Музыка для двоих

Центральная женская исправительная тюрьма штата Калифорния, Чино 07:42, вторник Холод пробрался под кожу раньше, чем страх. Эва Миллер сидела на жёстком пластиковом стуле в комнате без окон, слушая, как её собственная кровь шумит в ушах. Пахло здесь дезинфекцией, старым потом и чем-то металлическим — возможно, трубами за фальшстеной, возможно, самим зданием, пропитавшимся чужими жизнями за десятилетия работы. Она пыталась дышать ровно, но нос закладывало от едкой химии, и каждый вдох отдавался лёгкой тошнотой где-то под рёбрами. Двадцать один год. Чёрт возьми, двадцать один. На ней была серая толстовка, которую ей выдали при оформлении — слишком большая, с затяжками на манжетах, и резиновые шлёпанцы, которые натирали между пальцами. Собственную одежду — джинсы, футболку с надписью «Ramones» и потёртые конверсы — упаковали в прозрачный пакет вместе с телефоном, наушниками и единственной заколкой, которую она носила в волосах последние три года. Волосы теперь лежали на плечах тяжёлой чёрной массой, и Эва то и дело откидывала их назад привычным движением, хотя заколки уже не было. Татуировки на руках выделялись на бледной коже — переплетение шипов и цветов на левом предплечье, небольшой ключ под ключицей, видимый из-за широкого ворота толстовки, и разорванная лента на правом запястье, которую она набила себе сама в семнадцать, когда сбежала из четвёртого по счёту приёмного дома. Шрамы от самоповреждений прятались выше, там, где рукав толстовки прикрывал внутреннюю сторону локтевых сгибов — тонкие белые линии, некоторые старые, некоторые розовее, но она давно научилась не смотреть на них по утрам. — Миллер, Эва Грейс, — проговорила женщина-офицер за столом, листая пластиковую папку с такой скукой на лице, будто пересчитывала горошины. — Двадцать один год. Кража первой степени с отягчающими обстоятельствами, причинение ущерба на сумму свыше десяти тысяч долларов. Приговор: три года и восемь месяцев. Центральный приёмный пункт, затем перевод в общий корпус на минимальный уровень безопасности. Есть вопросы? Эва хотела сказать: «Да. Вы вообще слушали что-нибудь из того, что говорил мой адвокат? Вы читали протокол обыска? Там нет моих отпечатков. Вообще ни одного». Но она не сказала ничего. Потому что это не имело значения. Это никогда не имело значения — с тех пор, как в двенадцать лет она поняла, что система не работает для таких, как она. Для девочек из приютов, у которых нет денег на хорошего адвоката, нет родителей, готовых трясти судей, нет ничего, кроме собственного умения забиться в угол и переждать, пока шторм не закончится. — Нет вопросов, — сказала она ровно. Офицер подняла взгляд. Женщина лет пятидесяти, с короткими пепельными волосами и тяжёлой челюстью, посмотрела на неё с чем-то, отдалённо похожим на удивление. Обычно новенькие плачут, или злятся, или пытаются торговаться. Эта просто сидит, сложив руки на коленях, и смотрит в ответ спокойными голубыми глазами. — Хорошо, — офицер поставила подпись. — Ожидайте конвоя. Вас разместят в блоке C. — А что за блок C? — спросила Эва, просто чтобы проверить, ответят ли. — Корпус для лёгких. Там, где такие, как вы, — женщина чуть помедлила, прежде чем добавить: — Держитесь подальше от блока D. Там уже не игрушки. Дверь за офицером закрылась с глухим металлическим щелчком. Эва осталась одна. Она подтянула колени к груди — насколько позволяли пластиковые стулья, сконструированные так, чтобы на них было невозможно устроиться с комфортом, — и закрыла глаза. Тишина здесь была не такой, как снаружи. Это была тяжёлая, ватная тишина, набитая чужими мыслями и запахами, тишина места, из которого люди не выходят такими же, какими зашли. Три года и восемь месяцев, — подумала она. — Тысяча триста сорок дней. Если считать нормально, а не как в учебниках по выживанию. Она никогда не читала учебников по выживанию. Но опыт уличных драк и четырнадцать приёмных семей научили её одному: главное — не падать. Как только ты на земле, тебя затопчут. Даже если это не драка, а просто жизнь. Даже если это тюрьма, в которую ты попала из-за того, что твой бывший опекун решил, что тебя легко подставить. Сидя в этой комнате, Эва мысленно прокручивала ту ночь в ювелирном магазине, куда её попросили зайти «просто забрать забытые ключи». Камеры работали, но почему-то запись с них исчезла. Её отпечатки нашли на витрине, но не на украденных часах, хотя она клялась, что ничего не трогала. Судья, пожилой человек с брезгливой складкой у рта, даже не дал ей договорить: «Дела такого рода, знаете ли, имеют обыкновение повторяться у лиц из неблагополучной среды». Из неблагополучной среды. Она сжала челюсть так сильно, что заныли зубы. — Миллер! — рявкнули из коридора. — Выходи! Два охранника — мужчина и женщина — ждали по ту сторону двери. Мужчина был крупным, с бритой головой и тяжёлыми руками, сложенными на груди. Женщина — плотная, с коротким ёжиком рыжих волос, держалась расслабленно, но глаза у неё были быстрые, цепкие. Они отвели Эву через коридор, мимо ряда запертых дверей с маленькими зарешеченными окошками, в лифт, который пах машинным маслом, и наконец в длинную галерею, по обе стороны которой тянулись металлические решётки. — Блок C, — сказала женщина-охранник, когда они остановились перед массивной дверью с электронным замком. — Правила стандартные: подъём в шесть, отбой в десять, работа или образовательные программы — обязательно. Если заболела — медпункт в корпусе B. Если проблемы с другими заключёнными — сначала пытаешься решить сама, потом зовёшь нас. Но помни: если ты позвала охранника на разборки, ты уже проиграла. Их тут не любят. — Стукачей, — поправил её напарник, усмехаясь. — Я сказала то, что сказала, — женщина бросила на него быстрый взгляд. — Всё, Миллер. Заходи. Дверь открылась с шипением пневматики. Эва сделала шаг вперёд и остановилась. Общий зал блока C оказался просторным, с высокими потолками и большими окнами, забранными частой сеткой. Вдоль стен тянулись двухъярусные кровати, застеленные серыми одеялами. Посередине — несколько пластиковых столов, привинченных к полу. В углу — телевизор, закреплённый высоко на стене, чтобы его нельзя было разбить. В воздухе висели запахи еды, дешёвого шампуня и, странным образом, корицы. Женщины, находившиеся в зале, не обернулись к ней все сразу. Эва заметила это с холодным профессионализмом человека, который привык оценивать обстановку: четыре женщины сидели за дальним столом, играя в карты. Две стояли у окна, о чём-то перешёптываясь. Одна — высокая, мускулистая, с татуировкой в виде паука на шее — лежала на нижней койке и лениво листала книгу, но когда дверь открылась, её взгляд скользнул поверх страницы и застыл на Эве. Новенькая. Субтильная. Молодая. С татуировками, которые не были тюремными — слишком художественными, слишком сложными для кустарной иглы и туши из жженой резины. Эва чувствовала эти взгляды физически — как холодный ветер, от которого хочется запахнуть куртку. Но она не запахнулась. Она выпрямила спину, сунула руки в карманы толстовки и сделала ещё несколько шагов в зал, пока за спиной не закрылась дверь с тем же шипением. — Ну привет, — сказала женщина с пауком на шее, закрывая книгу. — А ты мелкая, как погляжу. За что? — Не убила никого, если ты об этом, — ответила Эва, останавливаясь на безопасном расстоянии — таком, чтобы не казаться ни слишком близкой, ни слишком трусливой. — Кража. — Кража, — женщина растянула слово с лёгкой насмешкой. — А по тебе не скажешь. Татуировки-то кто делал? — Я сама. В зале повисла пауза. Та, что стояла у окна, с короткими тёмными волосами и цепочкой дешёвых серёжек в ухе, тихо присвистнула. Мускулистая женщина прищурилась, словно переоценивала. — Сама? — переспросила она. — Иглой? — Иглой и тушью. Из самодельного, — Эва пожала плечами, стараясь, чтобы жест вышел небрежным. — В приюте было скучно. — В приюте, значит, — женщина откинулась на подушку. — Ладно, мелочь. Правила тут простые: не лезь не в своё дело, не воруй, не подлизывайся к надзирателям. И если ты стукачка — лучше признайся сразу. Тогда мы просто сделаем тебе больно, а не будем тратить время на выяснения. — Я не стукачка, — сказала Эва. — Я вообще не люблю разговаривать с людьми в форме. — Это умно, — женщина кивнула в сторону дальней стены, где в стеклянной будке сидел охранник — мужской силуэт, который Эва не разглядела из-за бликов. — Потому что с нашими надзирателями лучше не пересекаться. Особенно с одним. — С одним? — переспросила Эва. Но та уже снова открыла книгу, давая понять, что разговор окончен. Эва отошла к свободной койке на верхнем ярусе, возле окна. Взобралась по металлической лесенке, бросила тощее одеяло на матрас и села, подтянув колени к груди. Отсюда была видна почти вся комната — и женщины за картами, и пара у окна, и татуированная с пауком, и дверь с решёткой, и… Она взглянула в сторону стеклянной будки. Внутри сидел мужчина. Чёрные волосы, чуть длиннее, чем принято в таких местах, спадали на лоб. Он не смотрел на неё — листал какие-то бумаги, положив локти на стол, и его лицо было спокойным, почти безразличным. Но Эва почему-то задержала взгляд на его руках: длинные пальцы, аккуратные, без татуировок, с ухоженными ногтями — такие руки обычно у музыкантов или хирургов. Винсент Блэк, — прочитала она на бейдже, пристёгнутом к его форме. В этот момент он поднял голову. Их взгляды встретились сквозь стекло и решётку. Серые глаза — почти стального оттенка — смотрели на неё без всякого выражения. Не враждебно, не заинтересованно, а так, как смотрят на предмет мебели, который переместили в другое место. Просто отметили, что он есть, и вернулись к своим бумагам. Эва отвела взгляд. «Не пересекаться с надзирателями», — повторила она про себя слова мускулистой женщины. Лёгкая усмешка тронула её губы. Легко сказать. Она легла на жесткий матрас, положив одну руку под голову, и уставилась в серый потолок, испещрённый трещинами, похожими на карту неизвестной земли. Впереди были три года, восемь месяцев и тысяча триста сорок дней. И ни одного из них она не собиралась тратить на то, чтобы смотреть на надзирателей. Так она думала тогда. Винсент Блэк допил остывший кофе из пластикового стаканчика и записал последние данные в журнал наблюдений. Смена начиналась час назад, и за это время он успел проверить список новых прибывших, просмотреть их личные дела и пометить тех, кто мог доставить проблемы. Миллер, Эва Грейс. 21 год. Кража. Три года восемь месяцев. Приёмных семей — четырнадцать. Судимостей — ноль. Психологическая оценка: стабильна, но с суицидальными мыслями в анамнезе (подростковый возраст). Шрамы на руках он заметил, ещё когда она шла по коридору в сопровождении конвоя. Короткий рукав толстовки сдвинулся, когда она поправляла волосы, и Винсент успел увидеть тонкие белые линии, расходящиеся веером от локтевого сгиба. Старые, давние, но он знал этот рисунок — его оставляют люди, которым было настолько больно внутри, что приходилось делать больно снаружи, чтобы почувствовать хоть что-то. Он поморщился. Не от брезгливости — от усталости. За двенадцать лет работы в системе исправительных учреждений он видел сотни таких девушек. Молодых, напуганных, злых, сломленных или снаружи, или изнутри, или и там, и там. Некоторые из них выходили и начинали новую жизнь. Некоторые возвращались через полгода. Некоторые не выходили вообще — только в пластиковом мешке, когда товарки перегибали палку в очередном разборе. Держись подальше от блока D, — сказала офицер Монро новенькой. Винсент услышал это по рации. Блок D был не для лёгких. Там сидели те, кто убивал, насиловал, калечил. Там не было пластиковых столов и телевизора на стене — только решётки и запах страха, въевшийся в краску. Он снова взглянул в общий зал, туда, где на верхней койке, свернувшись калачиком, лежала новенькая. Её чёрные волосы разметались по серой подушке, одна рука свисала вниз, и татуировка с ключом под ключицей была видна даже отсюда. Ключ, — подумал Винсент. — Символ свободы. Или того, что её заперли. Он отставил стаканчик и вернулся к бумагам. В его правилах не было пункта «интересоваться заключёнными». Его работа заключалась в том, чтобы следить за порядком, пресекать конфликты и заполнять отчёты. Симпатия, жалость, любопытство — всё это было лишним, опасным, непрофессиональным. Он знал это лучше, чем кто-либо. Потому что четыре года назад он уже нарушил это правило. И до сих пор не мог себе этого простить. Не сейчас, — сказал он себе, проводя рукой по волосам. — Сейчас просто работа. Смена закончится через семь часов. Потом будет спортзал — беговая дорожка и жим лёжа, которые он ненавидел, но делал, потому что тело требовало поддержания формы. Потом — душ, ужин и скрипка, которую он доставал из футляра, только когда оставался один, потому что не хотел, чтобы соседи по квартире слышали, как его пальцы разучились играть «Чакона» Баха. Он вздохнул и нажал кнопку на пульте, переключая камеру наблюдения на другой сектор. За его спиной, в камере, новенькая по имени Эва Миллер закрыла глаза и, вопреки всему, уснула.