Последний причал

Тот же день. Апрель 2004 года. Чуть позже. *** Они пришли не сговариваясь — будто что-то позвало их. Будто Хан позвал. Или Чонин. Или просто — память, которая не даёт забыть, даже когда проходят годы. Каждый из них в это утро проснулся с одним и тем же чувством: сегодня нужно идти. Феликс — отложил смену в кафе. Чанбин — отменил встречу. Сынмин — вышел из дома без куртки, хотя было холодно. Хёнджин — закрыл блокнот, который рисовал последние три часа, и понял: не то. Не то место. Не то время. Надо на холм. Крис сидел за рулём своей старой машины, смотрел на дорогу и вдруг, без всякой причины, свернул не на трассу, а на просёлок — туда, где когда-то была больница Жизнь. Они не договаривались. Они просто пришли. Все, кроме Минхо. Минхо был уже там — но ушёл. Оставил под деревом яблоко, письмо и свою хромую тень. Он не мог смотреть, как цветы падают на траву. Не мог видеть эту красоту — потому что Хан её не видел. *** Феликс пришёл первым. Он нёс печенье в старой потрёпанной сумке, которую когда-то украл из больничной прачечной. Сумка была грязной, с дырой в углу, и на ней всё ещё виднелось пятно от того самого кекса — того самого, который они пекли на день рождения Хана. Чанбин тогда съел половину теста, и Хан смеялся. Смеялся так, что потом закашлялся. А Феликс испугался. А Хан сказал: «Не бойся, я просто смеюсь. Это не больно». Феликс шёл медленно — не потому, что устал, а потому, что боялся. Боялся увидеть яблоню в цвету. Боялся, что не выдержит. Боялся, что сломается — как тогда, в больнице, когда Хан умирал, а он ничего не мог сделать, только сидеть рядом и плакать. — Ты обещал улыбаться, — сказал он себе, поднимаясь на холм. — Ты обещал. Он поставил сумку на траву, сел рядом — прямо на землю, не подстилая куртку, — и долго смотрел на яблоню. Цветы падали на его веснушчатое лицо, на рыжие волосы (волосы снова отросли — густые, живые, как тогда, до болезни), на плечи. Один лепесток упал на раскрытую ладонь — белый, почти прозрачный, с розовой прожилкой. — Привет, Хан, — сказал он, и голос его дрогнул. — Смотри, зацвела. Ты говорил, что дождёшься. Четыре года. Четыре года, Хан. Я считал. Он замолчал. В горле стоял ком — твёрдый, горячий, почти живой. — Ты обещал, что будешь там. И ты там. Я знаю. Я чувствую. Он развернул печенье — аккуратно, чтобы не рассыпать. Оно было домашним, с шоколадной крошкой — такое Хан любил больше всего. Феликс пёк его всю ночь. Не спал, месил тесто, плакал в миску, вытирал слёзы рукавом и снова месил. — Это тебе. Чанбин ругался, но отдал. Он теперь всегда отдаёт. Говорит: «Хан бы хотел». Мы часто тебя вспоминаем. По вечерам, когда пьём чай. Сынмин говорит: «Интересно, а Хан сейчас смеётся над нами?» Я отвечаю: «Наверное. Он всегда смеялся, когда мы делали глупости». Помнишь, как ты назвал меня «солнышко»? Я тогда разревелся, как девчонка. А ты сказал: «Не плачь, солнышко, а то дождь будет». И я засмеялся. Он замолчал. Слёзы катились по щекам, падали на печенье, на траву, на руки. Он не вытирал их. Пусть. — Знаешь, я выжил. Чудо, да? Врачи говорят — ремиссия. Я говорю — ты попросил там, наверху. Спасибо. Я не хотел умирать. Не только потому, что страшно. А потому, что обещал тебе улыбаться. Даже когда больно. Я улыбаюсь. Каждый день. Иногда — через силу. Иногда — когда внутри всё плачет. Но улыбаюсь. Как ты просил. Он отломил кусочек печенья и положил под дерево — рядом с яблоком, которое оставил Минхо. Яблоко было красным, крупным, но уже начинало увядать — лежало на солнце, и кожура стала мягкой. — Это тебе. Надеюсь, там, где ты, есть печенье. И чай. И тепло. И чтобы никто не болел. И чтобы ты был счастлив. Ты заслужил, Хан. Больше всех. Он откинулся на спину, раскинул руки в стороны — так же, как когда-то на холме, в тот первый день большой прогулки, когда Чонин был жив, когда Хан ещё смеялся по-настоящему. Смотрел на небо — синее, чистое, бесконечное. На облака — белые, пушистые, похожие на те, что рисовал Хёнджин. — Помнишь тот день? — спросил он у неба. — Мы катались на тележках. Чонин был в третьей. Он улыбался. А потом… потом он упал. А ты… ты держал меня за руку, когда я плакал. Ты сказал: «Он не замёрз. Он ушёл в тепло». Я тогда не понял. А теперь понял. Он закрыл глаза. — Я скучаю, Хан. Очень. Но я живу. Как ты и просил. *** Они пришли вместе — как всегда, держась за руки. Чанбин шёл чуть впереди, будто защищая Сынмина от ветра, хотя ветер был тёплым и ласковым. Сынмин — худой, бледный, с красными глазами (он опять не спал ночью — всё думал, всё вспоминал) — шёл следом, сжимая пальцы Чанбина так крепко, будто боялся упасть. — Тише, — сказал Чанбин, когда они поднялись на холм. — Мы пришли. Сынмин остановился, перевёл дух — сердце колотилось где-то в горле, хотя болезнь давно отступила. Отступила, но оставила след — тот самый страх, который не уходит, даже когда врачи говорят «ремиссия». Страх, что завтра всё вернётся. Что он не проснётся. Что Чанбин останется один. — Дерево красивое, — сказал он, разглядывая цветы. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Он бы обрадовался. — Он радуется, — ответил Чанбин. — Смотри, как цветёт. Как тогда, в наших мечтах. — Помнишь, как мы сажали его? — Сынмин улыбнулся — грустно, но тепло. — Ночью. Тайком. Минхо ногу сломал, чтобы вернуться. Идиот. — Все мы были идиотами, — Чанбин вздохнул. — Но это было лучшее время в моей жизни. Даже с болью. Даже со страхом. Даже с потерями. — Лучшее время, — согласился Сынмин. — Потому что мы были вместе. Они замолчали. Чанбин обнял Сынмина за плечи, притянул к себе — как делал каждый вечер, когда они засыпали. Сынмин положил голову ему на плечо и закрыл глаза. Цветы падали на них — белые, нежные, как память. — Знаешь, я боялся умирать, — сказал Сынмин тихо. — Не столько из-за смерти, сколько из-за того, что оставлю тебя одного. Я представлял, как ты сидишь на кухне, ешь печенье и плачешь. А я не могу вытереть твои слёзы. Не могу сказать: «Всё будет хорошо». — Я бы не плакал, — сказал Чанбин. Но голос его дрожал. — Врал бы. Ты плачешь. Ты всегда плакал. Просто прятался. — Заткнись. — Видишь? — Сынмин усмехнулся. — Ты не меняешься. — А зачем? Тебе же нравится. Сынмин не ответил. Он смотрел на яблоню и видел в её цветах лица тех, кого уже нет. Чонина — маленького, рыжего, с зайцем в руках. Хана — колючего, неудобного, но такого родного. — Скучаю, — прошептал он. — По обоим. — Я тоже, — Чанбин сжал его плечо. — Но мы живы. И это — лучшая память, которую мы можем им подарить. Они сидели молча — долго, очень долго. Сынмин думал о том, как Хан поддерживал его, когда он раскрыл правду о болезни. Как сказал: «Мы все здесь умираем. Одни быстрее, другие медленнее. Но мы живы сейчас. И это главное». Как тогда, в палате 183, Чанбин впервые взял его за руку — и не отпустил до сих пор. Чанбин думал о том, как Хан воровал у него печенье — и как он делал вид, что не замечает. Как Хан называл его «вечно голодным медведем». Как в последний день, перед самой смертью, прошептал: «Присмотри за ним. За Сынмином. Он без тебя пропадёт». Чанбин тогда не ответил — только кивнул. А теперь сидел, обнимал Сынмина и смотрел на цветы. — Я не пропал, — сказал он вслух, обращаясь к небу. — Ты слышишь, Хан? Я не пропал. Я здесь. Я держу его. — Слышит, — тихо сказал Сынмин. — Обязательно слышит. *** Хёнджин пришёл с блокнотом. Тем самым, который носил с собой в больнице — потрёпанным, в чернильных пятнах, с оторванным уголком. На первой странице был нарисован Хан — карандашный портрет, который он сделал в первый день знакомства. Хан тогда испугался его тоски. А потом остался. Он сел чуть поодаль — на том самом месте, где когда-то сидел в домике на дереве, скрестив ноги и положив блокнот на колени. Лицо его было спокойным, почти отрешённым — но глаза блестели. В них стояли слёзы — те самые, которые он не позволял себе плакать при жизни Хана. При жизни Хана он должен был быть сильным. А теперь — можно. Теперь Хан не увидит. — Прости, что плачу, — прошептал он, открывая блокнот. — Ты не любил, когда я плачу. Ты говорил: «Рисуй лучше. Слёзы смывают краски». Он открыл блокнот на чистой странице и начал рисовать. Тонкие пальцы двигались быстро, уверенно, почти невесомо — будто кто-то вёл его рукой. Будто Хан стоял рядом и шептал: «Здесь добавь тени. Здесь — света. Здесь — не бойся». Он рисовал яблоню — каждую ветку, каждый цветок, каждую тень на траве. Потом — двоих под ней. Мальчика и лисёнка. Мальчик держал лисёнка на руках и улыбался. Лисёнок прижимался к нему и закрывал глаза. — Это ты, Хан, — сказал он, не поднимая головы. — И ты, Чонин. Я рисую вас вместе. Потому что вы не должны быть одни. Даже там. Он рисовал долго — пока солнце не начало клониться к закату. Феликс, Чанбин и Сынмин не мешали. Они знали: для Хёнджина рисование — это способ говорить. Единственный способ. Единственный язык, на котором он умеет произносить «я люблю тебя» и «я скучаю». Он рисовал цветы, которые никогда не завянут. Яблоки, которые никогда не упадут. Небо, в котором всегда светло. А потом его рука остановилась. Он смотрел на рисунок — и не мог закончить. Не хватало детали. Чего-то маленького, но важного. — Чего не хватает? — прошептал он. — Что я упустил? Ветер донёс лепесток яблони — белый, почти прозрачный. Он упал прямо на рисунок — на руку мальчика, который держал лисёнка. Хёнджин замер. Потом — понял. — Ты, — сказал он, поднимая глаза к небу. — Тебя не хватало. Тебя самого. Он не стал добавлять ничего больше. Пусть лепесток останется. Он лучше любого карандаша. — Это тебе, — сказал он, закрывая блокнот. — И тебе, Чонин. Подарок. От меня. Он положил рисунок под яблоню — рядом с печеньем Феликса, рядом с яблоком Минхо. — Я храню старые рисунки. Те, что рисовал в больнице. Хан на них такой же, как тогда — живой, колючий, неудобный. Я смотрю на них, когда мне грустно. И становится легче. Он замолчал. Потом добавил — тихо, почти беззвучно: — Я скучаю, Хан. Но я рисую. Каждый день. Чтобы вы жили. На бумаге. В линиях. В красках. *** Крис приехал последним. Он вышел из машины — старой, ржавой, которую сам чинил в своей мастерской, — и замер, увидев яблоню. Белую, цветущую, живую. Такую, какой они её мечтали. — Зацвела, — сказал он, и голос его дрогнул. — Наконец-то. Он стоял у подножия холма, смотрел на цветы, и перед глазами проносились годы. Вот он — восемнадцатилетний, разбитый, злой, лежит на полу палаты 183 и философствует. Вот входит Хан — испуганный, колючий, с красными глазами. Вот они сажают яблоню — ночью, тайком, под дождём. Вот Крис ударяет прутом по ноге Минхо — и слышит этот крик. Крик, который будет сниться ему до конца жизни. — Прости, — прошептал он, подходя к дереву. — Прости, что не спас. Прости, что не успел. Прости, что… Он не договорил. Слова кончились. Он опустился на колени в траву — не жалея джинсов, не жалея колен, не жалея времени, — и положил руки на ствол. Чувствовал, как шершавая кора царапает ладони. Как под корой течёт сок — жизнь. Как цветы падают на голову, на плечи, на траву. — Помнишь, как я учил тебя смотреть на жизнь с уровня плинтуса? — сказал он, не поднимая головы. — Ты тогда подумал, что я сумасшедший. А потом сам ложился на пол — и говорил, что так лучше видно структуру бытия. Ты был хорошим учеником. Лучшим. Я горжусь тобой, Ханни. Он достал из кармана яблоко — красное, крупное, то самое, которое привёз с рынка. Такие же он привозил в больницу, когда Хан ещё был жив. Помнишь? Я привозил яблоки, и ты улыбался. Говорил: «Крис, ты опять притащил целый мешок. Мы не съедим». А я отвечал: «Съедите. Я буду приходить каждую неделю, пока вы не выздоровеете». Ты не выздоровел. Но я всё равно приходил. И буду приходить. Он положил яблоко под дерево — рядом с остальными дарами. Печенье, яблоко, рисунок — всё, что они могли отдать. Всё, что осталось. — Я скучаю, Хан. По твоим шуткам. По твоей улыбке. По твоему ворчанию. Мы все скучаем. Но мы живём. Как ты хотел. Мы держимся. Друг за друга. Я смотрю за ними — за Феликсом, за Чанбином, за Сынмином, за Хёнджином. И за Минхо. Он… он держится. Трудно. Но держится. Ради тебя. Он поднял голову, посмотрел на небо — синее, чистое, бесконечное. — Мы — семья, Хан. Ты сделал нас семьёй. Спасибо за это. Мы не забудем. Никогда. Он закрыл глаза и прижался лбом к стволу. — Don't worry, Ханни. Я здесь. Не здесь — но здесь. *** Они сидели под яблоней до самого вечера. Ели печенье, пили чай, смеялись — иногда сквозь слёзы, но смеялись. Вспоминали. Говорили о Хане и Чонине — как будто те были где-то рядом, в шорохе листьев, в запахе цветов, в тепле апрельского солнца. Феликс рассказывал, как Хан впервые сказал ему «ты — солнышко», и как он тогда разревелся. Как Хан украл для него печенье у Чанбина — и как Чанбин целый день ходил злой. А потом подошёл к Феликсу и сказал: «На. Ещё. Я принёс». Чанбин вспоминал, как Хан воровал у него печенье — и как он делал вид, что не замечает. Как Хан называл его «вечно голодным медведем». Как он смеялся над его ворчанием — и как это ворчание на самом деле было любовью. Сынмин рассказывал, как Хан поддерживал его, когда он раскрыл правду о болезни. Как сказал: «Мы все здесь умираем. Но мы живы сейчас. И это главное». Как он сидел рядом и держал за руку, когда Сынмин плакал. Как не говорил «всё будет хорошо» — потому что врать не умел. Просто был рядом. Хёнджин молчал, но показывал рисунки — старые, из больницы. На одном — домик на дереве, весь в гирляндах. На другом — яблоня, только посаженная, тоненькая, с одним листочком. На третьем — они все, вместе, обнявшись, с Чонином в центре и Ханом, который улыбается. — Ты его нарисовал улыбающимся, — заметил Феликс. — Таким я хотел его запомнить, — ответил Хёнджин. Крис говорил меньше всех. Он просто сидел, прислонившись к стволу, и смотрел на закат. Иногда закрывал глаза — и ему казалось, что он слышит голос Хана: «Don't worry, Крис. Я здесь. Не здесь — но здесь». Они не говорили о будущем. Они не говорили о смерти. Они просто были. Вместе. Здесь и сейчас. Потому что этому научил их Хан. Не думать о том, что будет завтра. Жить сегодня. Прямо сейчас. Есть печенье. Пить чай. Держать друг друга за руки. *** Солнце садилось. Небо окрасилось в розовый, оранжевый, фиолетовый — будто кто-то разлил краски, как на рисунках Хёнджина. Яблоня стояла в золотом свете, и её цветы горели, как маленькие огоньки. Ветер стих. Птицы замолчали. Было тихо. Так тихо, что казалось — можно услышать голоса тех, кого уже нет. — Помните, — сказал вдруг Феликс, — что говорил Хан перед смертью? «Я не хочу, чтобы вы плакали. Я хочу, чтобы вы жили». — Помним, — ответил Чанбин. — И мы живём, — добавил Сынмин. — И будем жить, — закончил Хёнджин. Крис кивнул. Они сидели в тишине — долго, очень долго. Каждый думал о своём. Феликс — о том, как Хан называл его «солнышко». Чанбин — о том, как Хан воровал у него печенье. Сынмин — о том, как Хан держал его за руку, когда он плакал. Хёнджин — о том, как Хан позировал для портрета и ворчал, что «это неправильно, у меня нос не такой». Крис думал о том, как Хан вошёл в его жизнь — колючий, испуганный, почти сломанный. И как он ушёл — сильным, любящим, живым. До самого конца. — Пора, — сказал наконец Крис, поднимаясь. — Уже темнеет. — Мы вернёмся, — сказал Феликс. — На следующей неделе. — И через неделю, — добавил Сынмин. — И через год, — закончил Чанбин. Хёнджин кивнул, прижимая блокнот к груди. Они разошлись — кто в машину, кто пешком, кто на автобус. Феликс уехал с Крисом. Чанбин и Сынмин пошли в сторону города, держась за руки. Хёнджин остался на минуту — дорисовать последний лепесток. А потом — ушёл. *** Минхо не сидел с ними. Он стоял внизу, у подножия холма, и смотрел наверх. Он видел их — Феликса, Чанбина, Сынмина, Хёнджина, Криса — маленькие фигурки на фоне огромного неба. Слышал их голоса — обрывки фраз, смех, тишину. Он хотел подняться. Хотел сесть с ними, съесть печенье, выпить чаю, вспомнить Хана. Но не мог. Потому что каждый раз, когда он смотрел на яблоню, он слышал голос Хана. «Присмотри за ней. Когда зацветёт — приходи. Я буду там». А теперь она зацвела. И Хана нет. Он достал из кармана письмо — то самое, потрёпанное, зачитанное до дыр, сложенное вчетверо. Он знал его наизусть — каждое слово, каждую запятую, каждую дрожащую букву. Но всё равно перечитывал. Снова и снова. «Я люблю тебя, Ли Минхо. Это моё последнее, главное, вечное слово. Не забывай. И живи». — Я живу, — прошептал он. — Но как же тяжело, Хан. Как же тяжело. Он посмотрел на яблоню — на цветы, на золотой свет, на закат. И улыбнулся. Той самой улыбкой — грустной, тёплой, живой. Которую Хан полюбил. — Привет, Хан, — сказал он тихо, одними губами. — Я скучал. Но я живу. Как ты и просил. Ветер подхватил его слова, унёс ввысь, перепутал с лепестками яблони и растворил в апрельском воздухе. А яблоня цвела. Белая, нежная, живая. И где-то там, на ветке, самый маленький лепесток задрожал — и упал. Не на землю. В небо.