Музыка для двоих

Изолятор, камера №7 День первый — день тридцатый Время здесь текло иначе, чем в общем блоке. Там, в блоке C, дни были наполнены шумом — голосами, шагами, лязгом металла, хлопаньем дверей, криками, смехом, руганью. Даже ночью кто-то стонал во сне, кто-то ходил в туалет, кто-то перешёптывался в темноте. Тишины не было никогда. В изоляторе была только тишина. Такая плотная, что Эва начала слышать биение собственного сердца. Такая глубокая, что через неделю она различала, как тикают часы на посту Винсента — тонкий, едва уловимый звук, похожий на шаги насекомого. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Бетонная, серая, с мелкими трещинами, похожими на карту неизвестной страны. Она изучила каждую трещину, каждое пятнышко, каждую неровность. На двадцать третий день она насчитала сто сорок три трещины. На двадцать пятый — сто сорок пять. Наверное, здание дышало. Ей запрещали выходить. Даже на прогулку — в изоляторе не было прогулочного дворика. Только камера, четыре стены, кровать, стол, унитаз. И еда, которую приносили три раза в день. Винсент приносил её сам. Он ставил поднос в специальное окошко — металлическое, с задвижкой — и отходил. Потом Эва забирала еду, ела, ставила пустой поднос обратно, и он забирал его через час. Они почти не разговаривали. — Как ваше самочувствие? — спрашивал он иногда. Утром, когда приносил завтрак. Или вечером, перед отбоем. — Нормально, — отвечала она. — Раны заживают? — Да. — Врач придёт сегодня, осмотрит вас. — Хорошо. Короткие, сухие фразы. Как два робота, обменивающихся служебной информацией. Эва не знала, что он чувствует. Может быть, ничего. Может быть, он просто выполняет работу. Она уже перестала гадать, зачем он перевёл её сюда. Защита? Жалость? Чувство вины? Или просто удобство — тихая заключённая не создаёт проблем. Но иногда, когда она брала поднос и краем глаза видела его лицо в маленькое окошко, ей казалось, что он смотрит на неё иначе, чем на других. Не как на предмет мебели. Как на человека. Она отгоняла эти мысли. Слишком опасно. Рина предупреждала: не влюбляйся в надзирателей. А Эва не была влюблена. Она была просто... благодарна. И любопытна. Это не одно и то же. Врач, пожилой мужчина с добрыми глазами и холодными пальцами, приходил раз в три дня. Осматривал её ссадины, щупал рёбра, проверял палец. — Заживает, — говорил он каждый раз. — Ещё неделя — и будет как новый. Эва кивала. Она знала, что палец уже не будет как новым — он чуть изогнулся, когда срастался, и теперь слегка торчал в сторону. Маленькая, нелепая деталь, которая напоминала ей о той ночи в коридоре. О трёх женщинах. О крике, который никто не услышал. Она сжимала и разжимала кулак, смотрела на изогнутый мизинец и думала: «Я жива. Это главное». На пятнадцатый день она начала разговаривать сама с собой. Не вслух — в уме. Она перебирала воспоминания, как чётки. Детский дом. Воспитательница, которая била линейкой по рукам за то, что она плохо пишет. Приёмная семья, где отец пил и пытался залезть к ней в комнату ночью. Побег. Улица. Татуировки, которые она научилась делать, чтобы заработать на еду. Хорошие люди — редкие, как белые вороны — которые давали ей кров на пару недель, а потом исчезали. И Лена с Мишель. Две женщины, которых она никогда не видела, но которые писали ей письма, тёплые, как одеяло. Письма она перечитывала каждый день. Они лежали под подушкой, сложенные в аккуратную стопку. «Ты не одна, Эва. Теперь у тебя есть мы». Она закрывала глаза и представляла, как выглядит Лена — может быть, высокая, с яркой улыбкой. А Мишель — с карими глазами и короткими волосами. Они сидят на диване, пьют кофе и обсуждают, какую ещё передачку отправить. Эва улыбалась этим мыслям. Первый раз за долгое время. На двадцать первый день она поняла, что сходит с ума. Не по-настоящему — нет. Но ощущение было такое, будто её мозг начал плавиться от отсутствия стимулов. Она пересчитала трещины на стене, перебрала все воспоминания, перечитала письма до дыр. Ей нужно было что-то ещё. Что угодно. — Надзиратель Блэк, — позвала она, когда он принёс ужин. Винсент замер у окошка. — Да, Миллер? — Можно мне книгу? — спросила она. — Любую. Детектив, фантастику, даже телефонную книгу. Просто... что-нибудь, чтобы читать. Он помолчал. — Я посмотрю, что можно сделать, — сказал он. Это было всё. Эва не надеялась. Надзиратели не обязаны приносить книги заключённым в изолятор. Но на следующий день, когда она проснулась и подошла к окошку за завтраком, там лежала не только тарелка каши, но и тонкая потрёпанная книга. Эва взяла её дрожащими пальцами. «Над пропастью во ржи» — Джером Д. Сэлинджер. На первой странице было написано ручкой, аккуратным каллиграфическим почерком: «Чтобы не сойти с ума. В.Б.». Она прижала книгу к груди. — Спасибо, — сказала она в окошко. — Не за что, — ответил Винсент. Она прочитала книгу за день. Потом перечитала на второй день. Потом на третий — уже медленно, вдумываясь в каждую фразу. Холден Колфилд, который ненавидел фальшь и притворство, стал её лучшим другом за решёткой. Она разговаривала с ним в уме, спорила, соглашалась, смеялась над его дурацкими шляпами. На пятый день Винсент принёс ещё одну книгу — «Грозовой перевал». Эмили Бронте. — Тяжёлая, — заметил он, просовывая том в окошко. — Я люблю тяжёлое, — ответила Эва. Он чуть задержал взгляд на её лице — на секунду дольше, чем обычно. Потом ушёл. Эва читала всё. Каждую книгу, которую он приносил. Она не знала, где он их берёт — может быть, в библиотеке, может быть, приносит из дома. Но они появлялись каждые два-три дня. Разные. Толстые и тонкие. Классика и современные детективы. Даже сборник стихов — Эва не любила стихи, но прочитала и его, потому что больше нечего было делать. Чтение стало её спасением. Пока она читала, она не была в тюрьме. Она была в Йоркширских пустошах с Хитклиффом, на Манхэттене с Холденом, в Париже с горбуном. Книги стали окнами в мир, который у неё отняли. И каждый раз, открывая новую книгу и видя на первой странице ту же подпись — «В.Б.» — она чувствовала, как в груди разливается тепло. «Ты не должен, Винсент Блэк», — думала она. — «Зачем ты это делаешь?» Но ответа не было. Только книги. И тишина. И его голос по утрам: «Доброе утро, Миллер». Пост Винсента, коридор изолятора Вечер, пятница Винсент сидел в стеклянной будке, перед мониторами, и смотрел, как Эва читает. Она лежала на кровати, подогнув ноги, и водила пальцем по строчкам, шевеля губами. Как ребёнок. Как человек, который боится пропустить хотя бы слово. За месяц в изоляторе она изменилась. Не внешне — она всё так же была худой, бледной, с черными волосами, которые отросли и теперь доставали до пояса. Но в её глазах появилось что-то новое. Не спокойствие — нет. Скорее, глубина. Будто она ушла внутрь себя и нашла там комнату, о которой не знала раньше. Винсент уважал её. Он не хотел признаваться себе в этом, но это было так. За двенадцать лет работы он видел сотни заключённых, которые ломались под давлением. Которые плакали, умоляли, пытались торговаться, впадали в ярость или апатию. Эва не сделала ничего из этого. Она просто... выдерживала. Как стена, которую штурмуют, а она стоит. «Откуда в такой хрупкой девчонке столько силы?» — думал он. Сегодня у него был выходной. В восемь вечера его сменит другой надзиратель, и он сможет уйти домой. Но он не хотел уходить. Оставлять её с другим — даже на несколько часов — было неприятно. Не потому, что он не доверял коллегам. А потому, что... Он не знал почему. Винсент собрал вещи, дождался сменщика — молчаливого парня по имени Том — и вышел из тюрьмы. В машине он долго сидел, глядя на руль. Потом завёл двигатель и поехал в бар. Бар «The Rusty Nail», Лос-Анджелес 22:30 Дэн уже сидел за столиком, с кружкой пива и тарелкой луковых колец. — Ты опаздываешь, — сказал он, когда Винсент сел напротив. — Работа? — Что-то вроде, — Винсент жестом подозвал официантку. — Пиво. Тёмное. — Ты выглядишь хреново, — заметил Дэн, вглядываясь в его лицо. — Больше, чем обычно. Что случилось? — Ничего не случилось. — Винсент взял кружку, сделал большой глоток. — Всё случилось уже давно. Дэн ждал. Он умел ждать — это было его главное качество как друга. — Помнишь ту девчонку, про которую я рассказывал? — спросил Винсент. — Эва Миллер. — Та, которую подставили? — Дэн кивнул. — Лена и Мишель до сих пор ей пишут. Они в восторге от неё. — Я перевёл её в изолятор. — Винсент покрутил кружку в руках. — Её избивали женщины из блока D. Четыре месяца. Она не жаловалась, не отвечала, просто терпела. Я не мог на это смотреть. Дэн молчал. — Она сидит в одиночной камере уже месяц. Я её надсмотрщик. Приношу еду, книги, иногда говорю «доброе утро». И всё. — И? — Дэн приподнял бровь. — И я уважаю её, — сказал Винсент, глядя в кружку. — Она не ломается. Не плачет. Не жалуется. У неё нет никого на воле, кроме Лены и Мишель. Четырнадцать приёмных семей, детский дом, улица. А она держится. Знаешь, как будто... будто она уже пережила худшее и тюрьма для неё — просто ещё одна глава. Дэн откинулся на спинку стула. — Ты влюбился в неё? — спросил он прямо. — Нет, — слишком быстро ответил Винсент. — Я просто... — он запнулся. — Я не знаю, что это. — Это называется «сочувствие», — усмехнулся Дэн. — Обычно оно предшествует чему-то большему. — Не в моём положении. — А в каком твоём положении? Ты надзиратель, она заключённая. Да, это дерьмово. Но когда она выйдет... — Если выйдет, — перебил Винсент. — УДО отложили на полгода из-за той драки. А потом — неизвестно, одобрят ли. — Допустим, выйдет, — Дэн подался вперёд. — Куда она пойдёт? Ты говорил, у неё никого нет. Ни дома, ни работы, ни семьи. Вылетит из тюрьмы — и что? На улицу? В приют для бездомных? Винсент замер. Он не думал об этом. Он думал о том, как защитить её здесь, внутри. Как сделать её дни менее адскими. Как принести ещё одну книгу, чтобы она не сошла с ума. Но о том, что будет после — он не думал. — Не знаю, — сказал он тихо. — А надо бы, — Дэн допил пиво. — Если ты правда хочешь ей помочь — не только в тюрьме, но и после. Она не сможет просто выйти и начать новую жизнь. Ей нужна крыша над головой. Работа. Поддержка. Деньги, в конце концов. — Я не могу дать ей всё это, — Винсент покачал головой. — А кто может? — спросил Дэн. — Кроме тебя? Винсент не ответил. Они сидели в баре до полуночи, пили пиво и почти не разговаривали. Дэн рассказывал о своей работе, о Мишель, о том, как они хотят завести собаку, но никак не решатся. Винсент кивал, делал вид, что слушает, но думал о другом. О том, что Эве некуда будет идти. О том, что после тюрьмы её ждёт пустота. О том, что он, возможно, единственный человек, который может эту пустоту заполнить. И о том, что это неправильно. Что это запрещено. Что это разрушит его карьеру, его репутацию, его жизнь. Но когда он вернулся домой, разделся и лёг в кровать — он продолжал думать о ней. О её голубых глазах. О шрамах на руках. О том, как она улыбнулась, когда впервые увидела книгу. «Куда ты пойдёшь, Эва Миллер?» — спросил он в темноту. Ответа не было. Но он знал, что должен его найти. Изолятор, камера №7 Утро следующего дня Эва проснулась от звука задвижки. — Доброе утро, Миллер, — голос Винсента был хриплым — может быть, после бессонной ночи, а может быть, после вчерашнего пива. — Доброе утро, — ответила она, садясь на кровати. Окошко открылось, и на поднос легла новая книга — «Преступление и наказание» Достоевского. Толстая, с потрёпанной обложкой. — Тяжёлая, — заметила Эва, беря книгу. — Вам понравится, — сказал Винсент. — Там тоже есть тюрьма. И человек, который страдает за то, чего не совершал. Эва посмотрела на обложку, потом на окошко, за которым виднелся его силуэт. — Вы специально выбрали эту книгу? — спросила она. — Я не выбираю книги наугад, — ответил он. И ушёл. Эва открыла первую страницу. Там, как всегда, было написано: «В.Б.». Она провела пальцем по буквам, чувствуя лёгкое углубление, оставленное ручкой. «Винсент Блэк», — подумала она. — «Кто ты? Почему ты делаешь всё это?» Она открыла книгу и начала читать. В мире Раскольникова, Петербурга и старой процентщицы тюремные стены исчезли. Остались только слова. И странное, тёплое чувство, что по ту сторону окошка есть кто-то, кто думает о ней даже тогда, когда не должен.