Музыка для двоих

Квартира Винсента, комната Эвы Вторник, 10:15 Эва сидела на кровати, сжимая в руках телефон. Экран горел, показывая переписку с Леной. Последнее сообщение содержало номер — «Майя, студия „Ink & Soul“, скажешь, что от меня». Она смотрела на цифры уже десять минут. «Позвони ей», — сказала себе. — «Ты же хотела работать. Ты же умеешь делать татуировки. Неважно, что оборудование было самодельным. Ты умеешь». Но пальцы не двигались. Страх сидел глубоко, под рёбрами. Страх, что её прошлое перекроет будущее. Что, когда Майя узнает, где она была последние полтора года, то повесит трубку. Что никто не захочет связываться с бывшей заключённой. «А если не узнает?» — подумала Эва. — «Если просто дать шанс?» Она набрала номер. — Студия «Ink & Soul», Майя слушает, — голос был низким, чуть хриплым, но приветливым. — Здравствуйте, — Эва сглотнула. — Меня зовут Эва Миллер. Лена дала ваш номер. Вы ищете тату-мастера. — А, Лена! — голос потеплел. — Да, она говорила о вас. Говорила, что вы талантливы, но у вас не было возможности работать профессионально. Вы прислали бы свои работы? Хотя бы фото. — У меня только фото старых работ, — сказала Эва. — Я делала их самодельной иглой. Качество не очень, но... — Присылайте, — перебила Майя. — Я посмотрю. И давайте встретимся в студии. Скажем, в пятницу, в два часа. Устроит? — Да, — выдохнула Эва. — Спасибо. Она сбросила вызов и откинулась на подушку. «Я сделала это». Она нашла в телефоне старые фотографии — свои татуировки на руках, несколько работ, которые делала знакомым на улице ещё до тюрьмы. Отправила их в сообщении Майе. Через час пришёл ответ: «Неплохо. Для самодельной иглы — даже очень. Жду в пятницу». Эва улыбнулась. Впервые за долгое время — широко, открыто, не боясь, что кто-то увидит. Студия «Ink & Soul», Лос-Анджелес Пятница, 14:00 Студия находилась в цокольном этаже старого здания, но внутри оказалась светлой и чистой. Белые стены, хромированные кресла, стеллажи с баночками краски, на полках — эскизы в рамках. Пахло антисептиком и латексными перчатками. Майя оказалась женщиной лет сорока, с выбритым виском, татуированными руками и серьгой в носу. Она окинула Эву быстрым взглядом — от кроссовок до косы. — Миллер? — спросила она. — Да. — Проходи, не стой в дверях. Эва шагнула внутрь. Майя жестом указала на стул и села напротив. — Лена рассказала мне о тебе, — сказала она без предисловий. — Сказала, что ты сидела. Что несправедливо. Что тебе нужен шанс. Эва напряглась. — Я не прошу поблажек, — сказала она. — Я просто хочу работать. — Это хорошо, — Майя кивнула. — Поблажек и не будет. Испытательный срок — три месяца. Будешь учиться, помогать, бить на манекенах. Первые клиенты — мои, с их согласия. Если справишься — останешься. Если нет — извини. — Я справлюсь, — сказала Эва. — Посмотрим, — Майя встала. — Пошли, покажу оборудование. Она провела Эву по студии, объясняя, какие иглы для чего используются, как стерилизовать инструменты, как работать с краской. Эва слушала, впитывая каждое слово, и внутри росло странное, давно забытое чувство — уверенность. Она могла это делать. Она умела это делать. Теперь — с правильными инструментами. — Завтра выходишь на первую смену, — сказала Майя, когда экскурсия закончилась. — Будешь наблюдать, учиться, потом попробуешь сама на искусственной коже. — Спасибо, — Эва чуть не сказала «спасибо, что дали шанс», но сдержалась. Майя усмехнулась. — Не благодари. Докажи, что я не ошиблась. Следующие недели Эва просыпалась рано, завтракала (теперь она ела по утрам — привычка, которую Винсент прививал ей каждый день) и уходила в студию. Майя оказалась строгим, но справедливым учителем. — Не так держишь иглу. — Слишком глубоко. — Линия неровная. — Ты красивая девушка, но эскиз — говно. Переделывай. Эва не обижалась. Она знала, что так она учится. Она часами рисовала эскизы — сначала простые цветы, потом сложные узоры, потом портреты. Майя давала задания, проверяла, ругалась, хвалила — редко, но метко. — У тебя есть талант, — сказала она однажды, глядя на эскиз дракона, который Эва нарисовала за ночь. — Теперь нужно отточить технику. Через месяц Майя разрешила ей сделать первую татуировку на человеке — своей знакомой, которая согласилась на маленькую звёздочку на запястье. Эва так волновалась, что руки тряслись. — Дыши, — сказала Майя, стоя за спиной. — Ты умеешь. Просто делай. Эва сделала. Звёздочка получилась идеальной — маленькой, чёрной, с ровными лучами. — Неплохо, — кивнула Майя. — Для первого раза. Клиентка улыбнулась, посмотрела на татуировку в зеркало. — Красиво, — сказала она. — Спасибо. Эва получила свои первые деньги — сорок долларов чаевых сверху оплаты студии. Она сжимала купюры в кулаке и чувствовала, как к горлу подступает ком. «Я заработала. Сама. Без тюрьмы. Без подачек». Квартира Винсента, кухня Суббота, 18:00 Эва вернулась из магазина с двумя сумками продуктов. Она долго ходила между рядами, выбирая — не самое дешёвое, но то, что любит Винсент. Куриное филе, сливки, сыр, свежие овощи, паста, зелень. И бутылка красного вина — для него. Она готовила три часа. Пальцы помнили, как держать нож, хотя в тюрьме ей не разрешали острых предметов. Она нарезала лук, чеснок, помидоры. Обжаривала курицу. Варила соус, помешивая деревянной ложкой. Пахло так, что даже соседская кошка замяукала под окном. Эва накрыла на стол — скатерть, салфетки, две тарелки, бокалы. Поставила свечу, хотя на улице ещё было светло. Когда Винсент вернулся с работы, она стояла у плиты, помешивая пасту. — Что это? — спросил он, замирая в дверях. — Ужин, — ответила она, не оборачиваясь. — Я сегодня получила свои первые деньги. За татуировку. — Поздравляю, — он снял куртку, повесил на стул. — Ты... ты сама всё это приготовила? — А кто ещё? — она усмехнулась. — У нас нет домработницы. Винсент подошёл к столу, оглядел его. — Это выглядит как в ресторане. — Я надеюсь, что на вкус будет как в ресторане, — Эва выключила плиту и поставила кастрюлю на стол. — Садись. Он сел. Эва положила ему пасту с курицей в сливочном соусе, посыпала зеленью. — Попробуй, — сказала она, садясь напротив. Винсент взял вилку, намотал пасту, отправил в рот. Жевал молча. Эва затаила дыхание. — Это... — он проглотил, посмотрел на неё. — Эва, это чертовски вкусно. — Правда? — она выдохнула, сама не замечая, что не дышала. — Правда, — он взял ещё. — Где ты научилась так готовить? — В приютах, — сказала она. — Когда воспитатели не хотели готовить, это делали старшие девочки. Мне было лет десять, когда я первый раз сварила суп на двадцать человек. Получилось жидковато, но никто не умер. Винсент усмехнулся. — Этот суп не убил бы точно. Они ели молча, но молчание было тёплым. Слышалось только позвякивание вилок и далёкий шум улицы. — Винсент, — сказала Эва, когда тарелки опустели. — М? — Спасибо, что дал мне шанс. Не тогда, в тюрьме. А здесь. В своей квартире. В своей жизни. Он отставил вилку. — Ты не должна меня благодарить. — Должна, — она посмотрела на него. — Ты единственный, кто поверил в меня. Когда никто не верил. Даже я сама иногда не верила. — Эва, — он накрыл её руку своей. Пальцы у него были тёплыми, чуть шершавыми. — Ты справилась сама. Я только дал тебе место. Всё остальное — твоё. Она смотрела на его руку, на свои пальцы под ней. Маленькие, с изогнутым мизинцем, с татуировками, с тонкими белыми шрамами. — Я никогда не думала, что буду сидеть на кухне, готовить ужин для мужчины и чувствовать себя... счастливой, — сказала она тихо. — Я не знала, что так бывает. — Бывает, — сказал Винсент. — Теперь бывает. Он убрал руку, встал, начал собирать тарелки. — Я сам помою, — сказала Эва. — Ты готовил две недели. Теперь моя очередь. — Хорошо, — он сел обратно, взял бокал с вином. Эва мыла посуду, слушая, как он пьёт вино, как ставит бокал на стол. Обычные звуки. Домашние. Такие, от которых хотелось плакать — от счастья. Она вытерла руки, повернулась к нему. — Винсент, можно тебя спросить? — Спрашивай. — Почему ты не играешь на скрипке при мне? Он замер. — Я слышала, — сказала она. — Несколько раз. Ты играешь, когда думаешь, что я сплю. Это красиво. Почему ты прячешь это? Винсент опустил глаза. — Потому что скрипка — это... это было до. До тюрьмы. До того, как я стал надзирателем. До того, как... — он замолчал. — До того, как что? — До того, как я понял, что музыка не спасёт от реальности, — сказал он. — Что есть вещи, которые нельзя сыграть. Которым нельзя дать имя. Которые просто... есть. Эва подошла к нему, села на стул рядом. — Может быть, музыка не спасает, — сказала она. — Но она делает реальность менее тяжёлой. Сыграй мне когда-нибудь. Когда захочешь. Он поднял на неё глаза. Серые, усталые, но тёплые. — Хорошо, — сказал он. — Когда-нибудь. Эва улыбнулась. Они сидели на кухне дотемна, пили вино (она — сок), говорили о книгах, о музыке, о пустяках. И когда Эва наконец пошла спать, она чувствовала, что сегодняшний день был одним из лучших в её жизни. Она заработала деньги. Она приготовила ужин. Она увидела, как Винсент улыбается — не уголками губ, а по-настоящему. «Я справлюсь», — подумала она, закрывая глаза. — «Я справлюсь со всем». Винсент сидел на кухне один, допивая вино. Он думал о ней — о том, как она стояла у плиты, сосредоточенная, с косой, упавшей на плечо. О том, как она мыла посуду и тихо напевала что-то себе под нос. О том, как сказала «сыграй мне когда-нибудь». Он встал, подошёл к шкафу, где в дальнем углу стояла скрипка. Открыл футляр. Пальцы пробежали по струнам — инструмент был расстроен. Он не стал настраивать. Просто закрыл футляр и убрал на место. «Не сейчас», — подумал он. — «Ещё не время». Но он знал, что однажды сядет напротив неё, возьмёт скрипку и сыграет всё, что не смог сказать словами. Он надеялся, что она поймёт.