сквозь призму психостимулятора

      Не жить, а выживать - условная мораль у большой части населения планеты: Маккормик в их числе. Положение полной и беспросветной апатии; положение, в котором ты полностью осознаешь, что смысла в твоем существовании нет. Он точно не мечтал о такой жизни, но родившись в семье законченных нариков-бомжей ты имеешь гораздо меньше возможности обрести светлое будущее. Кенни ненавидит своих родителей, но сам стал чем-то похож на них. Стили для дома, таблетки для тусы, ассортимент - это азбука вкуса. И очередные проебанные выходные осуществляются в паре граммах сраного мефа, намешанного с какой-то хуйней, дабы толкнуть было дешевле, и пресловутой травке, купленной у знакомого-школьника, считающего себя крутым гангстером и разговаривающего на дебильном сленге реперков. Часы "кайфа" больше не доставляли такого удовольствия, как раньше: сейчас это обыкновенная зависимость, от которой не отделаешься простым "не хочу". Теперь эйфория не догоняет, лишь мельтешит, оставляя после себя намеки на счастье, а отхода или ломка от синтетики не как у опиатов, что лишь приносят тебе дикий приступ агонии - они хуже: ломают мозг, делая из тебя деграданта. Заставляют сходить с ума, ища очередную, так тобою желанную, закладу. Марафоны вошли в привычку, как у Маккормика, так и у его замечательнейших друзей, а моральное гниение неделями в своей хате у каждого вошло в норму. И в самом деле Кенни бы предпочел диссоциироваться дома, нежели проводить больше требуемого ему времени на улице или, что еще хуже, с друзьями. Если раньше тусовки с пацанами для него было чем-то вроде ритуала, приносящего нескончаемый поток дофамина, то сейчас стало душной, осточертевшей ему рутиной, от которой хотелось блевать.       На старом телевизоре, найденном на складе рядом с их районом, шла очередная ток-шоу-передача о таких, как он - безнадежных и отбитых. Гости из зала легко хохочут, ведущие агрессивно наезжают, а приглашенные главные герои, невинно хлопая глазками, горят от стыда. Бесконечные фразы плавят головной мозг: "как можно так жить?", "вам самим не противно?", "мы заберем ваших детей, свиньи". В мыслях блондина вопиюще проносится:"Сам ты свинья, старый урод, не тебе приходится с тараканами делить пару квадратных метров!" Маккормик часто матерится себе под нос, воспринимая все на свой счет, и говорит ведущим, что они нихуя в жизни не понимают, раз не могут элементарно пожалеть людей, что лишились истинного счастья. Мол, родились все с золотой ложкой во рту, в богатеньких семейках, что по связям им оформят лучшую жизнь. Гребаный мир, у нас люди уже в космос летают, а расслоение общества до сих пор существует. Только сколько бы в тебе не было бы энтузиазма, каждый адекватный человек знает, что в нашей вселенной справедливость и внутренняя красота хомо-сапиенса уже никогда не будет иметь приоритета; все давно продали свои принципы. Откинув юношеский максимализм и жажду правосудия остается лишь некрасиво сдохнуть. И что бы не было так обидно, можно и закинуться парой молли - хоть настроение поднимет, а на большее никто и не способен. Терпение и... терпение - все перетрут!        Но даже в этом жалком и обосранном мире есть воистину хорошее - музыка, искусство и творчество. Кенни половину своей жизни гитарист. В игре на любимой электрогитаре он отдушину находит, что время от времени заменяет ему наркотики, которых иногда не хватает. Находясь в студии, снятой на деньги отца одного из участников, очередной раз устало вздыхает, когда барабанщик проебывает вступление, а вокалист, по совместительству бас-гитарист, забывает текст, громко матерясь в потертый микрофон. В это время Маккормик в очередной раз думает, что это не группа, а шайка долбоебов, которым вместо музыки стоит улицы мести или сидеть за компьютером в ворохе бумаг, потому что они ни на что не способны.       — Как же вы меня все заебали, — безнадежно бубнит Кенни, когда в который раз все идёт через задницу. И не по его вине же.       Эти люди, находящиеся в одном помещении с ним, видимо, не относятся серьезно к их общему делу, что так сильно раздражает Маккормика. Ведь он в музыке полностью растворяется, стараясь забыть о всех проблемах, он ей живет и дышит. Он без нее не может. Раньше ему казалось, что настолько сильно устать от собственных друзей - нереально, но когда он прочуял их истинное нутро, ничего, кроме омерзения и отвращения, не осталось. Устал от Стена, который перед каждым выступлением нажирается дешевым виски в полнейшее говно, а потом вытворяет лютую дичь, за которую приходится извинятся перед арендаторами зала. От Крейга, который ломает уже пятую пару палочек, и сломает ещё столько же в дальнейшем, потому что руки трясутся от вечных отходов. Лишь клавишник в их коллективе кажется адекватным, его взяли совсем недавно, потому что предыдущий оказался в психушке, после очередного бэд-трипа и попытки выпилиться мелким тупым канцелярским ножом, что еле прорезал его тонкую кожу, оставляя, скорее, глубокие царапины.       Баттерс - мальчишка, для них, юный и это даже не определяется в возрасте, ведь все они ровесники: все потому что он родаков своих боится и поэтому не пьет и не употребляет, лишь покуривает свои дамские тонкие сигареты с пиздопротивным, слишком сладким ароматом химозной вишни, да и то редко - страшно попасться в очередной раз излишне разгневанным родителям. Именно из-за этого его все в группе и называют педиком, по-доброму, конечно же. Но он Кенни тоже бесит, просто потому что слишком идеальный, тихий, спокойный, не в свои дела не лезет, играет отлично и на хую хотел вертеть все ссоры в коллективе. Маккормик вообще не понимает почему его взяли, он не из их мира: Стотч - это про искусство, про настоящую музыку из высшего общества, совсем не про гаражные репетиции с жаргонным трепом и обдолбанными парнями. И, быть честным, никто не понимает почему он все ещё здесь, но выгнать его не могут, замены попросту нет, а их популярность в самом разгаре - нельзя терять ее ни в коем случае, иначе, как и тогда, обнищают и придется скитаться по улицам в поисках денег. И способы их получения никогда не были легальными. Конечно, со Стеном и Крейгом уже тысячу раз обсуждено было, что после того, как они полностью встанут на ноги, что у них измеряется в количестве девчонок, готовых дать им после концертов, этот мальчишка с мнимым ангельским нимбом над головой пойдёт на все четыре стороны. Нет, он не плохой, просто им не подходит, коллектив цельным должен быть: пить - так всем вместе, курить - так чтобы никто из них своего имени не помнил, употреблять - да так, чтоб встать на следующий день не могли. А Баттерс после каждой репетиции в придорожный отель скорей бежит, в которых обычно всякие маньяки располагаются, а домой не идет потому что с родителями жить сил не остается. Спать ложится не позже часа и вечно что-то в своём блокнотике записывает с видом умным таким, будто новую ветвь в развитии молекулярной физики открыл.       Стен же едет загород часа 2 точно - там живет его семья в колхозе. Кенни без понятия, нахрена тот въебывает столько времени на дорогу, если может снять хату рядом. А Крейг к Твику домой уходит, потому что видятся они и так редко, ведь Такер вечно занятой. Хотя все прекрасно знают его род занятости. Он Твика любит не смотря ни на что, но и вместе с Маршем делить одну девочку на двоих в сраном Денвере ему ничего не мешает. Кенни на квартиру свою старую и обшарпанную в очередной раз завалится, вероятнее всего через час другой он все равно окажется в каком-то богом забытом баре, где вместо адекватного кокса подростки долбят мефедрон, который продаёт здесь мутный тип за стойкой. Его называют местным Богом, что нихуя не иронично.       — Кенни, — хриплый мальчишечий голос вырывает из туманных размышлений.       Стотч нервно перебирает пальцы, волосы жеманно поправляет, смотря на чужой затылок. Он совсем немного ниже, сантиметров на пять, но даже эта крошечная разница заставляет его смущаться. К Кенни всегда было трудно подойти, а поговорить с ним нормально так вообще не возможная миссия. Маккормик то обдолбан, то не в настроении, и каждый раз подходя ближе к нему худощавые ноги Баттерса начинают трястись, а сердце желает вырваться из грудной клетки. Длинные пальцы Кенни, ловко перебирающие струны, гипнотизируют его. Так давно он мечтает о том, что бы тот беспрепятственно брал его за руку, сжимал своей ладонью до болезненного хруста и расковыривал торчащие заусенцы в мясо.       — А? — гитарист разворачивается, вырывая Стотча из потока мыслей, и наблюдает перед собой Баттерса. И как же он бесит, опять со своей тонкой палкой табака, от запаха которой уже тошнить начинает.       — Могу у тебя остаться? Деньги на отель не хочу тратить. До конца месяца и так еле хватает, — кто знает, что сподвигло его на такой смелый шаг, но когда Кенни такой спокойный - грех не воспользоваться возможностью, к тому же он придумал достаточно приличную причину, чтобы остаться сегодня с ним на едине, так что лишних вопросов от Кенни получится избежать.       И это работает - Маккормик лишь молча кивает, аккуратно убирая любимую гитару в замызганный чехол. Он замечает резкую смену настроения рядом стоящего парня, но значения не придает. Подумаешь, какой-то странный лузер, все они ведут себя по-гейски. Да и Кенни все равно, пусть остаётся. Конечно бесит, конечно приторный до тошноты, но все же часть их группы, да и какая разница, он все равно, скорее всего, съебется через-час-другой.       Маршрут до дома около тридцати минут пешком, что слишком дохуя для их небольшого городка. Баттерс упорно молчит, показывая поразительную силу воли в том, чтобы не завалить кучей вопросов и так уставшего Маккормика. Кенни тоже ничего не спрашивает, потому что ему это не нужно и не интересно. Не считает он, что Стотч будет хорошим собеседником. И не важно, какой бы он не был добрый, отзывчивый и эмпатичный - все равно его он никогда не поймет. Маккормика, казалось, никто больше не понимает, даже его убогие друзья, а этот мальчик вызывает больше жалости, чем доверия. Лео хоть и не повезло с родаками, видел их Кенни пару раз: реально больные люди, но он ни разу не чувствовал разъедающего изнутри голода, дикого жара от болезни, которую никто и не собирается лечить или пробирающегося под затасканную одежду холода, вызывающего табун мурашек и заставляющего сжаться каждой мышцей тела, лишь бы согреться. Между ними навсегда останется барьер недопонимания, потому что возвел его Маккормик самостоятельно, своими руками, и не собирается его убирать - так комфортнее и безопасней.       В квартире пахнет затхлостью, сигаретами и печалью. Тут тьма и холод, не смотря на то, что на улице середина лета, и окна, кажется, не открывали уже месяц, что делает квартиру на вид заброшенной. Баттерс немного морщится, но ноты отвращения старается не показывать - не хочет Кенни обидеть. Кеды в прихожей снимает и в темноте гостиной растворяется, скромно стоя посреди комнаты. А Маккормик в привычном деле поспевает: проходя на кухню открывает полупустой холодильник, и если в нем нет еды - не значит, что в нем нет алкоголя. День тяжёлый и через-чур насыщенный. Такое Кенни не по нраву. Репетиция не задалась и найдется ещё тысяча и один повод, чтоб не быть сегодня трезвым. Стаканы уже давно не берет - это пафос для конформистов, просто из горла глушит, на пыльный диван падая. Рядом, за ним следом, Баттерс усаживается. В стеснении жмется где-то с краю, все расслабиться не может. Обстановка далеко не дружелюбная, и как отогнать свое же смущения он не знает. Остается ждать, когда Маккормик хоть чуть-чуть станет похож на человека и проявит навык коммуникабельности.       — Почему ты не уходишь от нас? Разве тебе комфортно с нами? — все же первым начинает разговор гитарист, продолжая осушать бутылку. Продолжительная тишина может его расслаблять, но когда рядом сидит крайне неловкий человек, то невольно самому становится неуютно. К тому же, тема для Маккормика важная, потому что он ждет не дождется когда этот голубоглазый блондин соизволит съебаться от туда, где ему нет места.       — Я никогда в общем музыкой не увлекался, но прошлой осенью моя подруга дала послушать вашу группу, и жить без вас я уже не мог. Мечтал играть с вами, поэтому и освоил синтезатор, — Лео хмыкает, детально выражая любовь к их роду искусства. Пристально за Кении наблюдая, рассматривая каждый изъян на чужом, уставшем лице. От такого прожигающего взгляда у Маккормика лезут мурашки; чем-то его Баттерс настораживает, — но я не думал, что у вас всё так.       — Как это - так? — недовольно брови к переносице сводит, взгляд омрачая. Маккормик все прекрасно понимает. Понимает, что имеет в виду Стотч - отвращение и омерзение. И не нужно прикладывать много усилий, для того чтобы разглядеть в нем взгляд с высока.       — Вот так, — Баттерс указательным пальцем обводит Кенни, бутылку, срач в комнате и давно переполненную пепельницу на столе, на котором остатки порошка и дисконтная карта из волмарта, вместо банковской, — я правда думал, что вы просто образ такой создаёте, а на деле обычные парни, нормальные.       Маккормик хочет возразить: его что, мать не научила, что тыкать пальцем в людей нельзя? Но вместо этого лишь громким смехом заливается. Слышать такое чудно, ведь если бы они правда просто делали вид, что собрали все стереотипные клише о гаражных группах, то он, скорее, попросил бы убить его и не замедлительно - это же явный абсурд! Никогда он бы не стал иметь дело с шайками самозванцев, что выдают себя за "иных", лишь бы поднять аудиторию на девочках-любителях обдолбанных и крутых музыкантов. И Лео смотрит в край растеряно, не понимает почему тот смеется почти безумно, стирая проступившую на покрасневших глазах влагу трясущейся, забитой татуировками сомнительного качества, рукой.       — Отыграй следующий концерт с нами и уходи, для своего же блага. Не стоит еще больше расстраивать своих родителей - я же уверен, что они не в восторге от твоей новой компании, — Кенни все ухахатывается от смущающегося Баттерса, подкалывая его на щепетильную тему. Когда-то клавишник предупреждал, что не хочет разговаривать о родителях или чтобы кто-либо о них упоминал, но сейчас не воспользоваться возможностью и не постебаться над парнем было бы глупо, — будешь? — гитарист без капли презрения бутылку тянет, прекрасно зная, что Стотч с его рук все возьмет. И тот, очевидно, берет, стараясь выглядеть максимально крутым и смелым, подавляя напускную неловкость и страх опьянеть. Отпивает, морщится, чем опять издевающийся смех вызывает, — хуевый из тебя собутыльник.       — Но я же не плохой музыкант, если не веду такой образ жизни, как вы. Но почему тогда вы хотите меня выгнать? — обиженно тянет Баттерс, отставляя бутылку на изляпанный стол. Ему неприятно то, что его до сих пор не воспринимают всерьез. Он столько старался, тратил времени и сил на то, чтобы быть в их группе, а в итоге его, откровенно говоря, посылают нахуй! И чем же он это заслужил? — я вам не мешаю, не путаюсь под ногами, в чем тогда проблема? — более раскрепощено спрашивает, повышая на пол тона голос.       — Музыкант ты и впредь заебатый, но не стоит забывать, что мы играем не столько ради звука, сколько для души, а твоя душа иная. Проще говоря, кайф весь ломишь, — и Маккормик, без угрызения совести, по доброму хлопает мальчишку по плечу, — ты уж извини, но для нас ты балласт. А клавишник ты ахуенный, сейчас такие много кому нужны, найдёшь ещё своё место, — по своему подбадривает, но на деле лишь неуверенность Баттерса в себе подкрепляет, что ранит того мощнее смертельной болезни и пытки.       — Но можно же как-то справится с этими трудностями? Я найду выход! Я не хочу от вас уходить, вы мне нравитесь, у вас своя атмосфера, ваша музыка будоражит сознание. Я ведь так долго мечтал об этом и когда достиг цели, ты ее безжалостно рушишь! — в дикой обиде руки на груди скрещивает, чувствуя, как горькие слезы норовят скатится по замерзшим щекам, а слыша недовольный вздох и цоканье со стороны, берет себя в руки, не давая волю горячим чувствам. Вновь к алкоголю припадает, чувствуя как тепло микротоками по всему организму расползается, — если я начну тусить с вами и перейму ваши привычки, вы дадите мне шанс остаться в группе?       Пару минут тишина давит на мозги. Ответ все не следует и с каждой тягучей секундой у Лео остается все меньше надежд на, яро желаемое, согласие. Руки и ноги трясутся в нервозе, на загривке течет капля пота. Его кидает то в жар, то в холод, и противный алкоголь ретиво просится наружу, что приходится изрядно подавлять, из кожи вон вылезая.       — Тогда на деле проверим, сможешь ли ты поддаться точке невозврата, — Маккормик под нос гогочет и из кармана зиплок с солью вытаскивает, совсем не стесняясь перед носом Стотча им вертешит, пока тот глаза округляет и рот неловко раскрывает, в жалкой попытке вставить свои пять копеек, — подолбишь со мной, не ссы, мамочка с папочкой не узнают, — Лео вновь вспоминает про существование родителей и о том, как те говорили ему не встревать в такие компании, в которых приоритеты наркотики и секс выстраивают, пока Кенни на столе захламленном дороги чертит: себе потолще и подлиньше, Баттерсу тоньше и короче, весом поменьше, и не то что беспокоится - скорее жалко тратить много на сопляка: сейчас все больше барыг валят, и добывать желанные вещества становится намного сложнее, — давай-давай, — подначивает, тянет купюру, словно билет в мир из иллюзий, немного порванную и небольшим номиналом, скрученную самодовольно, но себе не крутит - спокойно и без нее обходится, — у меня тут синтезатор есть, я потом покажу, как настоящая музыка делается.