Музыка для двоих

Разбирательство, первая неделя Комната для допросов пахла потом и страхом. Эва сидела на жёстком стуле напротив трёх членов дисциплинарной комиссии: начальник тюрьмы Уильямс, его заместитель — полная женщина с лицом, напоминающим хмурую сову, и представитель юридического отдела — молодой парень в очках, который всё время поправлял галстук. — Миллер, — начал Уильямс, листая её дело. — Вы утверждаете, что на вас напали три женщины из блока D. Они утверждают, что это вы спровоцировали драку и ударили первой. У нас нет камер, нет свидетелей. Что вы можете сказать в свою защиту? Эва сжала под столом здоровую руку. Левая всё ещё была в гипсе. — Зачем мне нападать на троих? — спросила она ровно. — Я подавала прошение на УДО. У меня были положительные характеристики. Я работала в библиотеке. Зачем мне рисковать всем этим, чтобы побить незнакомых женщин из другого блока? — Может быть, вы хотели показать, что вы крутая, — вставила женщина-заместитель. Эва посмотрела на неё. — Я вешу пятьдесят два килограмма. У меня сломана рука, трещина в ребре и сотрясение. Если я хотела показать, что я крутая, я выбрала очень странный способ. Заместитель не нашлась, что ответить. — Следующий, — сказал Уильямс. Разбирательство, вторая неделя В комнату вошли трое из блока D. Их имена Эва наконец узнала: Джанель, Бренда и Кристалл. Криминальные истории, которые заставили бы волосы встать дыбом, но здесь, в этой комнате, они выглядели как образцовые заключённые — аккуратные, вежливые, с опущенными глазами. — Она начала, — сказала Джанель, та самая с бритой головой и шрамом. — Мы шли из столовой, она выскочила из-за угла и ударила меня. Пришлось защищаться. — Вы утверждаете, что Миллер напала на вас первая? — переспросил юрист. — Да, сэр. Мы просто оборонялись. — Все трое? — Нас было трое, но она такая бешеная, — добавила Бренда. — Пришлось держать её, пока Джанель не позвала охрану. Эва слушала это из коридора через открытую дверь. Её руки дрожали — от злости, от бессилия, от желания ворваться и закричать: «Вы врёте!». Но она не двинулась с места. Бесполезно. Разбирательство, третья неделя — Я говорю вам, она не могла этого сделать, — Винсент стоял перед комиссией, сложив руки за спиной. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Я знаю Миллер уже больше года. Она никогда не провоцировала драки. Она тихая, замкнутая, её единственное желание — отсидеть свой срок и выйти на свободу. — Надзиратель Блэк, — Уильямс поднял бровь, — вы не кажетесь объективным. — Я объективен, сэр. Я привожу факты: её личное дело, её характеристики, её поведение в блоке. Женщины из блока D имеют приводы за насилие. У Миллер — ни одного. Кому вы поверите? — Мы не берём сторону, мы расследуем. — Тогда расследуйте честно, — Винсент выдержал паузу. — Посмотрите на неё. Она весит пятьдесят килограмм. У неё сломана рука. Три женщины с мышечной массой как у боксёров утверждают, что она напала на них первой. Вы сами в это верите? Уильямс промолчал. Винсент вышел, не дожидаясь разрешения. Разбирательство, шестая неделя Слово дали Рине. Она пришла в комиссию без страха — с прямой спиной и татуировкой паука, которая сегодня казалась особенно угрожающей. — Миллер не могла начать драку, — сказала Рина. — Я знаю её. Она умная, осторожная. Она знает, что УДО — её единственный шанс. Она бы не стала рисковать. — Вы готовы поклясться в этом под присягой? — спросил юрист. — Готова, — Рина посмотрела ему в глаза. — И ещё. В блоке C все знают, что это подстава. Эти твари из D заказали её, потому что завидовали. Ей передачку прислали, а им — нет. У неё была работа в библиотеке, а они в прачечной горбатятся. Её репутация бесила их. Вот и всё. — У вас есть доказательства? — спросила заместитель. — Доказательств нет. Но я знаю эту систему. И вы знаете. Комиссия переглянулась. Рину вывели. Разбирательство, восьмая неделя Уильямс вызвал Эву в кабинет. Она вошла, всё ещё прихрамывая — ребро болело при каждом шаге. Гипс сняли на прошлой неделе, но палец всё ещё был опухшим и синим. — Садитесь, Миллер, — Уильямс указал на стул. Она села. — Комиссия приняла решение, — он вздохнул, потирая переносицу. — Мы считаем, что недостаточно доказательств, чтобы утверждать, что вы начали драку. Эва выдохнула — но не успела обрадоваться. — Однако, — продолжил он, — инцидент был. И он влияет на вашу репутацию. Ваше прошение об УДО отклоняется. Вы сможете подать его снова через шесть месяцев. — Шесть месяцев, — повторила Эва. Голос не дрогнул, хотя внутри всё рухнуло. — Да. Если за это время не будет больше нарушений. — А если меня снова изобьют? — Тогда будут новые разбирательства. Эва посмотрела на него долгим взглядом. Она хотела сказать: «Вы же знаете, что они напали. Вы знаете, что это подстава. Но вы всё равно отбираете у меня шанс». Она не сказала ничего. — Свободны, Миллер. Она встала и вышла. В коридоре её ждал Винсент. Он стоял, прислонившись к стене, и по его лицу она поняла, что он уже всё знает. — Шесть месяцев, — сказала она, проходя мимо. — Я слышал. — Это нечестно. — Я знаю. Она остановилась и повернулась к нему. — И что мне делать? Ещё полгода терпеть, когда меня бьют? Не сопротивляться, потому что если ударю в ответ — меня посадят в карцер и УДО накроется окончательно? Винсент молчал. — Знаешь, что самое смешное? — Эва усмехнулась — криво, горько. — Я уже привыкла. В приютах было так же. Бьют — терпи. Пожалуешься — будет хуже. Разница только в том, что там я могла сбежать. А здесь — некуда. Она ушла, оставив его одного в коридоре. Винсент сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Следующие шесть месяцев Они стали адом. Не тем адом, о котором пишут в книгах — с огнём и серой. А тихим, вязким, будничным. Адом, в котором каждое утро начинается с мысли: «Сегодня меня могут избить снова». Женщины из блока D не оставили Эву в покое. Они не нападали толпой — слишком рискованно после разбирательства. Но они сделали её жизнь невыносимой иначе. В столовой кто-то «случайно» выливал на неё суп. В душе «нечаянно» толкали, так что она ударялась головой о кафель. В коридоре подставляли подножки, и она летела на бетонный пол, сдирая колени до крови. Когда Эва проходила мимо, они шептали: «Смотрите, правильная идёт. Характеристики собирать». И смеялись. Она не отвечала. Она не сопротивлялась. Даже когда Джанель поймала её в туалете и ударила головой о раковину — она не ударила в ответ. Стояла на коленях в луже воды, слушая звон в ушах, и повторяла себе: «Не отвечай. Не отвечай. Если ударишь — они докажут, что ты начала». Эва стала постоянным клиентом медблока. Лоррейн встречала её с усталой грустью. — Опять ты, — говорила она, доставая бинты. — Опять я, — отвечала Эва, садясь на койку. Синяки накладывались на синяки. Ссадины не успевали заживать. Ребро, которое треснуло в первый раз, болело постоянно — Эва подозревала, что его сломали снова, но не пошла проверять. Зачем? Всё равно ничего не изменят. В блоке C её жалели. Рина пыталась защитить, но она не могла быть рядом двадцать четыре часа в сутки. Другие женщины отворачивались — не потому, что были жестокими, а потому, что боялись. Свяжешься с Миллер — прилетит и тебе. Эва стала изгоем. Она перестала ходить в библиотеку — боялась идти через длинный коридор, где её могли подкараулить. Мэрион приносила книги в блок, но Эва почти не читала. Она просто лежала на койке, смотрела в потолок и считала дни. Сто восемьдесят дней. Она прошла семьдесят три. Потом восемьдесят. Потом сто. Каждый день был битвой за то, чтобы не сломаться. Блок C, сто двадцатый день Вечер Винсент не спал уже третью ночь. Он видел её каждый день — новую ссадину, новую царапину, новый синяк. Она не жаловалась. Ни разу. Даже когда он спрашивал прямо: «Кто это сделал?», она отвечала: «Я упала». Или: «Сама виновата». Или просто молчала. Она защищала его? Боялась, что если назовёт имена, его обвинят в фаворитизме? Или просто смирилась? Винсент сидел в своём кабинете, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, и смотрел на стену. Он вспоминал её лицо в тот день, когда она лежала в медблоке после первого избиения. Белое, измученное, но с глазами, которые не плакали. Она не плакала никогда. Даже когда думала, что никто не видит. И это было страшнее любых слёз. «Ты не можешь её спасти», — говорил голос разума. — «Ты надзиратель. Она заключённая. Всё, что ты сделаешь, будет против правил». «Тогда измени правила», — отвечал другой голос. Тот, который он обычно затыкал. Винсент встал, надел форму и пошёл к начальнику. Кабинет начальника Уильямса 23:15 — Блэк? — Уильямс поднял голову от бумаг, когда Винсент вошёл без стука. — Ты в своём уме? Уже поздно. — Я знаю, сэр. — Винсент закрыл за собой дверь. — У меня к вам разговор. — Садись. Винсент не сел. — Заключённая Миллер. Её избивают уже четыре месяца. Вы это видите. Я это вижу. Все это видят. И никто ничего не делает. — Мы проводили разбирательство, — Уильямс отложил ручку. — Решение комиссии... — Решение комиссии было ошибочным, — перебил Винсент. — Вы знаете это. Я знаю это. И она знает. Её избивают женщины из блока D, и она не может защищаться, потому что если ударит в ответ — вы посадите её в карцер и она потеряет УДО. Уильямс молчал. — Я требую перевести её в изолятор, — сказал Винсент. — Изолятор? — начальник приподнял бровь. — Ты предлагаешь посадить её в одиночную камеру? — Да. Надёжную. С камерами. Где за каждым её шагом следят. Где к ней никто не прикоснётся. — Изолятор — это наказание, Блэк. Ты хочешь наказать её за то, что она жертва? — Я хочу защитить её от тех, кто делает её жертвой. — Винсент шагнул ближе. — Она не выдержит ещё два месяца, сэр. Она сломается. Или они убьют её. Вы этого хотите? Уильямс смотрел на него долго, тяжело. — Ты слишком вовлечён, Блэк. — Возможно. — Это может стоить тебе карьеры. — Возможно, — повторил Винсент. — Но если она умрёт или покалечится в моём блоке, я не смогу с этим жить. Уильямс вздохнул. Он потёр лицо ладонями, потом снова посмотрел на Винсента. — И кто, по-твоему, будет за ней следить в изоляторе? У меня нет лишних людей. — Я, — сказал Винсент. — Я сам буду её надсмотрщиком. Пока она не сможет подать новое прошение на УДО. — Ты с ума сошёл. — Возможно, — в третий раз. — Но это единственный способ. Уильямс долго молчал. В кабинете было тихо — только гудели лампы дневного света и где-то далеко хлопала дверь. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я подпишу перевод. Но, Блэк... — он поднял палец, — если будет хоть одно нарушение с твоей стороны — хоть намёк на фаворитизм, хоть что-то, что можно истолковать как неподобающие отношения — ты улетишь с работы. И её посадят в карцер до конца срока. Понял? — Понял, — кивнул Винсент. — Свободен. Он вышел и почти бегом направился в блок C. Блок C, 23:40 Женщины уже спали, но Эва не спала — она сидела на своей койке, прижимая к животу грелку с горячей водой. Сегодня её снова ударили — в спину, когда она выходила из душа. Лопатки саднили, и каждое движение отдавалось болью. — Миллер, — голос Винсента раздался из темноты. — Вставайте. Собирайте вещи. — Что? — она непонимающе моргнула. — Вы переводитесь в изолятор. — За что? — она встала, чувствуя, как сердце ухнуло в пятки. — Я ничего не нарушала. — Это не наказание, — Винсент подошёл ближе, понижая голос так, чтобы слышала только она. — Это защита. Вас больше не будут бить. Я позабочусь об этом. Эва смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Зачем вам это? — Собирайте вещи, Миллер, — повторил он. — Времени мало. Она натянула толстовку — ту самую, подаренную Леной и Мишель — сунула ноги в кроссовки, собрала свои немногочисленные пожитки: зубную щётку, расчёску, письма от Лены и Мишель, которые хранила под подушкой. Рина проснулась от шума. — Ты куда? — спросила она хрипло. — В изолятор, — тихо ответила Эва. Рина перевела взгляд на Винсента, стоявшего в дверях. Их глаза встретились. Рина что-то поняла — Эва не знала, что именно, — но кивнула. — Держись там, — сказала она. — И не доверяй никому. — Даже ему? — спросила Эва, кивнув в сторону Винсента. — Особенно ему, — Рина закрыла глаза и отвернулась к стене. Изолятор, камера №7 00:15 Камера была маленькой — четыре шага в длину, три в ширину. Стены — голый бетон. Кровать — узкая, привинченная к полу. Стол — такой же. Унитаз и раковина без крана — вода подавалась кнопкой. Но здесь не было других заключённых. Не было Джанель, Бренды и Кристалл. Не было шепотков за спиной. Не было ударов из-за угла. Эва села на кровать, обхватив колени руками. — Вот ты какой, — прошептала она. — Изолятор. В дверь постучали — два коротких удара. — Миллер, — голос Винсента. — Вы там? — Здесь. — Завтра в шесть утра подъём. Я принесу завтрак. В камере есть кнопка вызова — если что-то нужно, нажимаете. Я буду на посту двадцать четыре часа в сутки, кроме времени, когда меня подменяют. Вопросы? — Сотни, — сказала Эва. — Но вы на них не ответите. — Попробуйте. — Зачем вы это делаете? Тишина. — Потому что это правильно, — сказал он наконец. — Спите, Миллер. Завтра будет новый день. Эва легла на жёсткий матрас, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Впервые за полгода ей не снились кошмары. Она спала спокойно, зная, что по ту сторону двери — в коридоре, за стеклянной перегородкой — сидит Винсент Блэк и смотрит на мониторы, следя за каждым её движением. «Кто ты, Винсент Блэк?» — снова подумала она перед сном. И впервые за долгое время ей показалось, что не так важен ответ, как то, что человек делает.