Музыка для двоих

28-й день заключения 06:00, подъём Будильником здесь был свет. Он включался ровно в шесть — резкий, белый, безжалостный, выдирающий из сна с такой физической грубостью, будто кто-то схватил тебя за шиворот. Эва уже привыкла, что просыпаться приходится мгновенно, без права на сладкие пять минут, но сегодня её вырвало из сна особенно жестоко — она снова видела приютскую спальню на двадцать человек, и голос воспитательницы, пересчитывающей головы. Она села на койке, потирая лицо ладонями. Верхний ярус давал преимущество — отсюда была видна вся камера, и никто не мог подкрасться незаметно. Но у него была и обратная сторона: если случится драка, спускаться придётся долго. За тридцать дней в блоке C Эва усвоила главное: здесь всё — расчёт. Каждый шаг, каждое слово, даже каждый взгляд должен быть выверен. Ошибка может стоить не только уважения, но и здоровья. Она спустилась вниз, стараясь не греметь металлическими перекладинами. Рядом уже суетились женщины — заправляли койки, умывались в общих раковинах вдоль стены, перебрасывались короткими фразами. Тишина в блоке была особенной: не полной, а какой-то... сжатой, как пружина. Говорили вполголоса, смеялись редко и тихо, и даже шарканье шлёпанцев казалось приглушённым. — Миллер, — окликнули её слева. Эва обернулась. У дальней раковины стояла женщина с татуировкой паука на шее — местная «смотрящая» в блоке C, как Эва успела понять. Её звали Рина, и за двадцать восемь дней Эва почти ничего о ней не узнала: сколько ей лет — непонятно, от тридцати пяти до сорока пяти, за что сидит — никто не говорил, но уважали её все. Даже охранники здоровались с ней первыми. — Иди сюда, — кивнула Рина. Эва подошла. Сердце стукнуло чаще, но она не позволила себе выдать волнение. В приютах этому учишься быстро: страх пахнет, и хищники его чуют. — Ты уже почти месяц здесь, — Рина выключила воду и повернулась к ней, вытирая руки о серое полотенце. — Смотрю на тебя. Не лезешь, не скулишь, не пытаешься подлизаться. В драку пока не вступала, но и спину не гнёшь. — Я просто живу, — ответила Эва. — Вот и молодец, — Рина усмехнулась. — Многие сначала либо боятся, либо наоборот — пытаются показать, какие они крутые. И те, и другие быстро ломаются. А ты... — она прищурилась, разглядывая Эву, — ты как будто уже знаешь, как здесь выжить. Хотя откуда? В первый раз в тюрьме, да? — В первый раз, — согласилась Эва. — Но я в детских домах выросла. Там похоже. Только еда хуже. Рина хмыкнула и отошла от раковины, жестом приглашая Эву следовать за собой. Они сели за дальний пластиковый стол, подальше от остальных. Несколько женщин бросили взгляды в их сторону, но никто не подошёл — разговор со «смотрящей» означал или защиту, или проблемы. — Раз ты такая умная, — Рина понизила голос, — давай сразу договоримся. Ты меня не боишься — и правильно. Я не трогаю тех, кто не трогает меня и моих людей. Но ты должна знать правила. Не те, что написаны в брошюре для новеньких. Настоящие. Эва кивнула, сложив руки на коленях. — Первое, — Рина загнула палец, — ты уже знаешь: не стучи. Никогда. Даже если тебя избивают. Даже если кажется, что охранник тебе поверит. Не верят. А свои запомнят навсегда. Второе: не воруй. Еда, сигареты, косметика, бритвы — неважно. Украдёшь раз — ты никто. Тебя будут иметь все, и никто не заступится. Третье: не влезай в чужие разборки. Здесь у каждой есть история. У кого-то бабки на воле, кого-то ждут дети, кто-то сидит за насилие и рад, что здесь хотя бы не стреляют. У каждой есть причины ненавидеть ту или иную. Не твоё дело — не лезь. Четвёртое: не показывай слабость. Можешь плакать в подушку ночью, когда все спят. Но при всех — держи лицо. Слёзы здесь — как кровь в воде с акулами. Привлечёшь не тех. Пятое, — Рина помедлила, — и это самое важное. Не влюбляйся в надзирателей. Эва моргнула. — Что? — Ты слышала, — Рина подалась вперёд, и татуировка паука на её шее дёрнулась, когда она напряглась. — Знаю, звучит странно. Но здесь, в бабской тюрьме, одиночество делает странные вещи. Кому-то не хватает мужского внимания. Кто-то ищет защиту. Кто-то надеется, что охранник поможет выйти досрочно или передаст весточку на волю. Это всё — ловушка. Надзиратель — не твой друг, не любовник, не спаситель. Он — часть системы. Система хочет, чтобы ты подчинялась. И если ты дашь слабину, она сожрёт тебя. — Я не собираюсь влюбляться, — спокойно сказала Эва. — Мне хватает своих проблем. — Посмотрим, — Рина откинулась на спинку стула. — А пока — иди завтракать. И, кстати, про библиотеку. Я замолвила словечко перед начальницей. Будешь помогать Мэрион — старухе из блока B. Работа спокойная, пыльная, скучная. Тебя устраивает? — Вполне, — Эва позволила себе лёгкую улыбку. — Книги хотя бы не жалуются и не бьют в ответ. — Это точно, — Рина встала, давая понять, что разговор окончен. — Иди. Библиотека 09:15 Библиотека Центральной женской исправительной тюрьмы оказалась небольшой комнатой на первом этаже корпуса B, заставленной стеллажами с потрёпанными книгами. Здесь пахло пылью, старыми страницами и ещё чем-то сладковатым — Мэрион, библиотекарша, женщина лет шестидесяти с седыми косичками и лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, тайком жевала мятные леденцы и утверждала, что это единственное, что помогает ей не сойти с ума от духоты. — Новенькая? — спросила Мэрион, когда Эва переступила порог. — Рина сказала, ты будешь помогать. Руки покажи. Эва вытянула руки ладонями вверх. Мэрион осмотрела их, хмыкнула и кивнула: — Чистые. Татуировки не в счёт. Иди вон туда, к стеллажу с детективами. Там всё перепутано — предыдущая помощница, Линда, не умела читать корешки. Расставь по алфавиту. И никакой самодеятельности: книги не прятать, страницы не вырывать, записки в них не оставлять. У нас и так каждая вторая пытается через книги передавать сообщения. — Поняла, — Эва взяла стопку книг и направилась к указанному стеллажу. Работа оказалась именно такой, как описывала Рина — монотонной, пыльной и удивительно успокаивающей. Пальцы перебирали корешки, глаза скользили по фамилиям авторов, мозг отключался от постоянного фонового напряжения. Здесь, среди книг, не нужно было следить за тем, кто смотрит, кто подходит близко, кто прячет руку в карман. Эва работала два часа, успела разобрать три полки, когда услышала за спиной шаги. — Миллер. Она обернулась. В дверях библиотеки стоял Винсент Блэк. Она видела его раньше — мельком, в общем зале, в столовой, в коридоре. Всегда на расстоянии, всегда в форме, всегда с бесстрастным лицом. Но сейчас он стоял ближе, чем обычно, и она заметила, что его серые глаза смотрят не сквозь неё, как в первый день, а прямо на неё. — Надзиратель Блэк, — кивнула она, возвращаясь к книгам. — Чем обязана? — Проверка, — он вошёл в комнату, и Эва почувствовала, как воздух стал плотнее. Не от угрозы — просто его присутствие занимало слишком много места. — Библиотека — зона с повышенным риском передачи запрещённых предметов. — Здесь только книги, — сказала Эва, не оборачиваясь. — И пыль. — И вы, — добавил он, проходя мимо неё к дальнему стеллажу. Эва замерла на секунду, потом продолжила раскладывать детективы. Он ходил между стеллажами, проверяя углы, заглядывая под полки, ведя пальцем по корешкам — будто искал что-то конкретное. Или делал вид, что ищет. Эва не могла понять. — Вы здесь новенькая, — сказал он, остановившись у окна. — Месяц, — поправила она. — Месяц, — повторил он. — Как вам у нас? Вопрос был нейтральным, даже вежливым, но Эва знала, что у надзирателей не бывает нейтральных вопросов. Всё — проверка. Всё — оценка. — Как в отеле с невыносимым сервисом, — ответила она, ставя книгу на полку. — Но кормят хотя бы три раза в день. Она ожидала, что он поморщится или сделает замечание за дерзость. Но Винсент Блэк вместо этого чуть приподнял уголок губ — не улыбка, а её тень, призрак. — Дерзость здесь не поощряется, — сказал он. — Я заметила, — Эва повернулась к нему. — Но вы спросили, я ответила. Он посмотрел на неё несколько секунд — длинных, тяжёлых, от которых захотелось отвести взгляд. Но она не отвела. В приюте её проверяли так же: смотрят, не дрогнешь ли. Она научилась не дрожать. — Продолжайте работу, — сказал он наконец и вышел из библиотеки, не обернувшись. Эва выдохнула — только когда дверь за ним закрылась. — Осторожнее с ним, — раздался голос Мэрион из-за стеллажа. — Он не такой, как другие. — В каком смысле? — спросила Эва, возвращаясь к книгам. — В прямом, — старуха высунула голову, глаза её блестели. — Другие надзиратели... они либо тупые, либо жестокие, либо и то, и другое. А этот — умный. И это страшно. — Почему страшно? — Потому что умный надзиратель всегда либо психопат, либо под прикрытием, — Мэрион понизила голос до шёпота. — А может, и то, и другое сразу. Ты не знаешь, что у него в голове. Никто не знает. Эва хмыкнула и вернулась к детективам. Но слова старухи засели где-то под рёбрами, как заноза. Столовая, обед 12:30 Шум в столовой стоял такой, что сначала закладывало уши. Металлические подносы, лязг ложек о пластиковые тарелки, гул голосов, изредка перекрываемый выкриками — «Сядь!», «Не тронь!», «Проходи!». Эва взяла поднос с раздачи — пюре с комками, серую котлету, хлеб, похожий на картон, и стакан чая. Она села за стол в углу, откуда был виден весь зал. Так она привыкла — чтобы перед глазами были все входы и выходы. Рина сидела в центре, окружённая тремя женщинами из её «команды», и ела с таким видом, будто котлета была бифштексом в дорогом ресторане. Винсент Блэк стоял у главного входа, скрестив руки на груди. Его форма сидела идеально, как сшитая на заказ — и Эва вдруг поймала себя на мысли, что замечает, как он стоит, а не то, как он смотрит по сторонам. Не влюбляйся в надзирателей, — вспомнились слова Рины. Смейся, — подумала Эва. — Я здесь не для этого. Она поднесла ложку ко рту, когда в другом конце столовой что-то пошло не так. — Ты что сказала, сука? — голос был резким, как пощёчина. — А ты не поняла? Я сказала, что ты воровка! Эва подняла голову. За столом у окна две женщины встали друг напротив друга. Одна — крупная, с короткой стрижкой и татуировкой дракона на руке. Вторая — худая, нервная, с трясущимися руками. Между ними нарастало напряжение, как перед грозой. — Я тебе сейчас покажу воровку! — крупная сделала шаг вперёд. Эва не успела моргнуть. Винсент Блэк уже был там. Он не бежал — Эва поклялась бы, что не бежал. Но расстояние в двадцать метров он преодолел за секунды, и оказался между женщинами раньше, чем они успели коснуться друг друга. Его движения были точными, почти ленивыми — он взял крупную за запястье, второй рукой упёрся в плечо нервной, оттесняя их друг от друга. — Сидеть, — сказал он. Голос был тихим. Но в столовой, где секунду назад стоял гул, вдруг стало так тихо, что Эва услышала, как капает вода из крана на раздаче. Крупная женщина замерла. Нервная опустилась на стул, как подкошенная. Винсент перевёл взгляд с одной на другую. — Ещё раз увижу — обе в карцер на неделю. Без обедов. Вопросы? Никто не ответил. Он отпустил запястье крупной, отступил на шаг и вернулся к своему месту у входа, как будто ничего не произошло. В столовой постепенно снова зашумели, но тише, чем раньше. Эва выдохнула — она даже не заметила, что задержала дыхание. — Впечатляет, да? — Рина оказалась рядом, присев на свободный стул. Её поднос с едой остался на другом столе, но она, кажется, не собиралась за ним возвращаться. — Он быстро двигается, — сказала Эва. — Не только быстро. Он никогда не бьёт, — Рина понизила голос. — Ни разу. Я здесь четыре года, перевелась из другого блока, оттуда, где надзиратели лупят почём зря. А этот — никогда. Сначала думали, он слабый. Но потом поняли: он просто умный. Он знает, что если ударит, мы поднимем бунт. Или пожалуемся выше. Вместо этого он... — она запнулась, подбирая слово, — ...присутствует. Просто стоит рядом, и от этого страшнее, чем от любого удара. Эва бросила взгляд на Винсента. Он стоял, как стоял, глядя в пространство перед собой. Но в его позе не было расслабленности. Он был как туго натянутая струна — в любой момент готовый сорваться в действие. — Здесь все думают, что он псих, — продолжала Рина. — Потому что никто не может быть таким спокойным и при этом таким... опасным. Значит, думают, он выпускает пар где-то ещё. Дома. В других блоках. Или... не знаю. Но нормальные люди так не живут. — Может, он просто хорошо делает свою работу, — заметила Эва. Рина посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты слишком умная для наивности, Миллер. Или слишком наивная для ума. Не пойму пока. Но запомни: здесь, в тюрьме, у каждого есть вторая жизнь. У заключённых — на воле. У надзирателей — дома. И если человек выбирает работу, где его каждый день ненавидят и боятся, значит, ему это зачем-то нужно. Вопрос — зачем? — Может, деньги, — пожала плечами Эва. — За такие деньги, — Рина усмехнулась, — нормальные люди идут в охранники в супермаркет. А в тюрьму идут те, кому нужна власть. Или безнаказанность. — Или и то, и другое, — тихо добавила Эва. — Или и то, и другое, — согласилась Рина. — Так что будь осторожна. Особенно с ним. Она встала и вернулась к своему столу, оставив Эву наедине с остывшим пюре и мыслями. Эва снова посмотрела на Винсента. Он стоял у входа, и его лицо ничего не выражало — ни усталости, ни злости, ни скуки. Просто... пустота. И эта пустота была страшнее любой гримасы. Может, они правы, — подумала Эва. — Может, он и правда психопат. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулось другое чувство — любопытство. Не романтическое, не опасное, а то самое, которое заставляло её в детстве разбирать будильники на запчасти, чтобы понять, как они работают. Интересно, — подумала она, — что у тебя внутри, Винсент Блэк? Она не знала тогда, что этот вопрос будет стоить ей спокойствия. Блок C, вечер 21:45, за пятнадцать минут до отбоя Эва сидела на своей верхней койке, подтянув колени к груди, и смотрела в потолок. За день она устала так, как не уставала в приюте — не физически, а морально. Постоянное напряжение, необходимость помнить о правилах, следить за каждым словом, за каждым взглядом — это выматывало. Но где-то внутри, под усталостью, росло странное чувство. Словно она нащупывала почву под ногами. Не твёрдую, нет — зыбкую, ненадёжную, но свою. Она нашла работу. Поняла, с кем можно говорить, а кого лучше обходить стороной. Выучила внутренние правила — не стучать, не воровать, не лезть не в своё дело, не показывать слабость. И про надзирателей. Не влюбляйся в надзирателей. Эва хмыкнула. Любовь была такой далёкой от реальности, какой может быть только жизнь на другой планете. В её мире выживание всегда было важнее чувств. И сейчас — тем более. Она легла, натянув одеяло до подбородка, и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Новое пюре. Новая стопка книг. Новый обход Винсента Блэка, который пройдёт мимо неё, даже не взглянув. Так она думала.