Конь кофейный

      8.       Квартира была маленькой, душной и чужой.       Жорж снял ее еще в начале года – в тот самый день, как въехал в Москву с чужим паспортом и чужим именем, – но так и не привык. Пахла здесь пылью, старыми обоями и еще чем-то кисловатым, что не выветривалось, сколько ни открывай окна. Впрочем, окна он не открывал.       На чугунной батарее под подоконником не было регулятора. Жарила она так уверенно, словно пыталась обогреть не комнату три на четыре, а весь подъезд разом. От этого воздух становился еще более неприятным – сухим и плотным.       Жорж смотрел в потолок, лежа на разложенном диване, занимавшем почти всю комнату. Потолок был покрыт трещинами – одна, самая длинная, шла от угла к люстре. За последние пару дней он изучил их досконально.       С кухни доносился мерный стук капель. Кран протекал с того дня, как он въехал. Жорж пробовал затянуть вентиль – не помогло. Теперь он просто жил с этим звуком: кап-кап-кап, как метроном.       Из квартиры Жорж не выходил уже два дня. Может быть, три. Он не считал.       На полу у дивана начали скапливаться кружки. В одной на дне еще оставалось что-то темное – не то чай, не то остывший кофе. Рядом валялась пустая пачка сигарет. Жорж курил редко, но в последние дни – чаще. Пепельницы не было, он стряхивал пепел в одну из кружек, и теперь от нее пахло старой гарью.       Елена не звонила. Жорж тоже не звонил. Последняя их встреча закончилась чем-то странным – не ссорой, нет, она была не из тех, кто ссорится. Это Жорж сказал что-то резкое, кажется, опять про ее мужа. Елена в ответ только рассмеялась. Он смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то перегорает. Что именно – не мог объяснить. Когда Елена ушла, он не почувствовал ни тоски, ни облегчения. Только усталость.       С тех пор он лежал на диване.       Диван был старый, с продавленными пружинами, которые впивались в спину, как ни крутись. Простыни сбились в ком. Одеяло вместе с рубашкой он скинул на пол еще утром. А может, это было вчера вечером? В комнате с задернутыми шторами время текло неравномерно: то ускорялось, то тянулось.       Было непривычно тихо. Соседский телевизор обычно было слышно так, словно он висел у Жоржа прямо над головой. Раньше его бесило, что с утра до ночи приходилось слушать все эти ток-шоу и сериалы. Раньше этот разноголосый хор мешал планированию. Теперь этот же шум отвлекал его и помогал не думать. Но сейчас за стеной было тихо – то ли соседи ушли, то ли просто выключили телек.       В мозгу Жоржа мысли кружили надоедливыми мухами. Какие-то были новыми, какие-то – старыми знакомыми.       Мысль об убийстве всегда была с ним – как телефон в кармане, как пистолет под пиджаком, как дыхание. Он просыпался с ней, засыпал с ней, ел с ней, пил с ней, занимался сексом с ней. Он так давно носил ее в себе, что уже не помнил, с чего она началась. С обиды? С несправедливости? С желания что-то доказать?       Теперь даже эта мысль плыла, множилась.       Жорж всегда знал, кого он хочет убить. Раньше знал. Теперь – нет. Вернее, он по-прежнему хотел убить генерал-губернатора, это было само собой разумеющимся. Но желание, как трещины на потолке, расползлось, ветвилось. Одна из ветвей вела к юноше, белокурому и стройному. К мужу Елены.       В тишине Жорж ловил себя на мечтах, глубоких и тайных. Ему представлялось, как он убивает этого человека. Не из ревности. Не из злобы. Просто – чтобы устранить препятствие. Чтобы Елена перестала метаться между двумя огнями. Чтобы она наконец принадлежала ему одному.       Но чаще Жорж думал не о муже Елены. На самом деле он думал о том… о том, чье лицо не мог вспомнить без того, чтобы внутри что-то не сжалось – то ли в ярости, то ли в чем-то другом, чему он не знал названия.       Жорж зажмурился.       Нет.       О нем думать не стоит.       Нужно было отвлечься. Елена. Жорж попытался воскресить ее в памяти. Рука сама сместилась с живота ниже – не от возбуждения, скорее по привычке, как делают люди, которым больше нечем занять руки. Тело отзывалось неохотно, лениво.       Жорж не думал уже ни о чем кроме Елены у него на руках и ее трепещущего молодого тела. Она, белая, лежит у него на руках – и уже нет похмелья, пролитой крови. И нет ничего.       Так было в самом начале. В первые недели, когда Жорж еще верил, что получил то, чего хотел. Что все было не зря. Что он счастлив.       Падала ночь. Ночью глаза у нее были еще ярче, смех – еще звонче, поцелуи – больнее. Жорж помнил, как смотрел на нее тогда – как на южный странный цветок, кровавый кактус, колдующий и влюбленный. Он гладил ее листья, рвал себе руки об иглы, лицом прижимался к ней, вдыхал пряный и острый, опьяняющий аромат.       Красный цветок околдовал его и измучил.       Безумная мечта: владеть ею всей, без остатка, без этого проклятого мужа, без светской рассеянной улыбки, которую она дарила другим. Чтобы она смотрела на него одного. Чтобы думала о нем одном. Чтобы любила его одного.       «Ты бы хотел, чтоб я любила тебя одного?»       Жорж лежал в ее постели – чужой, огромной, с балдахином. Елена сидела перед туалетным столиком и, поправляя прическу, не глядя на него.       «Я не могу. Я уйду»       Тогда он не ответил. А потом и думать забыл об этом разговоре. А теперь, лежа на продавленном диване и глядя в потолок, он вдруг подумал: А Сергей?       И тут же одернул себя. Рука замерла. При чем здесь Сергей?       Но мысль уже просочилась, как вода сквозь трещину. У него есть жена, но он сам тогда в баре сказал, что любит ее только как друга. Он тоже не может любить кого-то одного? Или может – но не ее?       «Единственное, что у меня было своего за последние месяцы – вы»       Опять эти слова. Опять этот… этот…       Жорж заставил себя вернуться к Елене. Ее запах. Ее тело. Ее голос.       «Нельзя жить, нельзя любить, нельзя думать. На каждый день есть запрет… Как это смешно и глупо… Почему я должна любить одного? Скажи, почему?»       Елена говорила его же словами. Когда-то Жорж сам думал так же. Но в ее устах это звучало фальшиво. Как объяснить – почему? Он чувствовал: она не ищет ответа. Просто не хочет, чтобы ее ограничивали. Сама Елена любит не его и не мужа. Любит только, когда любят ее.       «Вот видишь, Жорж, ты молчишь. Ты тоже не знаешь. Разве ты никого не любил?»       Разве ты никого не любил.       Не любил. Так говорил Ваня. Так Жорж сам говорил себе – честно, глядя в глаза. Не любил – и не умел. Эрна была удобной. Елена – желанной. Но ни ту, ни другую он не любил.       И все же где-то глубоко в груди, под слоем пота и усталости, что-то шевелилось. Какой-то образ. Чья-то улыбка. Не Елены. Не Эрны.       Додумать он себе не позволил.       Тело под рукой напряглось. Он задышал чаще – не от удовольствия, а от усилия, с которым гнал от себя ненужные мысли. Елена. Только Елена. Ее бедра, ее грудь, ее длинные волосы, ее блестящие глаза.       «Как можешь ты целовать двоих?»       Глупый вопрос, но Жорж в тот вечер задавая его был зол. Как всегда, Елена рассмеялась в ответ.       «А он не хочет, чтоб я целовала тебя»       И правда. Муж. Тот самый белокурый и стройный юноша, которого Жорж никогда не видел вживую, но знал как старого приятеля – по ее рассказам, по фотографиям в ее инсте, которые Жорж просматривал чаще, чем было нужно. Он был красив той холодной, офицерской красотой, которая не предполагает ни страсти, ни глубины. Просто красив.       Мысль о нем томила. Рука Жоржа задвигалась быстрее. Убить бы его. Сделать так, чтобы его не было. Одного выстрела в пустынном парке будет достаточно.       В своем воображении Жорж уже взвел курок, навел дуло пистолета на человека напротив.       Никакой офицерской красоты. Длинные волосы, собранные в хвост. Крупный нос. Серые усталые глаза. Родинка на шее – Жорж заметил ее тогда, в баре, когда Сергей сидел с расстегнутым воротом рубашки. Тогда он впервые увидел эту родинку.       «Я напугал вас?»       Голос. Тихий, испуганный голос.       Жорж замер.       Нет. Нет, нет, нет.       С усилием он заставил себя думать о Елене. Вот она сидит на краю широкой постели, поправляет чулок.       Голос. Звонкий, беззаботный голос.       «Разве я знаю, кого ты еще целовал? Разве я хочу и могу это знать? Я сегодня люблю тебя… Ты не рад? Ты не счастлив?»       Ведь Елена не ревновала. Ей было все равно, кого и когда он целовал до нее. Это не было доверием. Это было равнодушием.       А Жоржу было не все равно.       Потому что он помнил: поцелуй у калитки.       Сергей – пьяный, растерянный, несчастный – подался вперед и коснулся губами его губ. Жорж помнил этот момент слишком хорошо. Помнил, как дрожали эти губы. Помнил, что не ответил. Но и не отстранился. Просто стоял, как дурак, чувствуя, как что-то внутри рушится – или строится заново.       Это был поцелуй Сергея.       Это был поцелуй генерал-губернатора.       И Жорж не отстранился.       Перед глазами поплыли красные круги оттого, как сильно он зажмурился. Рука двигалась почти механически. Жорж уже не думал о Елене. Вообще пытался ни о чем не думать – просто довести тело до разрядки, чтобы хоть на минуту перестать чувствовать эту тяжесть в груди, эту кашу из злобы, стыда, желания и чего-то еще, чему он отказывался давать имя.       Но не получалось.       Ничего не получалось.       Мысли привели его в кафе. После закрытия в зале было тихо и сумрачно.       «Слушай, ведь если любишь – много, по-настоящему любишь, – то и убить тогда можно. Ведь можно?»       Ваня катал по столу бумажную трубочку и говорил – тихо, но с той странной убежденностью, которая всегда появлялась у него, когда речь заходила о Боге или о любви. Жорж тогда не ответил. Он вообще редко отвечал на Ванины вопросы – они были слишком странными, слишком неудобными.       «Нужно из любви, для любви на все решиться. Но непременно, непременно из любви и для любви»       Про себя Жорж повторял Ванины слова про любовь и смерть, и рука его все еще двигалась, но мысли были где-то далеко.       «Если любишь – то и убить можно»       Но кого?       Мужа Елены – из любви к ней? Чтобы освободить ее, чтобы она наконец принадлежала ему одному, чтобы не делить ее ни с кем?       Или генерал-губернатора?       Генерал-губернатор – это Сергей. Сергей – это генерал-губернатор. Он повторял это как молитву, как заклинание, которое должно было вернуть ему ясность.       Убить Сергея из любви?       Жорж осекся. Из любви к кому? К Елене? Это не имело смысла. Из любви к народу, к революции, к истории? Эти слова теперь звучали пусто и театрально.       Или убить Сергея, чтобы освободить его самого?       Вот. Эта мысль была новой. Она пришла незваной и засела, как заноза.       «Я – человек не на своем месте. Я не хотел этой должности. Вся моя жизнь – это роли»       Это слова самого Сергея. В баре он говорил, что ненавидит то, чем вынужден заниматься. Что он не создан для власти. Что единственное, что у него было своего, – это…       Жорж не дал себе додумать.       Убить Сергея, чтобы освободить его. Чтобы он больше не был генерал-губернатором. Чтобы он больше не играл роль, которая его убивает. Чтобы он перестал мучиться.       Разве это не из любви?       «Время любить и время ненавидеть, время войны и время мира»       Снова слова, сказанные Ваниным голосом, и Жорж не сразу понял, откуда они. Кажется, из Библии. Ваня цитировал, а он, Жорж, слушал вполуха, как всегда.       Теперь эти слова звучали иначе.       «Время убивать»       Жорж почувствовал, как тело наконец отозвалось – судорогой, спазмом, коротким выбросом, после которого не наступило облегчения. Только усталость и пустота. Он вытер руку о брюки. Те и так были несвежие.       Подушка жгла лицо. Пружина опять впилась под ребра. Неудобно было лежать. Неудобно было жить. И вдруг – безудержно, до слез – Жоржу стало смешно. «Я люблю, она любит, он любит…» Что за скучная песня!       Елена любила его. Вернее – говорила, что любит. Так же, как говорила мужу. Так же, как говорила бы любому, кто оказался на их месте. Она любила любовь. Только в любви была ее яркая жизнь, для любви она родилась на свет и во имя нее сойдет в могилу.       Жорж знал это. Знал с самого начала, но предпочитал не думать. А теперь думал – и не мог остановиться. И почти забыл о Елене. Ну, пусть она любит мужа, пусть она не будет его. Он один. Он останется один.       Но он не хотел Елены теперь. Он не хотел думать о ней. Он не хотел помнить ее.       Весь он теперь – в своей мести.       И уже не спрашивал себя: стоит ли мстить?       Мысль об убийстве возвращалась – навязчивая, как головная боль. Снова и снова в голове прокручивалось одно и то же: генерал-губернатор все еще жив. Раньше Жорж желал ему смерти, но теперь злоба овладела им, поселилась в нем нераздельно. Ночами он не сомкнет глаз, повторяя его имя. Утром первая мысль будет о нем.       У Жоржа не было фотографии Сергея. В телефоне он сохранил когда-то снимок из новостей – но на снимке был двойник. Ни капли не похожий. Чужое лицо с подстриженными усами и холодными глазами. Жорж смотрел на него и пытался представить себе другое лицо.       – Я ненавижу, – голос звучал хрипло и незнакомо, – твой точеный дворец, резные гербы на воротах, твоего водителя, охрану, машину.       Экран телефона потух, оставив Жоржа в полной темноте.       – Я ненавижу, – продолжал он уже тише, – твои стальные глаза, гладковыбритые щеки, длинные волосы, родинки, голос.       И осекся.       Потому что это было неправдой. Не ненавидел.       Не Сергея. Генерал-губернатора – да. Но Сергея он пытался ненавидеть – и не мог. Ненависть не получалась. Получалось что-то другое.       Диван протяжно скрипнул, когда Жорж сел. В комнате было темно, только из-под двери кухни пробивалась узкая полоска света – он забыл выключить лампу над плитой. За стеной снова заговорил телевизор. Кап-кап-кап – кран продолжал свой бесконечный отсчет.       «Мир велик, и всем хватит радости и любви. В счастье нет греха. В поцелуях нет обмана. Так не думай же ни о чем и целуй»       Елена, конечно же, говорила это о себе. О своей философии. О своей свободе. Но Жорж вдруг услышал в этих словах что-то другое.       «В поцелуях нет обмана»       Сергей не обманывал его тогда в баре. Пьяный и несчастный, рассказал о себе все. Всю свою жизнь. Всю свою боль. Не играл. Был настоящим.       «Не думай ни о чем и целуй»       Жорж потянулся за телефоном.       Пальцы, листавшие контакты в поисках номера Сергея, почти не дрожали. Было какое-то странное равнодушие. Не хотелось жить, но и умирать не хотелось. Не хотелось думать, но и молчать не хотелось.       Жорж верил в любовь, в свое право любить. В глубине его сердца, на самом его дне, жила спокойная уверенность, предчувствие будущего.       Так должно быть.       Так будет.       Он нажал на кнопку вызова.