Взлететь навстречу

♬ Анна Герман — Не спеши

***

Никогда бы не подумала, что город улыбается чуть ярче до утренней встречи с первым человеком. Когда выехал трамвай, я уже подбегала к площади, а солнце слегка высунулось над дворцом культуры, подмигнув только мне и сонному водителю, которому меня уж не догнать: через улицу южная проходная, а по территории завода до цеха я путь втрое сокращу. Ночная смена еще не закончилась, но рабочие навстречу попадаются. План третьего квартала большинство участков закрыло, и теперь, кто может, стремятся со своим суточным быстрее разделаться — в дачный сезон отпускают пораньше, если план выполнен. Я и за рабочую смену еле справляюсь, но сегодня очень надо, так, что готова горы свернуть. Даже вот, встала до рассвета. Обычно по выходным на смену он меня поднимает — с этого года его наконец стали отпускать домой. Но сегодня, когда дверь закрывала, из его комнаты только сопение было слышно. Я собиралась так тихо, словно за дверью сопит не мой добрый брат, а голодный тигр. Узнал бы, что задумала план за полдня выполнять, точно не выпустил бы раньше семи или заболтал бы так, что сама поверю, насколько мое здоровье важнее, чем увидеть его выступление одним глазком. Самоуверенность начала сдавать уже к первому перекуру: из-за спешки брака больше, а брак тоже таскать приходится. Второпях детали хватаю как попало — уже и спину потянула, и запястье ушибла. До обеда два часа остается, а план и наполовину не закрыт. Никак не успеть — он наверняка среди первых выступает. Стараясь не сбавлять темпа, гоняю досадные мысли по кругу. Могла бы притвориться больной, может, и сейчас могу, только вот в начале недели стояла у бригадира и отгул выпрашивала — не поверит в совпадения. Да и на празднике наверняка ползавода соберется, кто не на смене. За обманы очень строго наказывают, могут и уволить. К обеду надежды совсем не осталось, коллеги по цеху с боем прорвались к моему станку, с возгласами: «Опасный преступник! Среди нас трудоголик, товарищи, ловите его!», — схватили меня под локти, утянули на улицу, усадили на скамейку и вручили стакан газировки. Со стороны центра что–то слышно. Похоже на рев самолетов. Неужели началось? Может, отсюда видно? — Где обед твой? Давай принесем или вот, угощайся, мне жена на целую бригаду завернула, все надеется, что до атлета дорасту, — товарищ протягивает бутерброд. — Спасибо, не успела собрать сегодня. Беру бутерброд и спешу вернуть взгляд к небу. В управлении можно попроситься на пятый этаж, из окна что-нибудь да увижу. — На праздник хотела? — Конечно, хотела! — отвечает вместо меня второй. — У нее же брат в летном училище. — Угу. Он выступает сегодня. — Прям-таки выступает? На дне авиации? Кто ж курсантов туда пускает, может, приврал тебе? — Бригадир то же самое сказал. Не поверил и не отпустил. — Эх, видно, талантливый. У меня отец истребителем был. Всю войну прошел, восемь раз его подбивали! А он подлечится и опять в небо. В последний боевой вылет вообще без ноги ушел. Кто-то из ребят за моей спиной выразительно кашлянул. — Ну, то война, — спохватывается он и машет рукой. — В мирное время стать летчиком каждый мечтает. Там тебе и почет, и слава, и поклонниц целая очередь, и квартира от государства, и зарплата хорошая. Погоди, и вправду выступает? — Угу, — отвечаю я раздраженно, возвращаю стакан и поднимаюсь со скамейки. — Подожди ты, мы же не со зла, поддержать хотим! Родители-то там хоть, есть кому с земли помахать будущему асу? — Сирота она. — Товарищ ткнул его в бок и пробубнил что-то на ухо. Я надулась и даже слушать не стала, отругала бы, если бы не торопилась, но махнула на них и побежала к управлению. — Да подожди ты! — прикрикнули они хором. — Идем в цех, дело есть. Спустя двадцать минут, успешно отметившись у недоверчивого бригадира, я мчалась в сторону праздника. Самолеты вдалеке гудели о том, что все равно опоздаю, но я ни за что теперь не могла сдаться, на подходе к набережной почти отобрала букет с васильками у бабушки-торговки, на бегу подбросив ей десять копеек, бесцеремонно растолкала зрителей и перегнулась через перила, задрав голову. — Давно началось? — Только облака разогнали. Сейчас первые полетят. Гул становится все громче, я вглядываюсь в горизонт — три самолета летят так близко и синхронно, будто за руки держатся. Приближаются к набережной. Все так же, не разлучаясь, заходят слева, и, пролетая вдоль ряда зрителей, друг за другом проворачиваются, подставляя солнцу брюхо. Он говорил, это бочка. Только подумала, и эхом голос диктора трещит из громкоговорителя: «Это бочка!». Три пилота и три машины, слившись в небе в единое целое, устремляются ввысь и уходят в петлю. Я не знаю, какой у него самолет, даже не знаю, когда он выступает, но глупо и неосознанно вытягиваюсь к небу, щурюсь — наверное, жду, что нужный крылом помашет или среди солнечных бликов на стекле так же ярко блеснет знакомая улыбка. Как только первая тройка скрывается, я забираюсь на ограждение и выискиваю в толпе пятна синей формы — его сокурсники точно на празднике. — Гришка! Не дожидаясь реакции, спрыгиваю и бегу к курсантам. — Ты как здесь? — Гришка кое-как расталкивает сокурсников, освобождая мне место в первом ряду. — Тебя же со смены не отпустили. — Отпустили, — все еще тяжело дыша, отвечаю с улыбкой. Вновь заревели самолеты. Я облокачиваюсь на перила и вглядываюсь в небо, покручивая в ладони букет. — Здравствуйте, девушка! — Из-за плеча Гриши показалось улыбающееся лицо и копна рыжих волос. — Позвольте представиться, Павел. А вы сестра нашего звездного пилота? Я киваю и пожимаю протянутую руку. — А вы откуда знаете? — Ваш брат упоминал вас… раз или два. Будто года три с вами знаком. Как удалось уйти со смены? Сбежали? — Заткнись, Павлик, — ворчливо, но без злости бросает Гриша. — Первую тройку хоть застала? Он слева шел. — Смотрела! Не знала только, что он. А он после праздника сюда или… — На аэродроме встречаемся, — охотно отвечает Павлик. — Поедешь с нами? Мы командира быстро уболтаем. Негоже букету так долго без главной звезды увядать. — Это получается, мы коробки телевизионщикам зря таскали? — спрашивает кто-то за спиной. Машинально оборачиваюсь — на меня смотрит. — Какие телевизионщики? — Коля! — Гришка закатывает глаза и обреченно поясняет: — Он собирался привести тебя в телестудию смотреть запись парада. — А так можно? — У него все можно. Всю неделю переговоры с телевизионщиками вел. — Ага, «переговоры»! Спина только у меня болит, а не у него. — Так и скажи, что завидуешь, — одергивает его Пашка со смехом. — А кто не завидует! Под всеобщий смех я смущаюсь еще сильнее и снова принимаюсь высматривать самолеты. Я так мечтала попасть на праздник, но вдруг становится досадно. Вот бы увидеть парад так, как задумал он — на маленьком представлении в телестудии для меня одной.

***

Пашке и убалтывать никого не пришлось: увидев меня, командир, не дожидаясь, пока меня представят, обратился по имени и предложил подвезти до аэродрома на их «комфортабельном» пазике. На КПП, когда дежурный заглянул в автобус, сверяясь со списком, командир махнул рукой, и тот вместо вопросов заговорчески улыбнулся. — Беги, сюрприз сделаешь, — сказал командир, указав на ангар, и только усмехнулся, когда я неловко поблагодарила его и побежала. От тарахтящего на весь ангар монстра захватывает дух, и скорее от ужаса, чем от восторга. Я не впервые стою так близко к самолету — брат болел ими с детства и постоянно водил меня на авиационные выставки, но сейчас я вижу не экспонат, а огромную махину, с которой он час назад кувыркался в облаках один на один. Первым делом отыскиваю взглядом пушистую макушку — единственную часть, которая выглядывает за стеклом кабины, пока ее хозяин, пригнувшись, возится где-то под приборной панелью. Под носом самолета рядом с крышкой открытого люка стоит пожилой механик и растерянно смотрит на меня — должно быть, что-то спрашивал, пока я разглядывала самолет. Я здороваюсь, не надеясь, что меня слышно сквозь шум двигателя. Он улыбается, кивает и поспешно направляется к выходу из ангара. — Виктор Михалыч! — доносится окрик со стороны пушистой макушки. Не дождавшись ответа механика, он выглядывает из кабины. Сразу глушит мотор. Стекло поднимается, и он спрыгивает на землю. Я уже видела его в форме дома и в училище, но вот так, в кабине самолета — впервые. Вспоминаю, как самолет пикировал на шоу, и так явно представляется, какими четкими и уверенными были его движения, как он передавал что-то в рацию — у них точно была рация, как еще двигаться так синхронно. А еще он, конечно, улыбался. Он говорил мне много раз, что солнце наверху светит немного ярче, и этот ослепительный свет проникал в кабину, но ничуть не мешал, только подсвечивал его выступление, будто уступая главной звезде в небе. Он стоит у самолета уже минуту, но молчит и не торопит, только с улыбкой смотрит на меня — я, наверное, с открытым ртом. Спохватившись, я срываюсь с места и по отработанной траектории бросаюсь на шею — он сильно выше, и чтобы обнять его шею, мне надо подпрыгнуть, а ему меня подхватить и удержать, иначе объятие не состоится, — и чмокаю в щеку. Он ставит меня на землю. Уши красные, будто смутился, но лицо самодовольное. Я вспоминаю про букет, немного потрепавшийся по пути, и торжественно вручаю его со словами: — Ты самый лучший, самый талантливый и самый красивый летчик! — Неужто самый-самый? — Да, во всем вашем училище! Нет, во всем Союзе! Он смеется легко и мягко, берет цветы и привычным жестом треплет меня по голове. — Ты сахарной ваты объелась по пути сюда? Такие сладкие речи говоришь. — Но тут же меняется в лице и спрашивает строго: — Что с запястьем? Только сейчас замечаю, что в месте травмы расползся небольшой синяк. Убираю руку за спину, а другой щелкаю его по носу. — Я тебе самый красивый букет выбрала, а ты только плохое замечаешь! Замаралась просто по дороге, руки помою — и все пропадет. Он без особого труда вытягивает мою травмированную руку из укрытия, качает головой и тянет меня в сторону самолета. Достает из кабины аптечку и, не обращая ни малейшего внимания на мои закатанные глаза, что-то мажет на запястье и начинает перетягивать его бинтом. — Холодное! — Здорово, что тебе удалось освободиться пораньше, — игнорируя возмущения, говорит он. — Успела увидеть шоу? Я заминаюсь всего на секунду и тут же отвечаю уверенно: — Не успела. — Заметив его недоверчивый взгляд, тут же добавляю: — Честно! Я когда прибежала на площадь, все уже закончилось. Нашла ребят, и они меня сюда привезли. Он усмехается, но сомнений не выражает. — На восточном аэродроме авиавыставка и завершение городского праздника, ребята туда собирались. Если хочешь, и мы пойдем. — Хочу, — замявшись всего на секунду, отвечаю уверенно. Он снова улыбается и зовет меня за собой. Парни столпились неподалеку от ангара и вдесятером шумят почти так же, как толпа на набережной. — Ну что, товарищи, — объявляет Павлик, потирая руки, как только мы подходим, — едем? Культурно просвещаемся, а потом культурно отдыхаем. — А потом культурно ищем тебя по всему аэродрому, — буркнул Гришка. — Это важная часть программы! Вы с нами? — Павлик оборачивается к нам. — Там еще концерт обещали и танцы вечером. Я машинально киваю и собираюсь ответить, но голос рядом меня опережает: — Спасибо за приглашение, но мы домой. — Да ладно тебе! — возмущается Павлик. — Праздник же! — Поэтому домой. Сокурсники возражают только ради приличия — видимо, знают, насколько бесполезно. Я тоже это знаю, а еще знаю, что как только начну расспрашивать — вмиг раскусит: и что домой хотела, и что полет его на самом деле видела, и что про телестудию все знаю, — поэтому всю дорогу помалкиваю. На трамвайной остановке любопытство побеждает. — А чего отказался? Это же твой праздник. И я сказала, что тоже хочу. — Угу. — Что значит это твое «угу»? Он посмеялся и не ответил сразу. Пропустил меня вперед, когда подошел трамвай. Я поднялась на подножку, и он негромко бросил из-за спины: — Для вида хотя бы так облегченно не улыбайся.

***

Прим.: В тексте присутствуют музыкальные анахронизмы,

время относительно.

По привычке дверь отворяю бесшумно — бабушка раньше часто спала днем. — Чувствуй себя как дома, переодеться — там, а руки помыть… — получив подзатыльник, с тихим смешком замолкаю. — Я дома каждые выходные, а после выпуска вернусь насовсем, не привыкай. Неосознанно провожаю взглядом его летную форму, когда он уходит переодеваться в свою комнату. Когда-то мы жили там вдвоем — бабушка говорила, что поначалу, когда она только забрала нас к себе после войны, брат ни на шаг не отходил от меня. Говорил, что мне снятся кошмары. Со временем кошмары сниться перестали, но пока были маленькими, так и жили вместе. Потом я перебралась в большую комнату к бабушке, а брату досталась собственная. Теперь и у меня своя. На кухне достаю заготовки для праздничного ужина, чищу отваренную накануне картошку. Я научилась готовить вкусный салат и нашла в серванте рецепт шарлотки. Не терпится, чтобы он попробовал — раньше я и бутерброд с трудом собирала. — Что готовим? — бесцеремонно вторгаясь в процесс, спрашивает он. Уже с картошкой в руке. — Свеклу, которая замарает твою любимую белую майку, если будешь помогать. Сядь и жди, я готовлю тебе праздничный ужин. Он послушно садится. Овощи очищены. Начинаю поиски терки. — Она на верхней полке. — Сиди. — Сижу. Не жалея причитаний о том, кто вообще придумал хранить нужные вещи на верхней полке, встаю на цыпочки и тянусь. — Не дотягиваюсь. Через секунду терка оказывается у меня в руках. Под моим строгим взглядом он садится обратно с самым невинным видом. Сама достаю тяжелую банку с селедкой. Конечно, не поддается. Я знаю секрет — если банку перевернуть и резко ударить по дну, крышка хлопнет, и открыть будет проще. — Господи, можно я просто это сделаю, умоляю, — едва сдерживая смех, прикрывая глаза ладонью, спрашивает он. Я отступаю, и он встает рядом, без труда открывая крышку. — Почему ты так хочешь помочь? Это ведь твой праздник, разве не приятно посидеть и посмотреть, как для тебя накрывают стол? — Быть рядом и готовить вместе с тобой приятнее. — Так и скажи, что не доверяешь. Но тебя почти никогда нет дома, бабушки нет уже полгода, и я научилась. Я хорошо готовлю. — Знаю. Но я всегда готовил для тебя. Мне это нравится. Против такого аргументов не подобрать, и я сдаюсь. Двигаю банку с селедкой, доску и нож — самую неприятную часть работы. Он знает, как я не люблю ее резать, и до того, как начал поддразнивать, говорю: — Твои блюда всегда были самыми вкусными, даже вкуснее бабушкиных. Они были вкусными даже тогда… Когда он на костре из поломанных стульев готовил мне похлебку в прохудившемся котелке. Из консервов, чудом найденных под обломками, и остатков не самой свежей картофелины, которую мы растянули на три дня. Я это не озвучила, но, похоже, он вспомнил о том же. — Ты не говорила об этом раньше. Не думал, что помнишь. — Я была не такой уж и маленькой. — Сердце наполнилось теплом, таким, которое сложно выражать словами, но я попыталась: — Я бы не выжила без тебя. — Становишься такой сентиментальной с возрастом. Скоро даже начнешь говорить мне «спасибо». — Тогда ты точно зазнаешься. Уже к вечеру салат был готов, шарлотка отправлена на балкон остывать. Пока я искала приборы, он успел перенести все в большую комнату, накрыть на стол, нарезать хлеб, поставить чайник и зачем-то переставить половину мебели. — Садись уже, герой авиации. — Есть, товарищ командир. Отправив в рот первый кусок, он сделал восхищенное лицо еще раньше, чем начал жевать. — М-м-м… — Ты даже не попробовал толком! Скажи честно. — Не перебивай старших, я еще не начал хвалить. Правда очень вкусно. Убедившись, что и вправду ест и не морщится, я потребовала рассказ о его выступлении во всех подробностях — должна же я наверстать то, что якобы пропустила. — Погода могла бы быть и получше, но я люблю облака. В первые минуты, когда поднимаешься между ними и небом, кажется, что весь мир куда-то исчез, и все лучи солнца принадлежат только тебе. Он так увлекся рассказом, что смотрит больше не на меня, а куда-то вдаль, возможно — снова на верхушки облаков. — Эти мгновения порой ощущаются длиннее часов подготовки к полету. Но стоит выйти на нужную высоту — начинается работа. Проверяешь строй, следишь за ведущим, считаешь расстояние. Одно неверное движение — и испортишь выступление не только себе. Время снова начинает бежать, приближает момент расставания с небом. Он улыбается так же, как улыбался мальчишка из моих воспоминаний, когда бежал с холма, раскинув руки, и искренне верил, что однажды у него получится не приземлиться. — А потом видишь в толпе зрителей знакомые косички и задранный к небу нос, и сразу понимаешь, что пора возвращаться. — С такой высоты невозможно было увидеть мои косички! И меня там вообще не было. — Честное пионерское! У пилотов зрение очень острое, чтобы даже через облака видеть. Он смеется и тянется потрепать меня по голове. — Ты опять со мной как с ребенком, — недовольно дергаю головой и уворачиваюсь от касания. — Жалко, что ты пропустила. Знаешь, все эти фигуры совсем не для показухи на парадах. Когда я только начал летать, больше всего мечтал овладеть петлей, совсем как летчики во время войны. Он еще больше оживляется, отодвигается от стола и начинает жестикулировать: — Представляешь? Вражеский самолет садится на хвост, и только он открывает огонь — уходишь вверх. Резко, почти вертикально. Противник дает очередь впустую, а ты тут же заходишь сзади и подбиваешь его. Вырисовывая руками фигуры в воздухе, он говорит об этом так легко, будто не помнит, как громыхало военное небо. — Был летчик, у которого эта петля фирменной была. Сегодня, когда получилось особенно чисто, я даже подумал... наверное, не ударил бы в грязь лицом на его месте. Он улыбается, а мне почему-то очень не хочется представлять его на месте того летчика. — Ты чего? — спросил он. — Смотришь как напуганный котенок. — Хорошо, что война закончилась. Она ведь больше не повторится? — Сейчас совсем другое время. — Он мягко улыбается. — Я после выпуска скорее всего в гражданскую авиацию пойду подрабатывать, чтобы без дела не сидеть. Становится темнее. Я включаю свет и начинаю собирать тарелки. — Займи руки, — одергиваю его, как только тянется помогать, и киваю в сторону стоящей у стены гитары. Пока он настраивает инструмент, я быстро справляюсь с посудой. Когда возвращаюсь, он уже сидит на диване и бренчит на гитаре. Ничего не поет, но я узнаю мелодию. Сажусь рядом, и ему хватает взгляда, чтобы перестать играть. — Ясно-ясно, настроение у тебя не патриотическое. Надо что то другое… Он водит пальцами по подбородку — делает вид, что задумался. — А не спеть ли мне песню… Берет аккорд. — О любви. А не выдумать ли новый жанр…. Я улыбаюсь и ложусь рядом, уткнувшись макушкой ему в бедро. Кажется, даже звук гитары ощущается теперь иначе. Он поет так красиво, никак не привыкну. Каждый раз удивляюсь, как меняется голос. У песни слова глупые и совсем не грустные, но вдруг замечаю, какими влажными стали глаза. Так хорошо, что он дома. Сквозь сон прорывается новый аккорд и тихий-тихий голос: — Солнце встает, становится теплее. Хочется жить вечно, да где-то прогадал. Вновь не угодил в объятия Морфея… Знаю наизусть все песни, которые он обычно поет под гитару, но эту впервые слышу. — И мне не спится… Так хочется проснуться, чтобы послушать его еще немного, но после суток бодрствования сон сильнее меня. — Поезд, поезд, поезд, поезд, поезд, увези меня на Невский к невесте. Знаю, знаю, знаю, я все знаю — ну и что? Нам надо быть вместе всегда… — У тебя когда-нибудь тоже будет невеста? На Невском где-нибудь или у нас, на Ленина. Будешь ехать к ней, а не ко мне. — Как ты вообще что-то услышала? Ты так храпела. — Я же серьезно! — Никто мне не нужен больше. Спи. — Это ты так говоришь, пока ее не встретил. Когда невест находят, о сестрах забывают, это все знают. — Нет. Спи. Сквозь долгую тишину слышу тихий и нежный голос: — Никто мне кроме тебя не нужен. Захочешь — будешь невестой. Наверное, давно сплю. Жалко, что приснилось. Вот бы он и вправду так сказал.