сквозь призму психостимулятора

      На слабо берут. А мама ему говорила... Плевать. Молча скрутку из чужих рук выхватывает, молится Богу, в которого не верит, а остатки слез опасно у краев глаз скапливаются. Баттерс приглушенно слышит чужой противный гогот, затем корявые аплодисменты сбоку доходят. Находясь в прострации жизнь перед глазами пролетает, остальное уже не важно, лишь бы не умереть. Мгновение, его голова вблизи стола проходится, а ноздри неловко порошок перемешанный с пылью столетней всасывают. Слизистую носа тут же адски жгет, словно перца занюхал. Стотч чувствует на себе пронизывающий взгляд, обращает внимание, как у Маккормика резко переменилось настроение с подавленного на маниакальное. Непонятно, что его так радует, может, он сошел с ума? Если это так, то и Лео сойдет, готов сойти, лишь бы понимать, что в голове у Кенни. Был бы он пауком - залез бы к нему ночью в ухо. Мерзко? Определенно. Баттерс невыносимо боится пауков. Это все ему чуждо.       Истерика снова накатывает, хотя, по идее, эффект должен расслаблять и радовать. По крайней мере так было написано на сайте о наркотиках. Когда-то он решил изучить эту тему, а точнее после того как узнал, что Кенни торчит. Снова вспоминая о гитаристе, который, к слову, сидит прямо рядом с ним и таращится на Баттерса как никогда, гадкие слезы все же льются, но ему не грустно, а страшно. В последний раз он плакал от страха в десять лет, а от грусти - вчера. Видимо этот день частично поменял его. Лео резко лицо в ладонях прячет, тщательно стараясь каждую слезинку скрыть от прожорливых и голодных глаз Маккормика. Проходит секунда или минута, тяжело ориентироваться во времени когда ты упоротый, но убирая руки от лица он замечает, что на столе второй дороги уже и нет. Волнуется почему-то, теряется, не зная куда себя деть. Сердце начинает биться в несколько раз чаще, окутывает паника и всепоглощающий мрак.       — Как те? — еле слышно Кенни спрашивает, а язык в гордиев узел сплетается, вот только спросить хотел совсем другое. "Все в порядке?" Но глотку перекрывает гордость. Посрать, ведь и на первый вопрос ответа он так и не дожидается. В желудке у Маккормика скручивает. Часто было такое, что во время трипа кто-то не отвечает, в этом нет ничего необычного, и он никогда не обращает на это внимания, просто забивая хуй, но когда не отвечает Лео, у Кенни начинает вскипать. А Баттерс просто его не слышит, в ушах звенит и скрипит, будто кто-то ржавой вилкой водит по ржавой тарелке, оставляя на мозге царапины, отвратительные и кровоточащие, — ало, блять, ты оглох? — Маккормик руками перед бледным лицом машет, уже не смешно, в чужих полуприкрытых глазах ничего нет, пустота, что все живое сжирает, стоит лишь на нее взглянуть.       Что делать - неясно: сон это или конец? Никогда Кенни не помогал человеку с передозировкой. Вовсе не потому что ему везло и такое еще не случалось - все проще. Он ликовал, смотря с восторгом на погибающего с пенной во рту. Когда кто-то умирал, процент того, что он умрет следующим увеличивался. Почему нельзя самоликвидироваться нарочно? Просто так его могут жалеть, жалость - это грязь, а если он "тупой нарик, сдохнувший от передоза" - это лишь потеха. Так спокойнее, свободнее, а в аду он сможет встретить родителей. Все давно продуманно.       Пока Кенни размышляет, Баттерс от душевных мук с каждой секундой рассудок теряет. Худо, его сознание в трехмерном черном пространстве, где нет ни света, ни звуков, абсолютная пустота и тишина, даже назойливые скрипы прекратились. Неужели все? Вот так просто можно распрощаться с жизнью? Он еще не попрощался с родными. Мама плачет. Папа злится. А любовь убивает. Он хочет еще немножко побыть с Кенни, Стотч не за этим пришел к нему домой. И зачем он пришел к нему домой, честно, непонятно. Лео даже не продумал то, что он будет делать, когда зайдет к нему в квартиру. Чего хотел, чего добивался? Неужели это всё бессмысленно?       — Твою мать, ты меня слышишь? — он кричит почти неистово, вгоняя себя в дрожащую панику. Что такое, неужели боязно? Кенни думает о том, что будет, если у него обнаружат мертвечину. Сколько ему придется сидеть? Звонить в скорую нельзя, нужно выходить из трудности самостоятельно, — давай, видишь меня? Видишь меня, блять? Скажи хоть слово, — руки трясутся и потеют, сердце, кажется, тоже трясется и потеет; колотится бешено и липкой субстанцией окутывается, прерывая доступ к нормальному сердцебиению. В голове лишь молитва с детства крутится и воспоминания плохие, назойливо ломающие изнутри и мешающие дышать спокойно. Неимоверно-страшно-неимоверно-плохо. Не может быть все именно так. Там ведь даже и грамма не было. Маккормик тщетен в попытках успокоить себя. Стотч тщетен в попытках услышать Маккормика.       — Черт тебя побрал, — Кенни подрывается с жалко скрипящего дивана, в ванную несется, по пути о пустые пачки сигарет и бутылки спотыкается. Одну задевает, та на пол валится со звуком характерным и медленно катится, о стену врезаясь. В ушах гудит, каждый шум в десять раз умножается, барабанные перепонки рвет и кажется, будто из ушей кровь мощным водопадом стекает. Он не знает что делать, не знает куда звонить или бежать. Насквозь мокрые руки тянутся к телефону, Крейг точно должен знать, как помочь Баттерсу. Но вот незадача: перед глазами все плывет и по буквам пальцы не попадают. Ни в чем невиновный телефон летит в стену, разбивается сам и разбивает последнюю надежду на спасение. Паника отступает. Пора съебывать, труп в его квартире, деваться некуда. Он убил человека. Мысли проносятся одна за одной в нетрезвой и больной голове, они не успевают формироваться, обрываются, начинаются новые. Все бессвязно, все глупо и не работает. Остается умыться холодной водой, в зеркало не смотреть, потому что это кощунство, но и вода не поможет, разум не придет в норму. "Что делать?" - вторится в пустой голове.       — Кенни, — нечеловеческий хрип раздается из гостинной.       Маккормик, собирая все углы и косяки, несется к ожившему. Не знает кого благодарить, что все обошлось. Точно уж не себя, сбежал ведь как трус. Град вины валится на кривые плечи и спина непроизвольно скручивается. В глаза смотреть стыдно и стремно, в них сейчас ноль понимания, лишь пустота и стекло. А Лео на диване беззаботно сидит, бесформенной лужей растекаясь, вздыхает прерывисто, иногда выдыхать забывает. Черные, словно смоль, зрачки испуганно по помещению бегают, каждую деталь осматривают и взглядом прожигают неосознанно. Стотч на Кенни внимание обращает, а Маккормик в себе силы посмотреть в ответ находит. Небесно-голубая радужка бесследно пропала...       — Ты ахуел, блять, я думал ты сдох, сука, — он кричит громко, настрой свой кардинально меняя. Неправильно винить сейчас в чел-либо Лео, но так легче. Кенни всегда скидывает свою вину на других, ведь проще быть несправедливым мудаком, чем затем огрести за сделанное.       — Все в порядке, можешь не волноваться, — неуверенное бормотание сопровождается по лицу расползающейся милой улыбкой, противной и объебанной. Теперь Баттерсу хорошо, он чувствует каждой клеточкой своего бренного тела легкость, новые ощущения накрывают с головой, все становится таким неизведанным и интересным, словно в детстве смотришь в калейдоскоп. А Кенни становится еще красивее и привлекательней. Он всегда таким был, или мефедрон и правда волшебный?       Маккормик хмурится, невыносимо желает снова возразить. С хера Стотч решил, что кто-то за него волнуется? Такой никчемный человек, как он, не вызывает и капли чувства эмпатии. Сострадание не подберется, гнев не уступит, а человек, что развалился на диване, не уйдет. Остается гадать, кто из них более гнилой внутри.       — Идиот, — Кенни зол и все еще чуточку напуган. При этом он прекрасно понимает, что теперь, когда Лео пришел в себя, ему удастся продолжить свою свободную прокрастинацию - это не может не радовать, а каждую радость нужно удваивать, так ведь? Поэтому без стеснения и вопросов он вытряхивает остатки порошка, лихорадочно формирует мизинцем худощавую дорогу и с упоением врезается в нее носом. Вмиг становится хорошо, лучше чем хорошо. Тело содрогается, будто взрывается, а вместо него приходит новое, которое не гудит или жужжит, не чувствует абсолютно никакой боли и усталости, словно теперь Маккормик не человек, а что-то сверх, лучшая модель, высшее создание, — больше не умирай, а то закапывать тебя придется, — доползает до треклятого дивана, попутно чушь нести успевая.       Лео, будто бы и вовсе не помня начала этого великолепного путешествия в страну мелкокристаллического порошка, довольно улыбается, краснея от щекочущего смещения, на, в эйфории растворяющегося, Маккормика украдкой подглядывает. Словно не было этой темной трехмерной комнаты и пугающей тишины, не было страха и боли, был лишь Кенни и его самодовольный и мерзкий, нарочно в нежный искажающийся, смех, что пластинкой прокручивается эхом в полегчавшей голове Баттерса.       Что-то произошло, они не помнят почему оказались в одной постели, и почему Стотч жадно впивается в чужие губы влажные и горькие от недавно выпитого виски. Приятное чувство достижения своей цели расползается по ватному телу. Холодные руки Маккормика уже давно под чужой кофтой. Каждое прикосновение отдает импульсом, а жар расползается с бешенной скоростью. Когда тебя желанно трогает человек, в котором ты души не чаешь - это сплошное блаженство, а когда из-за мефа тебе кажется, будто у Кенни сразу четыре руки и все не болтаются без дела - хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Может наркотики и не так плохи? Они позволяют делать именно то, чего желаешь больше всего, ощущать то, что другим не будет позволено никогда.       Но сказка заканчивается, когда одна из чужих рук опускается ниже, не ограничиваясь вторжением в одну лишь кофту. Мурашки жуками ползут по вспотевшему телу, а зубы неприятно сжимаются. Что это? Домогательство? Но Стотч же не сопротивляется, и почему так дискомфортно? В носу начинает щипать, и это не лопнувшие капилляры напоминают о себе. В голубых глазах двоится, мокреет немного, челюсть сводит, живот крутит. Они отрываются друг от друга, звук странный, ни на что иное не похожий, и Баттерс слышит его в первый раз. Все сегодня в первый раз. Маккормик не сбавляет темп и рукой все ниже опускается, а у Лео во рту слюня вязкая скапливается. Насколько возможно тихо ее сглатывает и стенки горла сжимает, непонятное чувство подавляя. Он терпит, надеясь, что рука свалит прочь и согреет его щеку или руку, а не низ живота. Резкая боль, проходит несколько секунд и на его шее горит алый кровоподтек. Он в ответ к чужому плечу присасывается, стараясь вникнуть в происходящее, что выходит с трудом.       В какой-то момент его на спину укладывают. Под головой ощущается огрубевшая подушка, от нее немого пахнет Кенни, хотя, скорее, это всего лишь живущие на ней микроорганизмы, но это мелочи. Торчащие из подушки перья колят затылок и шею, от этого хочется чесаться, но запястья рук эгоистично закованы в ладонях Маккормика. Баттерс ощущает смазанные поцелуи на животе, потом на бедрах. Когда он успел лишиться штанов?       Кенни упивается - давно никто не был с ним настолько близок. Из-за возбуждения не замечает чужих трясущихся ног, которые отбивают ритм на его тазобедренных костях. Взгляд поднимает на застывшее лицо Лео. Тут же жалеет, что обратил на него внимание: слезы обрамляют лицо, тонкие брови сложены почти под углом в девяноста градусов, а большие глаза широко распахнуты. Маккормик про себя задается вопросом:"Почему ты молчишь, раз тебе не нравится?" Но, к сожалению, это мало его волнует, так что, не забивая голову всяким хламом, спокойно продолжает начатое. Мастерки игнорирует чужой тремор, ноги Лео разводит. Спрашивать тупорылую фразу по типу "можно в тебя войти?", от которой проблюется даже японский-отаку-фетишист, Кенни не собирается, да и вряд ли ему вообще ответят, лишь время попусту тратить.       Должно было быть хорошо, но что-то не так. Баттерсу ни противно, ни приятно, ему...никак. Если только немного страшно и щекотно. Как у других "большего" не хочется, но и останавливаться тоже. Маккормик прикасается к нему и целует - это то, чего он жаждал. Время путается, никто не знает сколько прошло точно: пару минут или пару часов. О синтезаторе, грустно стоящем в углу темной комнаты, давно забыли. Кенни входит глубже, Баттерс нескончаемо лезет целоваться и отчаянно сцепляет их руки, что бесит Маккормика. Терпимо.       Утром будет пусто, утром будет грустно. И записка с разводами от пролитого на нее кофе на тумбочке: "отнеси ключи на репетицию и не забудь закрыть дверь." В квартире никого нет, сколько бы раз Баттерс не обходил одни и те же помещения в надежде увидеть Маккормика. Перед собой раскаиваясь - понимает, как ему до жути обидно. Разве все так должно было закончиться, разве все, что вчера произошло, ничего не значит? Ему казалось, что Кенни с ним было хорошо, но приходя на репетицию он лишь ловит на себе недовольный взгляд.       — Кенни, вот твои ключи, — клавишник стыдливо прячет глаза, словно до сих пор в них нет ничего, кроме бездонного зрачка, — можно у тебя кое-что спросить?       Маккормик не дурак, понимает все прекрасно, знает точно, о чем тот спрашивать будет, поэтому опережает вопрос, выдавая совершенно неутешительный для мальчишки обреченного ответ.       — Забудь о всем. Мне все равно, — Кенни нарочно смеется мерзко, последнюю веру в хорошее безжалостно грязными ботинками топчет. За сегодня слóва больше не произнесет и внимания не обратит.       Стотч сам все испортил.