Непокорённая

Тисс разглядывала его лицо — пряди волос теперь не падали на него, перехваченные императорским обручем — и тихонько вспоминала первый, так и оставшийся единственным, поцелуй, то, как он смотрел на неё в косом свете утреннего солнца, провожая в Ардзанг, как трепетно обмывал её израненные руки — покрытые золой сожалений воспоминания. И не переиграть и не вернуть, ведь Тисс и принц — император — были очень горды. Но совершенно глупое и неуместное «а если бы…» возникало само, упрямо пробивалось сквозь мысли при виде великолепно расшитого серого покрывала, под которым в камзоле с высоким воротом, призванным скрыть старания магов, лежал Фоэльх эя Эйни. Безжизненный, мёртвый. Издохший.  Слава Богам.  Смерть Фоэльха и восшествие на престол нового императора сдёрнули пелену благополучия с Ро’од: те аристократы, что прямо изъявили сомнения в непричастности Тая эя Эйни к смерти отца, выступили неприкрыто, но не успел оформиться голос недовольных, как императорский двор всколыхнуло несколько подряд прошедших казней.  Присутствовать надлежало всем, в особенности эсшайским гостям — им выделили почётное место на ложе рядом с Его Величеством. Тисс, не в силах смотреть на происходившее на арене под ними, пачкала взгляд о липкий страх с соседских лиц, не находя его лишь на одном. Даже с этого ракурса ей было видно, что остроскулое, беломраморно-строгое лицо императора было преисполнено благородного спокойствия. Заглядевшись, внутренне замирая, на алмазы в крупнозвенной цепи, Тисс подумала, что таким Тай жутко напоминал своего отца. Но только напоминал. Всё же они были совсем разными.  Его Величество отпустил всех пленных эсшайских воинов, подписал торговые соглашения, в качестве жеста доброй воли выделил весомые два миллиона золотых на восстановление разрушенных приграничных селений, расширил состав эсшайского диппредставительства. Построение мира утопало в бюрократических проволочках, отчего Тисс, хоть как-то ориентировавшуюся среди имперской знати, привлекли к дипломатическим делам. Жизнь обоих государств перекраивалась на её глазах — по всем признакам к лучшему. Но стоило хоть чуть-чуть отвлечься от работы, и душу начинала грызть бесформенная тревога.  В бешеной череде событий Тисс не заметила, что не наступили женские дни. Да и в первый ли раз: за годы недосыпа и изнурительных тренировок стабильность цикла была удивительнее его сбивчивости. К тому же непрерывный поток магии внутрь и вовне тела сбивал тонкие настройки, по которым работал мудро устроенный организм. Бездетность была участью многих чародеек.  Поэтому когда низ живота несильно потянуло и отпустило, Тисс отмахнулась от недомогания, тут же о нём позабыв. А когда распирающей болью заныла грудь, с досадой подумала, что дни скоро придут — как будто мало ей было хлопот. Но прошло три дня, пять, семь, подходила к концу вторая неделя, и при каждом посещении уборной Тисс раздражалась всё больше, а тревога выла всё громче.  И однажды вечером, раздеваясь перед зеркалом, краем глаза чародейка уловила в своём отражении что-то, что заставило её всмотреться. Это всё полумрак, дрожание свечей и пляшущие тени — они изменили её, ведь так быть не должно, так не должно было быть — проносилось в голове у Тисс, пока она приближалась к зеркалу, останавливаясь на каждом шажке, словно нужное расстояние могло стереть с её отражения эту неправильность. Чародейка замерла, уткнувшись в холодное стекло расплывшимися потемневшими сосками, на которых высоко проступали незаметные обычно бугорки, обвела взглядом синевшую под кожей грудей сетку вен. В тот момент Тисс впервые в жизни ощутила абсолютный животный страх — страх высшей пробы, на чьём фоне терялись её терзания от боязни разочаровать Короля, а давний трепет при виде драконов казался нежной детской робостью. Позже, в часы пущенных по кругу самокопаний, она размышляла, почему первым пришёл страх. Именно он, а не омерзение, не ярость.  Когда коротко блеснувшая молния догадки подпалила ей мысли, Тисс, покопошившись в своих вещах, нашла трофейный кинжал эя Клая, спустила исподнее и, полоснув по ладони, размазала по ткани кровь. Собственные запасы залечивающего раны снадобья истаяли за три дня, достать новые было хоть и не затруднительно, но подозрительно — и пусть. Пусть лучше верная своему хозяину Брунга доносила ему об этом, а не о других особенностях здоровья леди.  Тисс высматривала его всюду: в черноте осенней ночи, в улёгшихся по углам тенях, в полумраке Гнезда — теперь всё носило оттиск въедливого страха. В памяти ворошился рассказ Лаимир, вытряхивал в мысли скользкое: он почует, он узнает, он поймёт. Он убьёт. Сосредотачивая в себе всю стойкость, какую только могла наскрести, в редкие встречи с императором Тисс смотрела на него соскальзывающим взглядом, и нос щекотал несуществующий запах крови, а уши закладывало той самой тишиной.  Разодрать брюхо для него ведь совсем не сложно, верно? Пробраться сквозь белёсые петли кишечника к матке — не изменившейся ещё совсем, размером с яйцо — сплющить и раздавить, как гнилую смокву. Много было бы крови? Или — или! — сделать всё самой? Не было ничего сложного: в арсенале нашлись бы нужные травы, дальше дело лишь за правильным исполнением муторного последовательного рецепта. А вдруг осложнения? Тисс знала о неудачах не полностью очистившихся женщин — даже лекарям не всегда удавалось спасти их.  Попасться имперскому лекарю — попасться ему. Боги, нет!.. Каждый день в Ро’од туже затягивал петлю на шее, и выбора у неё не оставалось. Незамутнённый кусочек здравого сознания твердил: не верь, не обольщайся, признаться своим же — запродать себя, вручить Эсшаю козырь. От предательского и во всём правого внутреннего голоса сводило скулы. Но у Тисс не оставалось выбора — одна надежда. Она пошла к Веллоре.  Леди эя Эменлия знала правду о принце и императоре, а ещё была очень умна. К счастью ли, к сожалению ли — пыталась угадать Тисс, пока осознание услышанного стремительно выбеливало лицо напротив.  — Боги, Тисс… — просипела Веллора, стиснув её пальцы. На чародейку дыхнуло невыносимой жалостью.  Уголки губ разошлись вразнобой, смяли лицо в гримасу:  — Вот, извлекла выгоду.  Лишь Боги знали, какими словами леди эя Эменлия просила за чародейку, но в тот же вечер ей было велено готовить дракона к вылету: она должна была вернуть в Эсшай Его Высочество Миарласа и сама остаться там.  — Эсшайскому дракону место в Эсшае, — размеренно проговорила Веллора на прощании. Его Величество Тай согласно кивнул.  Нариальм водил хвостом из стороны в сторону, и скрежет чешуи о камень проезжался по ушам, пока Тисс, смирно выпрямившись, стояла напротив императора и леди эя Эменлия. Было раннее осеннее утро — можно было допустить, что чародейку мелко колотило от холода.  Тай эя Эйни прощался с ней витиевато и пространно, прибавив напоследок: — Надеюсь увидеть вас снова, леди эя Вэдтри.  Неверный луч прятавшегося за горами и облаками солнца мигнул, и Тисс показалось, что на мгновение глаза императора от века до века заполонила густая чернота.  Ночь растекалась с востока, съедая леса, земли водопадов, дворец, темноту, имперцев, императора, и Нариальм летел в объятия благословенного света запада. Мыслям Тисс было где развернуться — по эсшайским просторам, расстилавшимся под драконьим крылом — и чем дальше за спинами оставался зубчатый частокол гор, тем шире думалось Тисс.  Однажды на коротком привале Его Высочество в своей излюбленной манере отметил: он надеется, что её рассеянность никак не отразится на качестве полёта. Однако вместо гордости в непонятливо глянувших на него глазах он увидел жалящую беспомощность, мягкотелую и слепую, как у новорождённого животного, и замолк, и до самого прибытия в столицу общался с чародейкой лишь при необходимости.  Отстояв официальную встречу и распорядившись насчёт Нариальма, Тисс забилась в полумрак родного алькова в каком была нижнем платье, закуталась в покрывало. Понимание того, в чём нужно было признаться королю, ошпаривало всё внутри горячей кислотой.  Представшая перед Его Величеством Тисс была очень бледна. Поверх бледности на щёки и шею ей легли лихорадочные пятна, лоб пылал. А Тисс несло: так удивительно легко сходили с губ слова её рассказа об императорских покоях, о своём согласии, об утреннем визите принца — чародейка умолчала лишь о поцелуе, ужине и том затоптанном и нерождённом, что промелькнуло между ней и Таем эя Эйни. Зачем Его Величеству было знать об этом? На ней и так клейма некуда ставить.  Губы и глаза сухо пекло, когда она закончила, замерев в провале тишины под внимательным взглядом Короля. Тёплая твёрдая ладонь Аирдаля легла ей на голову.  — Бедное дитя. — Король привлёк к себе никак не ожидавшую того Тисс. — Бедное, невинное дитя.  Всё, о чём думалось чародейке, прижавшейся щекой к прохладной, сияющей небесной голубизной ткани, — как неловко было бы запачкать одежды короля. Тисс беззвучно приоткрыла рот — забитый нос уже не мог дышать. Голос Аирдаля тихо рокотал под ухом, как шелест моря: — Не бойся ничего, Тисс. Ты дома здесь. И ты сама будешь решать. Я приму и помогу тебе в любом твоём решении. — Он повторил с нажимом: — В любом.  Тисс разревелась в голос.  Королева Канниэль и принцесса Лаимир, в обществе друг друга раздувавшие кобровые капюшоны, проявили разительное единодушие в отношении Тисс. Когда чародейка, сгорая от стыда, по приказу же Её Высочества посвятила её в некоторые… детали, пришедшийся в ответ изгиб брови получился фирменно-семейным, отвратительно похожим: — Мой отец никогда не принуждает… — Лаимир вздёрнула подбородок, поджала губы и исправилась: — Не принуждал женщин к близости. Так что вы, милая Тисс, звучите неубедительно.  Канниэль явилась в покои Тисс совершенно неожиданно, во время единственного с возвращения в Эсшай занятия, которое занимало чародейку, — мертвенного лежания на кровати. Тисс вскочила, ударившись о царгу, едва ли не потеряла равновесие, завалившись вперёд, но наконец встала, сложив перед собой руки — широкие рукава занавесили живот. Её Величество коротко и остро глянула на ладони чародейки так, будто она прикрывала ими готовый разорваться гнойный нарыв.  — Насколько я помню, ты была фавориткой принца. — Презрение на лице королевы зазмеилось, извернувшись издевательской усмешкой, когда она выплюнула: — Решила действовать наверняка? Тисс не покидала своих покоев, не делала ни одного лишнего движения — ей казалось, что от одного её касания или взгляда эльф ли, растение ли, комната, вещь — что угодно станет испоганенным: не хотелось выходить в сад — его благоухающий воздух отравится её смрадом, цветы завянут, не моглось выйти в свет или в город — для любого встречного она хуже прокажённой, нельзя было окунуться в тёплое ещё море — в воду из пор просочится трупная гниль, которую она привезла с собой. Ведь он гнил — гнил, гнил, гнил! — в роскошном саркофаге в семейной усыпальнице. Его жрали черви. Его семя росло в ней.  Тисс помнила ту ночь, воссоздала посекундно, разложила, как её на алых простынях раскладывала венценосная мразь: сначала на четвереньках, дважды на спине, буравя её лицо взглядом, последний раз снова сзади. Тисс приказывала себе помнить каждый толчок, каждую похабщину, движения пальцев в липкой смеси её соков и его семени, тошнотворный отклик собственного тела.  И всё же подспудно, под слоями благопристойного самобичевания крылось оно — убогое облегчение от того, что они спаслись. Когда это чувство стало перекрикивать всё остальное, смахивая на счёт раз призванные чародейкой воспоминания, Тисс опять принялась перебирать в голове методы. Здесь это удалось бы, здесь безопасно, здесь ей помогут со всем. Студенистая закорючка с четверть её ладони в бахроме оболочек — вот и всё. Надо было решаться. Решаться надо было, но чем дольше думала Тисс, представляя себе методы, тем хлеще ей сдавливало горло, мешая дышать, и заканчивалось всё сдавленными слезами, выплаканными в прижатые к груди коленки.  И в памяти долгим эхом билось императорское «казнить». Тисс проклинала его. Тисс ненавидела его истовой ненавистью. Тисс желала бы, чтобы он, тиран, насильник, правитель убийц, отец отцеубийцы, умирал своей жалкой смертью тысячи и тысячи раз.  Тисс убила бы его сама за то унизительное, удавливающее её бессилие, которое она познала из-за него — за упрямую и бескомпромиссную невозможность убить.