строчки. — Откуда? — Ты пел про человека, который не даёт упасть. Это я. — Самонадеянно. — Если ты это не про меня, то поправь. Джисон шагнул ближе. Положил ладони на грудь Минхо — туда, где билось сердце. — Про тебя. Всё про тебя. И тогда Минхо сделал то, что хотел сделать ещё на крыше два года назад — мягко, почти несмело, поцеловал его. В губы. Один раз, невесомо, как вопрос. Джисон ответил — жадно, требовательно, пробуя на вкус. Когда они отстранились, Минхо прошептал: — Я буду с тобой хоть на этой грани, хоть за её пределами. — Ты уже со мной, — Джисон усмехнулся и стянул кеды. — На, забирай. А то ноги отморозишь. — Ты гений заботы. — А ты гений молчания. Мы идеальная пара. Они рассмеялись и пошли дальше — босиком по холодному асфальту, держась за руки, оставляя за спиной фестиваль, толпу, чужие голоса. Впереди была только ночь. И они. Этого все, что было важно.