Любовь в тишине эха

В конце концов, Маша не выдержала. Тяжелое, давящее молчание стало невыносимым. Она резко откинула одеяло, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не привлечь внимания Виталика, который все еще лежал неподвижно. Каждое движение давалось ей с трудом, словно воздух стал плотнее, а тело — свинцовым. Вставая с кровати, она на мгновение пошатнулась, ощущая слабость в ногах, но быстро пришла в себя. Ей не хотелось даже дышать полной грудью, чтобы не нарушить эту мертвую тишину. Быстро натянув халат, Маша поспешила выйти из спальни. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, который для нее прозвучал как выстрел. Она не хотела даже оглядываться, чтобы не увидеть его, чтобы не столкнуться с тем немым укором, который, как ей казалось, исходил от него. Внутри все еще пульсировала острая боль, смешанная с глубокой усталостью. Вся эта ситуация выматывала ее до предела, лишая последних сил. Она механически выполнила утренние ритуалы: умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя тяжесть ночи, почистила зубы, не глядя на свое отражение в зеркале. Кофе она не заваривала, ей казалось, что его аромат лишь подчеркнет пустоту. После всех этих автоматических действий, которые не принесли ни малейшего облегчения, Маша прошла в гостиную и опустилась на диван. Она хотела отвлечься, найти хоть какую-то опору, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Включить телевизор? Взять книгу? Свернуться калачиком и попытаться уснуть? Ничего не выходило. Мысли роились в голове, как стая потревоженных птиц, не давая покоя. Каждая клеточка ее тела была напряжена, ожидая чего-то, чего-то неизбежного и неприятного. И самым страшным было то, что Виталик, находясь всего лишь в нескольких метрах от нее, в спальне, все равно ощущался как источник этого удушающего давления. Она не видела его, не слышала его, но чувствовала его присутствие всем своим телом. Казалось, что от него исходят невидимые волны напряжения, которые пронизывают стены, заполняют собой пространство и сдавливают ей грудь. Это было как невидимый пресс, который медленно, но верно лишал ее возможности дышать. Ей хотелось кричать, бежать, куда угодно, лишь бы избавиться от этого ощущения, но она оставалась сидеть, парализованная болью и страхом. В потоке своих невысказанных мыслей Маша стремительно неслась к краю. Каждое воспоминание о вчерашнем дне, о их молчании, о его холодном взгляде, о её собственных резких словах, которые она не могла взять обратно, оборачивалось тугим узлом в груди. Она перебирала в уме все свои ошибки, промахи, додумывала его реакции, представляла самые худшие сценарии. «Что, если это конец? Что, если он никогда не простит? Или я никогда не смогу простить себя?» — шептал внутренний голос, подбрасывая новые дрова в костер её паники. Воздух в легких становился все более разреженным, сердце забилось в бешеном ритме, отзываясь тупой болью в висках. Руки слегка задрожали, на лбу выступила испарина. Комната начала плыть перед глазами, а стены словно сжимались, угрожая раздавить её. Ещё немного, и она сорвется, захлебнется в этой волне отчаяния, не сможет сделать вдох. Паническая атака подступала, настойчиво стучась в дверь её рассудка. Но в самый последний момент, когда уже казалось, что нет выхода, Маша резко взяла себя в руки. Нет. Не сейчас. Нельзя позволять этому поглотить себя. Она стиснула зубы, глубоко вдохнула, задержала дыхание на несколько секунд, а потом медленно, через сжатые губы, выдохнула. Раз. Два. Три. Её взгляд зацепился за старую фотографию на полке — их с Виталиком, еще счастливых, беззаботных. Это не помогло. Она закрыла глаза и начала считать до десяти, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом. И тогда в её мыслях, словно спасательный круг, всплыл образ Макса. Театр. Его спектакль. Эта мысль, подобно глотку свежего воздуха, чуть ослабила удушающую хватку тревоги. Ей казалось, что этот поход, эта встреча с ним, пусть и непрямая, обязательно «починит» её. Даже если они не обменяются ни словом, даже если их взгляды не пересекутся в темноте зала, просто увидеть его, почувствовать его присутствие в одном пространстве, будет достаточно. Это принесет ей облегчение, успокоение, какое-то подобие мира, которого она так отчаянно жаждала.

***

Дни после этого тянулись бесконечно долго, каждый из них был серым и неотличимым от предыдущего. Напряжение в доме никуда не уходило, оно висело в воздухе, густое и осязаемое, словно плотный туман. Маша и Виталик разговаривали лишь по необходимости, обмениваясь короткими, отстраненными фразами о быте, избегая любой темы, которая могла бы привести к новому конфликту или, что еще страшнее, к полному молчанию. Каждая их встреча на кухне, каждый взгляд, брошенный мельком, был наполнен невысказанными обидами и ощущением безысходности. Ситуация не отпускала, словно невидимая цепь, сковавшая их обоих. Наконец, настал тот день — день спектакля. Сроки поджимали, и Маша чувствовала странную смесь облегчения и новой тревоги. Она тянула до последнего, не решаясь сказать Виталику. И только когда она уже стояла в прихожей, натягивая пальто, почти перед самым выходом, еле слышно произнесла: — Я сегодня в театр. Виталик обернулся от окна, где он стоял, безучастно глядя на улицу. Он знал. Он чувствовал, что она пойдет, и, возможно, давно уже смирился с этим. Ему не нужно было объяснять, куда именно и зачем. Он лишь слегка кивнул, изображая спокойствие, которого, Маша знала, в нем сейчас не было. — Хорошо, – тихо ответил он. — Я отвезу тебя.

***

Через несколько минут Виталик уже сидел за рулем, а Маша — на пассажирском сиденье. Поездка до театра была такой же молчаливой и напряженной, как и все их последние дни. Она смотрела в окно, он — на дорогу. Возле театра он припарковался, заглушил мотор. — Я подожду, – сказал он, когда Маша потянулась к ручке двери. Она лишь коротко взглянула на него, не пытаясь спорить или благодарить. Он не уезжал. Просто сидел в машине, погруженный в свои мысли, в ожидании. Внутри машины царила все та же давящая тишина, но теперь она казалась еще тяжелее. Виталик, уловив тонкое движение Маши, когда она потянулась к ручке двери, решил предпринять последнюю, нелепую попытку пробить эту стену. Он откашлялся, нервно постучал пальцами по рулю, а затем произнес, голос его прозвучал неестественно громко в маленьком пространстве салона: — Ты…ты не голодна? Может, что-то взять? Или…может, после спектакля посидим где-нибудь? Его слова повисли в воздухе, не находя ответа. Маша даже не повернула головы. Она лишь смотрела прямо перед собой, на неоновые вывески вечернего города, отражающиеся в стекле. Она молчала. Ни единого звука, ни малейшего движения, которое могло бы быть истолковано как ответ. Он сдался. Вздохнул, отвернулся и уставился на приборную панель, где мерно горели контрольные лампочки. Маша, наконец, открыла дверцу. Весна уже ощущалась в воздухе, хоть и не было еще по-настоящему жарко. Она накинула легкое пальто кремового цвета поверх своего наряда, который, как она знала, ей безумно шел. Черный костюм, идеально скроенный: брюки клеш мягко струились от бедра, удлиняя ноги, а облегающая кофта подчеркивала изящные изгибы фигуры. Ее светлые волосы, слегка завитые в естественные кудри, рассыпались по плечам, создавая нежный контраст с темной тканью. Этот образ был одновременно строгим и чувственным, элегантным и манящим, он придавал ей уверенности, которой так не хватало в последнее время. Она чувствовала себя почти неуязвимой, почти готовой к любой встрече. Выходя из машины, она бросила на Виталика скованный, короткий взгляд и почти прошептала: — Пока.

***

Она шла, чувствуя на себе его взгляд, ощущая пустоту в животе и странное смешение чувств. Внутри нее бушевал целый вихрь. Она так долго ждала этой встречи, этого момента, когда сможет наконец-то увидеть Макса, хотя бы из темноты зрительного зала, хотя бы на сцене. Это было её маленькое тайное спасение. И, что ещё более волнительно, он обещал встретить её на служебном входе. Она повернула за угол здания театра, туда, где обычно располагался служебный вход, скрытый от глаз публики. И вот он. Макс. Он стоял там, под тусклым фонарем, спиной к ней, и его фигура, знакомая до мельчайших изгибов, заставила её замереть. В руке у него была сигарета, от которой тонкой струйкой вился дым в вечернем воздухе. Он курил. Маша нахмурилась. Она знала, что он курит. Эта маленькая, деталь почему-то кольнула ее. Макс медленно повернул голову, словно почувствовав её присутствие. В тусклом свете фонаря его глаза моментально нашли её, и по его лицу расплылась теплая, искренняя улыбка, которая стёрла все следы усталости и напряжения. Он даже не успел докурить сигарету — она замерла между его пальцами. С широкой улыбкой, полной нежности и радости узнавания, он сделал шаг навстречу, одновременно протягивая к ней руки, открывая их для объятий. И Маша почти кинулась к нему. Секунда колебания, вызванная лишь внутренним оцепенением, но это было лишь мгновение. Ей не нужно было думать, не нужно было взвешивать, что правильно, а что нет. Сейчас она просто чувствовала. Она безумно нуждалась в этом. Нуждалась в его тепле, в его присутствии, в ощущении, что кто-то рядом, кто может обнять её и хоть на мгновение избавить от этой гнетущей боли и одиночества, которое душило её последнее время. Это была потребность, глубокая, почти физическая, потребность в тепле, в понимании, в убежище, которого ей так катастрофически не хватало. Она просто хотела почувствовать себя в безопасности, и только он мог дать ей это ощущение сейчас. Макс крепко прижал её к себе, его руки обхватили её талию, и она ощутила тепло его тела, запах. На секунду она просто уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая его аромат. — Маша! — выдохнул он прямо ей в волосы, и в этом единственном слове было столько искренней радости, облегчения и нежности, что у неё перехватило дыхание. Он немного отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, но его руки всё ещё крепко держали её. — Боже, как я рад тебя видеть! Ты пришла! Его взгляд пробежал по её лицу, по волосам, по элегантному костюму, и на мгновение в нём промелькнула лёгкая тревога. Он тут же нахмурился. — Всё хорошо? Ты как-то… – он не закончил фразу, лишь провел большим пальцем по её щеке, стирая невидимую печаль. — Что-то случилось? Маша почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Как объяснить ему этот вихрь чувств, эту пустоту, которая вдруг начала отступать? Она лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос дрогнет. И тут Макс снова улыбнулся: — А знаешь…ты безумно красивая сегодня. Просто невероятная. Идеально тебе идет этот костюм. Хотя тебе всё идет. Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Маша почувствовала, как по её щекам разливается жар, а сердце забилось чаще. Она смутилась. До такой степени, что захотелось отвести взгляд, спрятаться от его пристального, такого откровенного внимания. Она давно не слышала таких комплиментов, таких искренних, не продиктованных вежливостью или привычкой. От Виталика она слышала их редко, а если и слышала, то они звучали как-то отстраненно, походя. Она опустила ресницы, ощущая приятное покалывание по всему телу. Ей так нравилось это ощущение — быть увиденной, быть оцененной, быть желанной. Она наконец подняла глаза, пытаясь найти в его взгляде хоть каплю насмешки, но там было только тепло. Она позволила себе улыбнуться в ответ, хрупко и робко, но эта улыбка была самой настоящей за долгое время.

***

Макс, всё ещё придерживая её за локоть, повел Машу сквозь боковой вход театра. Шум улицы мгновенно сменился приглушенным гулом фойе, запахом старого дерева, бархата и театральной пудры. Его рука на её спине была легкой, но твердой, направляя её по лабиринту коридоров, мимо других актеров, спешащих на сцену, и суетящихся работников. — Я…я думала, я буду где-то в зале, – прошептала Маша, озираясь по сторонам. — У меня есть кое-что получше. Я подумал…тебе понравится больше. Он провел её по узкой лестнице, обитой красным ковром, затем толкнул тяжелую деревянную дверь, и они оказались в небольшой, уютной ложе, скрытой от основного зала за ажурной решеткой. Отсюда открывался великолепный вид на сцену, но при этом сама ложа была почти невидима для зрителей в партере. — Здесь никто не будет отвлекать, – тихо сказал Макс, его взгляд на мгновение задержался на её лице, прежде чем он снова улыбнулся. — Я должен идти. Через несколько минут начнется. Тебе понравится.

Его глаза, казалось, говорили:

«Здесь ты будешь только для меня».

Это место, выбранное им, словно было специально создано для неё, для их двоих. Он хотел спрятать её, сохранить этот момент, эту её красоту только для себя, для своих глаз, чтобы другие не смели даже взглянуть. И ей это нравилось. Нравилась эта почти собственническая нежность, это желание оберегать. Маша села в кресло, ощущая себя необыкновенно, словно принцесса в своей тайной башне, откуда она могла наблюдать за миром. Зал постепенно заполнялся, гасли огни, и под музыку поднялся занавес. Спектакль начался. Макс появился на сцене, и Маша почти физически ощутила, как её сердце пропустило удар. Он был в своей стихии, полностью преобразившийся, с невероятной энергией и статью. И Макс не солгал. Почти постоянно, в редкие паузы между диалогами, во время своих выходов, даже когда его персонаж обращался к публике, его взгляд, словно невольно, скользил вверх. Туда, где она сидела, в темную, скрытую ложу. И каждый раз он находил её. Их глаза встречались через толщу воздуха, через свет софитов и декораций. Это были лишь мгновения, но в них было столько силы, столько невысказанных слов. Маша ловила его взгляд и отвечала ему своей улыбкой. Она была в восторге от его игры, от магии театра, но больше всего — от этой невидимой нити, которая тянулась от сцены прямо к ней.

Она чувствовала себя особенной, единственной, для кого он играл сегодня.

Искреннее счастье расцвело в её душе, изгоняя последние тени тревоги и грусти. Она смотрела на него, и мир вокруг сузился до сцены и его сияющих глаз, которые снова и снова искали её в полумраке ложи. Маша, прислонившись к мягкой обивке кресла, зачарованно следила за каждым движением Макса на сцене. Его голос, полный страсти и силы, эхом отдавался в зале, его жесты были точны и выразительны, а взгляд, каждый раз, когда он находил её в ложе, заставлял её сердце трепетать. Она смеялась вместе с ним, когда его персонаж шутил, замирала в напряжении в драматические моменты, и ощущала, как по коже пробегают мурашки от его искренности. Было так хорошо, так спокойно и радостно на душе, что на какой-то удивительный момент она полностью забыла о Виталике. Все тревоги, связанные с их отношениями, с его отстраненностью, с собственным чувством вины и непонятной пустоты, растворились в волшебстве сцены. Она была здесь и сейчас, погруженная в спектакль, в игру Макса, в эту особую, только им двоим понятную связь, которая витала в воздухе. Она дышала полной грудью, и этот воздух казался чистым и легким, как после грозы. В такие моменты ей казалось, что она снова обрела себя, ту Машу, которая когда-то знала, как быть счастливой. Но эта идиллия, это блаженное забвение было лишь мимолетным. Как тень, скользнувшая по солнечному лучу, мысль о Виталике вернулась, отбрасывая прохладу на её пылкую душу. Неожиданно, без видимой причины, она почувствовала знакомый узел.. Чувство долга, невысказанных обязательств, которые она так долго несла, снова накрыло её. Она не могла полностью расслабиться. Как будто невидимые цепи тянули её назад, не давая целиком отдаться этому новому, зарождающемуся чувству. Она ведь была с ним. Была его. И хотя Виталик в последнее время вел себя так, что заставлял её чувствовать себя одинокой и ненужной, чувство, что она «обязана» ему, никуда не исчезало. Она продолжала смотреть на сцену, ловить взгляды Макса, но где-то глубоко внутри уже зашевелилось беспокойство, омрачающее её восторг. Спектакль приближался к финалу. Когда Макс в последний раз взглянул на неё, его глаза горели особенным огнем, смесью триумфа, облегчения и нежности. Она мягко, почти незаметно, кивнула ему, и в ответ получила такую широкую, искреннюю улыбку, что на мгновение забыла обо всём на свете. Она знала. Чувствовала каждой клеточкой, что они обязательно поговорят после спектакля. Обсудят увиденное, пережитое. Возможно, не только это. Но сейчас ей нужно было немного времени. Она не стала сразу спускаться, дождавшись, пока зал опустеет, а суета утихнет. Лишь когда голоса в фойе стали отдаленными, а стук каблуков стих, она вышла из ложи. Её сердце колотилось в предвкушении, но и с примесью той самой тревоги, которая не давала ей покоя. Маша уже стояла в дверях, чтобы спуститься по узкой лестнице и подойти к гримеркам, как вдруг, словно по наитию, почувствовала движение. Макс. Он, разобравшись со всем необходимым на сцене, даже не спешил переодеваться. В костюме своего персонажа и сияющими глазами, он почти побежал к ней. — Манечка! — Его голос был полон радости и нетерпения. Он остановился прямо перед ней, слегка запыхавшийся, его грудь вздымалась от недавней игры и быстрого бега. Он протянул к ней руки, словно хотел обнять, но остановился, лишь слегка коснувшись её предплечий. — Как тебе? Всё понравилось? — Макс! — Выдохнула она, слегка отпрянув от его прикосновения, но тут же мягко улыбнувшись. Его энергия, его свет, казалось, обволакивали её, и на секунду она снова почувствовала себя беззаботной. — Ты был...невероятен. Просто невероятен. — Она заговорила быстро, пытаясь вместить все переполнявшие её эмоции. — Спектакль потрясающий, но твоя игра…Боже, Макс, я…я дышать забывала. Настолько искренне, настолько живо. Каждая эмоция, каждый жест… — Она сделала паузу, пытаясь подобрать слова, но только покачала головой, показывая, что их недостаточно. — Это было волшебно. Правда. Спасибо тебе. Лицо Макса расцвело еще сильнее, если это было возможно. Его глаза блестели от удовольствия, и он чуть сжал её предплечья. — Манечка, это лучшая награда. Лучше аплодисментов, лучше букетов. — Он посмотрел на неё с такой откровенной нежностью, что у Маши внутри всё сжалось. Ей захотелось прижаться к нему, раствориться в этом моменте, но что-то удерживало. Тонкая, невидимая, но прочная нить, тянущаяся к Виталику, к нерешенным вопросам, к чувству долга. — Я так старался сегодня, — продолжил он, не замечая её легкой задумчивости, увлеченный своим восторгом. — Знаешь, когда видел тебя там, в ложе…я чувствовал себя по-особому. Как будто играл только для тебя одной. В такие моменты всё становится на свои места, понимаешь? И текст, и движения…всё льётся само собой. Маша кивнула, но её улыбка стала чуть менее лучистой. Он играл для нее одной… А она? Она позволяла себе наслаждаться, забывать обо всем, когда была здесь, в этом зале, под его взглядом. Но теперь, когда свет погас, реальность начинала подбираться ближе. Макс наклонился ближе, его взгляд стал более серьезным. Он явно почувствовал едва уловимую перемену в её настроении. — Маш, ты в порядке? — Его голос стал мягче. — Ты какая-то..задумчивая. — Да. Да, конечно. Просто спектакль оставил такое сильное впечатление. И ты…ты так хорош. — Она снова попыталась улыбнуться, но это вышло уже не так искренне. Внутри всё сильнее нарастало чувство вины. — Я очень рада, что пришла. Он нежно погладил её руку, и это прикосновение пронзило её до самого сердца. Ей было так хорошо рядом с ним, так легко. И именно эта легкость пугала её, напоминая о тяжести, которая была у неё с Виталиком. — Я тоже очень рад, что ты здесь, Манечка, — прошептал Макс. — Очень. Мне кажется, нам нужно поговорить. Давай… давай пойдем куда-нибудь? Я сейчас быстро переоденусь, пять минут! Или…может, просто прогуляемся немного? Маша, немного отстранившись от его руки, вдруг почувствовала потребность в свежем воздухе, в каком-то пространстве, где можно было бы вдохнуть полной грудью, а не задыхаться от невысказанных эмоций и гнетущих мыслей. — Давай, — сказала она, её голос был тише, чем обычно, но решительным. — Давай поговорим там, где ты меня встретил, когда я пришла. У служебного выхода. Мне нужно немного воздуха. Макс мгновенно понял. Он не стал настаивать на другом месте, не задавал лишних вопросов. — Хорошо, Манечка, — кивнул он, его рука снова чуть коснулась её локтя.

***

Они спускались по узким служебным лестницам, минуя громоздкие декорации, коробки с реквизитом, полумрак закулисья, где еще витал запах грима и старого бархата. Для Маши каждый шаг был попыткой ускользнуть от этой «духоты» — не физической, а эмоциональной. От давящего ощущения неизбежности разговора, от собственной нерешительности, от контраста между легкостью, которую дарил Макс, и тяжестью её реальной жизни.

***

Когда они наконец выбрались на улицу, вечерний воздух, прохладный и свежий, обволок их, принеся желанное облегчение. Макс остановился, прислонившись к стене, и жестом пригласил Машу встать рядом. — Ну вот, — тихо сказал он, его голос был глубже в этой ночной тишине. Он повернулся к ней, и его глаза, привыкшие к театральному свету, теперь сияли в полумраке, отражая слабый свет фонаря. — Мы здесь. Что-то случилось, Маш? Ты изменилась с того момента, последней нашей встречи. Неужели я…я так сильно тебя напугал своим спектаклем? Маша покачала головой, отводя взгляд. Она пыталась собраться, чтобы сохранить видимость спокойствия, но каждый её жест выдавал внутреннее смятение. — Нет, Макс. Что ты. Спектакль… спектакль был потрясающий. Я же сказала. Ты был великолепен, — слова вылетали почти механически, как заученный текст. — Просто очень много впечатлений. И…я немного устала. Всё в порядке. Правда. Она попыталась выдавить улыбку, но это получилось слабо и неубедительно. Он знал её слишком хорошо, чтобы поверить в эту отговорку. Его рука осторожно легла на её плечо, чуть сжимая. — Манечка, ты же знаешь, что не можешь мне врать, — мягко произнес он, его голос был полон нежности. — Я же вижу, что не всё в порядке. Ты же не «немного устала». И это не просто впечатления от спектакля. — И потом, — продолжил Макс, и её сердце пропустило удар. — Утром, тогда, когда ты мне позвонила, ты была очень… взволнована. А потом расплакалась. Я слышал это. Я очень переживал из-за этого. Что случилось, Маш? Что тебя так сильно расстроило тогда? И что происходит сейчас? Пожалуйста, скажи мне. Маша уже открыла рот, чтобы что-то сказать, чтобы наконец-то выплеснуть все, что копилось внутри, но в этот момент её телефон предательски завибрировал в кармане пальто. Звук был тихим, но в оглушительной тишине переулка он прозвучал как выстрел. Она достала телефон. На экране высветилось имя: «Виталик». Сердце её сжалось. Она бросила быстрый, почти извиняющийся взгляд на Макса, а затем резко смахнула вызов, сбрасывая его. Макс наблюдал за ней. Он увидел это имя, заметил её мгновенную реакцию. Он видел, как её плечи напряглись, а губы скривились в горькой гримасе. — Маш, — снова тихо произнес он, его голос был полон беспокойства. — Точно всё хорошо? Маша выдавила из себя нелепую, натянутую улыбку. — Да, — прозвучало неубедительно. — Всё в порядке. Но телефон снова зазвонил, настойчивее, требовательнее. На этот раз Маша не стала сбрасывать. Она глубоко вдохнула и поднесла трубку к уху. — Да? — её голос был едва слышен, на грани шепота. В трубке послышался сухой, нетерпеливый голос Виталика: — Маш, я жду. Ты там закончила? Мы едем домой? Маша закрыла глаза на секунду, втягивая воздух. Макс стоял рядом, его присутствие было ощутимо, но он не вмешивался, лишь внимательно смотрел на неё. — Да, — ответила она в трубку, её голос дрогнул. — Иду. Она резко отключила вызов, не дожидаясь ответа, и опустила руку с телефоном. — Прости, Макс… — начала она, и её голос был полон такой искренней боли, что Макс почувствовал, как у него что-то сжалось внутри. — Я очень хочу тебе всё рассказать, но я не могу..пока не могу. Ты очень хороший. И прежде чем он успел что-либо ответить, она порывисто шагнула к нему и обняла. Он крепко прижал её к себе, чувствуя её дрожь, и опустил голову, невесомо целуя её в макушку, в мягкие волосы, пахнущие чем-то сладким и родным. — Машунь, — прошептал он ей в волосы, крепче обнимая. — Ты всегда можешь мне написать, позвонить. Всегда. Я приеду, примчусь и отвечу. Что бы ни случилось, ты знаешь. Я буду ждать. В тот самый момент, когда Макс произносил эти слова, когда Маша всем своим телом прижималась к нему, пытаясь удержать ускользающее тепло, откуда-то из темноты, где они стояли, раздался резкий хлопок автомобильной двери. Ни Макс, ни Маша не успели отреагировать. Фигура Виталика возникла так внезапно, словно он материализовался из теней. Он, очевидно, не просто ждал в машине; он вышел за ней, за Машей, и эта сцена их объятий, нежного прощания Макса, снова ударила по нему с чудовищной силой. Макс почувствовал, как крепкая хватка, сжимающая Машу, внезапно ослабла, когда чья-то рука, жесткая и незваная, вцепилась в её локоть. С таким резким движением Виталик отдернул Машу от Макса, буквально вырвав её из его объятий. Это произошло так стремительно, что Маша вскрикнула от неожиданности и боли, её тело дернулось, а равновесие пошатнулось. И снова, как в тот раз, после окончания съемок «Склифа», Макс был свидетелем этой сцены. Дежавю ударило его, оставив в горле горький привкус. Он видел, как Виталик, не обращая внимания ни на него, ни на её тихий возглас, потянул Машу за собой, будто неодушевленный предмет, лишь бы она не стояла рядом с Максом.