Конь кофейный

      9.       Сергей карабкался на утёс.       Камни были горячими и шершавыми, известняк под пальцами немного крошился. Он не в первый раз взбирался здесь и уже знал каждую неровность, каждую трещину. За те месяцы, что он прожил на Принцевых островах, от его некогда ухоженных ногтей и канцелярской бледности почти ничего не осталось. Кожа загорела, а руки огрубели – и в этом было странное удовлетворение.       Раньше Сергей существовал только в координатах семьи, работы, дворца. Теперь он сам следил за домом с маленьким садом, а в свободное время плавал в море и лазал по скалам. Он стал реальным, и его жизнь принадлежала ему.       Из-под ладони метнулась ящерица – серая, с бирюзовым горлышком, – и замерла на соседнем камне, часто дыша боками. Сергей тоже замер, переводя дыхание: резкое движение могло её испугать. В Москве он никогда не видел ящериц. Казалось, вся городская живность сводилась к наглым жирным голубям да юрким маленьким воробьям.       Стоило только отвлечься от подъёма – пришли мысли.       О Жорже.       Они всегда приходили. На закате, на рассвете, в полуденный зной. Когда Сергей жарил тосты в крохотной кухне, или торговался с рыбаками за утренний улов, или, как сейчас, карабкался на утёс. Жорж был с ним всегда. Иногда это было почти невыносимо. Иногда – единственное, что держало на плаву.       Ящерка побежала выше, и Сергей последовал за ней, пытаясь сосредоточиться на том, за какой камень ухватиться следующим и куда поставить ногу. Но предательская голова уже окунулась в воспоминания о Жорже. О их первом поцелуе.       В баре, пьяный от вермута и отчаяния, он вывалил на Жоржа всё – про жену, про двойника, про то, что он не на своём месте. Тот молча слушал. Сергей не помнил, чтобы его кто-либо когда-то так слушал – не перебивая, не оценивая, не ожидая своей очереди заговорить. Просто слушал.       А потом Жорж предложил проводить его до дома.       У калитки, в полутьме, под фонарём Сергей долго смотрел в его совершенно дикие глаза, прежде чем поцеловать. Губы оказались неожиданно мягкими. Жорж замер. Не ответил, но и не оттолкнул. Сергей тогда отступил, извинился – кажется, извинился, он не помнил точно, – и скрылся за калиткой.       Прошёл почти год, а ему всё ещё было мучительно стыдно за тот поцелуй, из-за которого Жорж пропал из его жизни на два месяца.       Чем выше, тем более нагретыми становились камни. Приходилось двигаться быстрее, и на время образ Жоржа отступил.       Сергей подтянулся и наконец взобрался на вершину, выпрямился, переводя дыхание. Лёгкий ветер пахнул тимьяном – летом на острове этот запах преследовал его повсюду, смешиваясь с солью и йодом, с нагретыми камнями, с тягучими нотками сосновой смолы и хвои.       Под ним было море – прозрачное до самого дна: у берега бирюзовое, дальше – зелёное, ещё дальше – густо-синее, уходящее в дымку горизонта. Волны мерно, с ритмичным, успокаивающим шорохом разбивались об утёс.       Над ним было безоблачное, почти белое от раскалённого солнца небо. Здесь, на вершине, солнце было ближе, жарче; в полдень оно стояло почти прямо над головой, заставляя тени исчезать.       Если станет совсем невыносимо жарко, он может дойти до рощи – кромка которой подбиралась почти к краю утёса. Оттуда, соперничая с шумом волн, доносился стрекот цикад. Такой настойчивый и непрерывный, что, казалось, звенит сам воздух. В первый месяц этот звук сводил Сергея с ума. Он не мог спать, выходил на балкон, стоял, сжимая перила, и думал: зачем я здесь, что я делаю, как я мог решиться на это. Теперь их стрекот стал привычным фоном.       Сергей опустился на плоский нагретый камень. Вытянул ноги. Закрыл глаза. Яркое солнце окрашивало тьму под веками в алый. Было в этом что-то почти детское: вот так лежать, без движения, слушать цикад и море, чувствовать, как ветерок путается в волосах.       Звуки и запахи начали отступать. Сначала стрекот цикад, потом – плеск волн, потом – горьковатый запах тимьяна. Осталось только тепло. Кожа впитывала солнце, мышцы расслаблялись, мысли замедлялись. И вдруг – ничего. Ни его, ни моря, ни солнца, ни рощи, ни цветов. Только одно громадное тело, одна бесконечная и благословенная жизнь. Он чувствовал себя растворённым, разлитым по тёплым камням, по дрожащему от зноя воздуху. Смерть тоже, наверное, такая же безграничная.       В те два месяца после поцелуя Сергей тоже думал, что умирает. Медленно и неотвратимо.       Два месяца без Жоржа. Каждое утро Сергей приходил в «Коня». В первое время ещё спрашивал: «Жорж не вернулся?» Потом перестал. Новый бариста – Генрих, кажется, – смотрел на него с какой-то странной смесью интереса и сочувствия. Сергей не хотел сочувствия. Он хотел, чтобы всё вернулось. Чтобы утренний свет, падая сквозь панорамные окна, освещал лицо Жоржа за стойкой. Чтобы тот улыбался и спрашивал, как прошёл его день. Чтобы медовый раф перестал горчить.       Сначала Сергей не решался, но всё же начал писать Жоржу. Не часто – всего несколько сообщений. «Как вы?» «Я волнуюсь». «Пожалуйста, ответьте что-нибудь». Жорж читал – если судить по двум маленьким голубым галочкам. Но не отвечал.       А потом – звонок.       Поздно вечером, когда Сергей уже собирался ложиться, телефон завибрировал. Не веря, он несколько секунд смотрел на имя Жоржа, высветившееся на экране. Потом схватил телефон и ответил – слишком быстро, слишком отчаянно.       – Нам нужно встретиться. – Голос звучал низко и хрипло. – Вы можете?       – Да. – Всё внутри Сергея сжалось от этих слов. – Где? Когда?       – Завтра. В парке. В шесть.       И повесил трубку, не прощаясь.       Небо чуть сдвинулось, когда он открыл глаза: солнце всё ещё стояло высоко, но тени от камней стали длиннее. Обхватив колени руками, Сергей сел и посмотрел вниз – у самой кромки воды камни обросли тёмными водорослями и блестели, словно смазанные маслом. Дальше вода была такой прозрачной, что он видел дно с солнечными зайчиками и тенями быстрых рыб.       В Москве ему казалось, что мир за её пределами – из телевизора, из рекламных буклетов – не настоящий. Что прозрачная вода, солёный воздух и горячее солнце существуют только в воображении. Но вот он здесь. И солнце жжёт кожу, и море шумит внизу, и хочется жить.       Принцевы острова, конечно, не Гоа и не Сейшелы: зимой тут температура редко поднималась выше плюс десяти, а от дождей и морского ветра было только холоднее. Но осень была мягче и теплее. Местный октябрь не чета московскому.       Промозглый октябрьский парк, где пахло прелой листвой и сырой корой, где ветер задувал за воротник, а скамейки были холодными и мокрыми настолько, что сидеть на них было невозможно. Сергей долго ходил тогда по главной аллее, глядя на часы и думая, что если Жорж сейчас не придёт, он просто вернётся домой. Нет. Он знал, что не вернётся. Будет стоять до последнего, пока не замёрзнет, пока совсем не стемнеет, пока земля не покроется коркой льда.       К вечеру парк обезлюдел. Начинало смеркаться, но фонари ещё не зажгли. Жорж пришёл ровно в шесть. Без шляпы, в тёмном не застёгнутом пальто, из-под которого выглядывал знакомый Сергею оранжевый жилет. Лицо – осунувшееся, серое, как октябрьское небо. Под глазами – дикими, загнанными – залегли тени.       – Жорж, – имя сорвалось само; Сергей не знал, как ему поступить: протянуть руку, обнять, просто стоять и смотреть.       Вместо приветствия Жорж сказал:       – Вы не любите меня. – Голос был ровным, каким-то ненастоящим, как у человека, который повторяет заученную роль. – Вы не знаете меня.       – Я вас знаю, – сказал Сергей тихо. – Я знаю вас больше, чем вы думаете.       – Вот как? – улыбка Жоржа была недоброй. – Больше, чем я думаю? Да вы даже имени моего не знаете!       Сергей не ответил. Жорж отвёл от него взгляд куда-то в сторону, на голые ветки, на серое небо. И вдруг заговорил – быстро, сбивчиво, как в бреду.       – Христос сказал: «Любите друг друга», – Жорж, словно пытаясь согреться, сунул правую руку под пальто, – и Иуда предал Его. И повесился.       – При чём здесь…       – Ведь нельзя жить без любви, – перебил Жорж. – Это Ванины слова, не мои. Я могу. Я – мастер красного цеха. Я опять займусь ремеслом. Изо дня в день, из долгого часа в час я буду готовить убийство. Я буду украдкой следить, буду жить смертью, и однажды сверкнёт пьяная радость: свершилось – я победил. И так до виселицы, до гроба.       Отрывисто, глотая слова, Жорж всё говорил. Сергей не понимал, к чему он ведёт. Но спросить не решался. Жорж всё ещё смотрел куда-то мимо него. Сергей молчал. Ему было холодно. Ветер пробирал до костей, и пальцы в тонких перчатках онемели.       Жорж достал пистолет – просто, буднично, словно ключи или телефон. И начал размахивать им, то направляя в сторону Сергея, то опуская к земле. И говорил, говорил, говорил.       – Вы сказали, что знаете меня. А вы знали, что я террорист? Я приехал в Москву, чтобы убить… – Жорж нервно хохотнул. – генерал-губернатора. Это мои люди подбросили бомбу и убили водителя.       Сергей почувствовал, как холодеет внутри – медленно, от желудка к горлу.       – А потом вы признались. – наконец Жорж посмотрел ему прямо в глаза и снова навёл на Сергея дуло. – У меня тогда тоже с собой был пистолет – этот же самый. Я думал застрелить вас по дороге домой – ведь я был охотником… А потом… – он осекся, сжал пистолет сильнее. – Потом два месяца я не мог заставить себя появиться в кафе. Знал, что вы придёте, и не хотел вас видеть.       – Что вы сделаете со мной? – голос Сергея дрогнул.       – Убью вас, – Жорж сказал это раздельно и ясно, как приговор. А потом добавил: – Закончу эту чертову пьесу. Всего один выстрел – и занавес.       Страх пришёл не сразу. Сначала было непонимание – что это, зачем, что сейчас будет. А потом внутри что-то оборвалось и полетело вниз, как камень с обрыва. Но Сергей не мог понять, за кого боится больше.       За себя? Да. Он боялся. Пистолет – это не игрушка, это смерть, спрятанная в куске металла. Одно движение пальца – и всё.       Но глядя на Жоржа – на его серое лицо, на его дикие глаза, на то, как дрожали пальцы на рукоятке, – Сергей вдруг понял: он боится не только за себя. Он боится за него. За Жоржа.       – Что будет, если я сейчас пристрелю вас? – Жорж смотрел на него не мигая. – Ваш двойник продолжит изображать вас? А что сделают с вами? Похоронят в безымянной могиле? Как похоронили бы меня? Потому что я сам не помню, как меня зовут на самом деле.       – Послушайте…       – Нет, это вы послушайте! – голос Жоржа сорвался. – Мысли о вас – мерзкая сорная трава. Я рву её, а она прорастает снова. Я подумал, что если убью вас, то всё закончится. Если вас не станет, то и этой… этой заразы во мне не станет тоже.       Сергей, не до конца отдавая себе отчёт, просто шагнул вперёд. Медленно, как подходят к раненому зверю. Глядя ему в глаза, опустил ладонь на руку Жоржа, сжимающую пистолет. Они стояли так близко, что Сергей видел тонкий порез от бритвы под челюстью Жоржа и как нервно дёрнулся его кадык, когда он вновь заговорил.       – Скажите, и я брошу всё. Я уйду из революции, уйду из террора. Я буду вашим слугою.       У Сергея перехватило дыхание. Эти слова были такими неожиданными, что он не сразу нашёл, что ответить. Жорж стоял перед ним – беззащитный, потерянный, расколотый на части человек, который только что признался в намерении его убить, а потом предложил себя в слуги. Нужно было сказать хоть что-то, но слова застряли.       В этот самый момент Жорж отдернул свою руку от Сергея и продолжил:       – В детстве я видел солнце, – голос его звучал тише, медленнее, словно он сам не понимал, зачем это говорит. – Оно слепило меня, жгло лучистым сиянием. В детстве я знал любовь – материнскую ласку. Я невинно любил людей, радостно любил жизнь…       Жорж попятился от него. Один шаг. Второй.       – Я не люблю теперь никого. – он вновь вскинул руку с зажатым в ней пистолетом. – Я не хочу и не умею любить.       А потом был выстрел.       Сергей вздрогнул – и открыл глаза.       Волна с грохотом ударила об утёс внизу, и звук был таким гулким и полным, что на секунду показалось, будто небо треснуло. Цикады всё так же трещали. Пара ящериц грелась на камне в двух шагах от него.       Солнце начинало клониться к закату.       Небо из белого стало золотистым, и тени наконец появились – длинные, синие, ползущие от камней к востоку. Нужно было спускаться. Если он не хочет свернуть себе шею в потемках – темнело здесь быстро, почти без сумерек, – нужно было вставать прямо сейчас.       Спускался он осторожно, находя ногами знакомые выступы. Камни под руками были ещё тёплыми, но воздух уже начал остывать, и от моря потянуло вечерней свежестью.       Где-то внизу, в маленькой бухте у подножия утёса, покачивалась на якоре яхта. Оттуда доносилась музыка. Мелодия плыла в воздухе, искажённая расстоянием, сперва неразборчивая, а потом, по мере того как Сергей спускался ниже, более чёткая.       Je reviens te chercher       Je savais que tu m'attendais…       Смешно. Смешно и горько. Тогда, в парке, Жорж пришёл за ним. Не убить – забрать. Пришёл, чтобы забрать. Чтобы убедиться, что Сергей его ждал. Чтобы сбивчиво, почти стыдясь своих слов, глядя на мокрые листья под ногами, произнести: «Скажите, и я брошу всё».       Это было самое честное, что он говорил в своей жизни.       Глаза защипало от солёного ветра.       Qui a gagné, qui a perdu       On n'en sait rien, on ne sait plus       Понимал ли Жорж, чем закончится эта их встреча, когда звонил? Или, может быть, он и в парке ещё не до конца понимал. Как и сам Сергей. Если бы ему год назад кто-нибудь сказал, что он будет жить в Турции под чужим именем, он бы только рассмеялся. Но вот он здесь – и это кажется самым правильным, что когда-либо с ним случалось.       Сергей усмехнулся и продолжил спуск – до тропинки, ведущей к городу, оставалось всего ничего.       J'ai l'air bête sur ce palier       Aide-moi et viens m'embrasser       Как бы всё сложилось, если бы он тогда в парке просто обнял Жоржа, когда только его увидел? Стал бы он говорить то, что тогда сказал? Стал бы стрелять?       Яхта покачивалась в сотне метров от берега, музыка стихла. Камни под ногами сменились галькой, потом – песком. Сергей разулся и пошёл босиком: лучше отряхнуть ступни, чем пытаться вытрясти песчинки из обуви.       Когда он дошёл до первых домов, было уже совсем темно. Пристроившись на старой каменной изгороди, Сергей принялся обуваться, глядя на море. На его тёмно-синей глади дрожали первые звёзды и огоньки рыбацких лодок, вышедших на ловлю кальмара.       Свой первый вечер на Принцевых островах Сергей помнил отчётливо. После заката он зашёл в нагретое за день море. Вода была тёплой и приняла тело так бережно, словно ждала его всю жизнь. И он был не один. Что-то влажное, водное обнимало его. Он не знал, где конец, где начало, где море и где земля. Он дышал солёною влагою. Он слышал шорох воды. Ни звезды, ни просвета. Кругом – прозрачная мгла.       Можно было и сегодня сходить поплавать в одной из пустынных маленьких бухт, но сначала Сергей намеревался пройтись до кафе «Engerek», пока оно ещё открыто. Дорога туда займёт минут десять по узкой улочке, пахнущей нагретой за день землёй и летними цветами.       Сидя на изгороди, Сергей слышал, как вдалеке перекликаются люди, как звенят посудой в открытых окнах ближайшего дома, как где-то мяукает кошка.       Кошки в Турции были повсюду – пушистые, наглые, громкие. В «Engerek» на постоянной основе жило три или четыре кошки. Вальяжно разваливающиеся на стульях или прямо на столиках и обращающие на посетителей не больше внимания, чем высокородные лорды на слуг. Но Сергею они благосклонно позволяли чесать себя за ушами. Раньше он не мог завести котов: сначала аллергия у матери, потом у жены. Теперь он навёрстывал упущенное.       Жаль только, что кофе здесь варили только в турке. Чёрный, густой, с осадком на дне. Местные ничего другого не признавали.       Зато локма в «Engerek» была лучшей на всём острове. Маленькие золотистые шарики, обжаренные до хруста, пропитанные сиропом, – он брал порцию и съедал её медленно, прямо так, руками, совершенно не стесняясь облизывать сладкие пальцы. За столиком на террасе к нему иногда подсаживались кошки, он предлагал им кусочки, и они забавно морщили носы от сладкого запаха.       Хозяин кафе, русский эмигрант по фамилии Малиновский, был очень красив. У него были ловкие, уверенные руки – Сергей часто смотрел, как он работает за стойкой. Как варит кофе в медной турке на жаровне с песком. Если посетителей было немного, Малиновский частенько садился за его столик, составляя Сергею и кошкам компанию. Говорили они много, но никогда не обсуждали, зачем приехали на Принцевы острова и почему остались.       И в кофе, который он варил для Сергея, было столько мёда, что Сергей не чувствовал горечи.       Совсем.