Карманы мироздания

Феанаро замер на пригорке, вглядываясь в очертания берегов озера Митрим. Вместо ожидаемого одинокого стана своего воинства он увидел два отчетливых лагеря, разделенных темной водой. На другом берегу, под стягами, на которых серебром горели звезды, высились ряды шатров, чьи верхушки инеем поблескивали на холодном ветру. — Ноло... — выдохнул Феанаро, и в этом имени сейчас не было прежней ядовитой злобы, лишь глухое предчувствие новой беды. — Они прошли. Они всё-таки перешли льды. Майтимо встал рядом, кутаясь в дорожный плащ, который они раздобыли по пути. Его взгляд был прикован к ровным рядам войск Нолофинвэ. Там стояли те, кого они бросили в Арамане, те, кто похоронил своих близких в торосах Хелкараксэ, и теперь их мечи были обнажены не только против Моргота. — Отец, ты понимаешь, что сейчас будет? — тихо спросил Майтимо, не отрывая глаз от лагеря на том берегу. — Они пришли за расплатой. И они увидят тебя... и Камни. Феанаро невольно запахнул плотнее свое покрывало, скрывающее шелковую пижаму. В его кулаках, спрятанных в складках ткани, пульсировали три Сильмарилла. Сокровища были возвращены, но цена этого возвращения — липкая, нелепая и позорная — теперь жгла его сильнее, чем когда-либо. Ему предстояло выйти к измученным братьям, которых он предал, не как победителю, сокрушившему врата Ангбанда, а как пленнику, которого Саурон выставил вон из ревности. — Они не должны узнать, — прошептал Феанаро, и в его голосе впервые послышалась настоящая мольба. — О том, что было там, под столом... они никогда не должны узнать, Майтимо. Майтимо посмотрел на отца очень серьезно. На его лице больше не было и следа давешнего веселья, только суровая сосредоточенность. — Отец, мы в тупике, — произнес он, и голос его прозвучал глухо на холодном ветру. — Теперь мы не можем просто развернуться и уйти, как мы оба, я знаю, сейчас думали сделать. Не теперь, когда Ноло здесь и он обязательно спросит, что мы творим. Майтимо обернулся к лагерю на другом берегу, а затем снова перевел взгляд на Феанаро, который все еще сжимал в руках свои сокровища. — Но если мы останемся... что ты будешь делать с притязаниями Моргота, которому... понравилось? — он сделал паузу, подбирая слова. — И с его ревнивым Майа? При том, что ни первого, ни второго мы не можем принудить к молчанию. Феанаро застыл, осознавая всю тяжесть этих слов. Перед ним был не просто разгневанный брат со своим войском, жаждущим объяснений. За его спиной остался враг, чье унижение обернулось извращенным восторгом, и амант этого врага, который теперь ненавидел Феанаро личностной, жгучей ненавистью обманутого любовника. — Они не промолчат, — прошептал Феанаро, глядя на Сильмариллы. — Рано или поздно, они сделают это достоянием всех эльдар. Он представил, как Нолофинвэ, гордый и суровый, слушает балладу о том, как его старший брат «исследовал глубины» врага, и как по лагерю разносится весть о том, что Сильмариллы вернулись в руки нолдор именно таким путем. Феанаро медленно поднял голову, глядя на огни в лагере Нолофинвэ, и в его глазах отразилась невыносимая дилемма между честью рода и неизбежностью позора. Феанаро долго молчал, вглядываясь в костры на том берегу, пока ветер не принес слабый звук рога из лагеря Нолофинвэ. Этот звук, чистый и призывный, окончательно вырвал его из оцепенения. — Что я буду делать? — переспросил он, и в его глазах блеснуло знакомое, отчаянное пламя. — Я сделаю то, что умею лучше всего. Я изменю правила этой игры. Он обернулся к Майтимо, и в его осанке снова проступило величие, которое не могло скрыть даже дурацкое покрывало. — Если Мелькор решит говорить, его слова назовут ложью Врага, — чеканно произнес Феанаро. — Кто поверит Исказителю? Его слова — яд, его смех — пытка. Мы объявим, что Сильмариллы были отбиты в честном бою, пока Моргот пребывал в беспамятстве от ран. А Саурон... пусть захлебнется своей ревностью. Его угрозы лишь подтверждают, как глубоко мы его уязвили. Он крепче сжал Камни, и их свет на мгновение озарил его решительное лицо. — Мы не уйдем, Майтимо. Мы встанем здесь, на виду у всех. Ноло получит свои объяснения, но они будут такими, какими их произнесу я. А если кто-то из Ангбанда посмеет открыть рот, мы ответим сталью. Феанаро сделал шаг вперед, в сторону лагеря своего войска. — Мы спрячем эти Камни в новые ларцы. Мы смоем с них и с себя память об этой комнате. И мы заставим этот мир забыть о «сюрпризах» Гортхаура, наполнив его грохотом нашей войны. Майтимо посмотрел на решительного отца, понимая, что теперь им придется воевать вдвое яростнее, лишь бы никогда не дать правде выплыть наружу. * * * Ссора вспыхнула мгновенно, стоило Феанаро и Майтимо ступить на порог королевского шатра Второго дома. Нолофинвэ стоял в центре своего шатра, высокий и суровый, его глаза были полны скорби и гнева, которые копились долгие месяцы ледяного перехода. — Ты бросил нас умирать во льдах, брат, — голос Нолофинвэ звенел, как сталь. — Ты сжег корабли, оставив мой народ на растерзание смерти. И теперь ты стоишь здесь, заявляя, что Камни у тебя? Как ты их добыл? Какую еще кровь ты пролил ради них? Феанаро, возвысил голос, стараясь придать ему величие истинного короля. — Я вырвал их из самого сердца тьмы! — прогремел он, и Сильмариллы в его руках согласно полыхнули ослепительным светом. — Пока вы плелись по льдам, я вошел в Ангбанд и взял то, что принадлежит мне по праву! Моргот пал передо мной, и его гордость была растоптана... В этот момент Феанаро осекся. Посреди шатра, прямо за спиной Нолофинвэ, тени вдруг сгустились и обрели форму. Там, совершенно не таясь, стоял Саурон. Его облик был безупречен, но глаза горели тем самым злым, ревнивым пламенем. Он держал за плечи женщину, чье появление ударило Феанаро сильнее любого клинка. Это была Нерданель. В ее глазах бушевала буря, а лицо было бледным от гнева и боли. Саурон смотрел на Феанаро с торжествующим прищуром, словно говоря: «Я обещал». Нерданель сделала шаг вперед, высвободившись из рук Майа. Она смотрела не на Камни, а прямо в глаза мужу. — Открой мне осанвэ, Феанаро, — сказала она, и голос ее дрожал от сдерживаемой ярости. — Я прошла сквозь тени не для того, чтобы слушать баллады о подвигах. Я хочу знать прямо здесь и сейчас: то, откуда ты вынул эти Камни — ложь врага или твоя мне измена? Она стояла перед ним, требуя правды, которую он поклялся никогда не произносить вслух. Нолофинвэ и его воины замерли, не понимая, о чем говорит жена творца, но Саурон, стоящий за ее спиной, криво усмехнулся, ожидая, как великое «пламя» Феанаро погаснет под взглядом той, кого он предал самым нелепым образом в истории мира. Феанаро почувствовал, как Камни в его руках становятся невыносимо тяжелыми, а слова о «честном бое» застревают в горле под пристальным взором жены. Тишина в шатре стала осязаемой. Феанаро смотрел в глаза Нерданель, понимая, что выхода нет. Отказаться от осанвэ — значит признать вину. Открыться — значит показать ей всё. Он судорожно выдохнул... и распахнул разум. Это не было словами — это был мгновенный, сокрушительный поток образов и ощущений. Нерданель вздрогнула. Она увидела грибное безумие ночи, а потом... то самое похмельное утро. Она увидела, как её муж, уже придя в себя в себя, сознательно и целенаправленно извлекал Камни из недр Врага. Она почувствовала его упрямую решимость: он видел, что Мелькору нравится, он слышал, как тот выгибается и стонет, принимая его за Саурона, но Феанаро не отпрянул в омерзении. В его голове в тот момент не было ничего, кроме яростного желания вернуть свою собственность. Ни тени колебания, ни толики смущения. Нерданель отшатнулась, словно от физического удара. В шатре воцарилось такое безмолвие, что было слышно, как трещит фитиль в светильнике. Нолофинвэ переводил непонимающий взгляд с брата на невестку, а Саурон скрестил руки на груди. — Значит... — Нерданель перевела дух, её взгляд упал на Сильмариллы. — Значит, это правда. Ты видел, что он принял тебя за другого. Ты видел, что он... наслаждается. И ты не остановился. Она посмотрела на него с такой смесью брезгливости и горечи, что Феанаро захотелось, чтобы земля разверзлась под его ногами. — Это было ради Камней, — только и смог выдавить он, понимая, как жалко это звучит. — Ты всё понимал, — тихо повторила она. — Твоя страсть к этим кристаллам оказалась сильнее твоего достоинства. Ты думал только о том, как забрать своё, и тебе было плевать на всё остальное. Нерданель отвернулась от мужа, глядя в пустоту, пока за её спиной Саурон безмолвно праздновал свою самую гнусную победу. — О чем вы все говорите? — выкрикнул Нолофинвэ, переводя непонимающий взгляд с брата на Нерданель. — Что здесь происходит? Саурон улыбнулся — зло и страшно, и этот оскал заставил многих воинов в шатре вздрогнуть. — Об изнасиловании, — произнес он, и голос его заполнил всё пространство. — О том, что ради Камней их творец способен не только на убийство, как в гаванях. Не только на предательство близких, как то показали Лосгар и Хелкараксэ, но и на изнасилование. Имевшее место быть в Ангбанде. Майа медленно поднял глаза на Нолофинвэ, и в его взгляде заплясало ядовитое пламя. — Представь, что твоя жена спит, и твой брат вошел к ней. Она приняла его за тебя, и, не просыпаясь, рада соитию. А он берет свое, не называя ей своего имени. Что почувствуешь ты? — Саурон обвел шатер торжествующим взором. — Так вот он я, не боящийся стоять посреди тысяч мечей врага, обличая правду. Феанаро, белый как полотно, прижал Камни к груди. Тишина, воцарившаяся после слов Майа, была такой острой, что, казалось, она режет кожу. Все взгляды — полные ужаса, брезгливости и недоверия — теперь были прикованы только к нему. Нолофинвэ медленно отступил на шаг от брата, словно боясь оскверниться даже тенью, и его рука на рукояти меча заметно дрогнула. Феанаро стоял, не опуская взгляда, хотя в шатре стало нечем дышать. Он чувствовал, как Камни в его руках пульсируют ровным, безразличным светом, пока слова Саурона медленно убивали его репутацию в сердцах сородичей. — Ты лжешь, тень! — наконец выдохнул Майтимо, делая шаг к Майа. — Мой отец вернул то, что принадлежит нашему народу! — Вернул? — Саурон вскинул бровь, и его смех прозвучал как хруст костей. — О да, он выковыривал их из моего господина с таким прилежанием, что тот в экстазе звал меня по имени. И твой отец слышал это. Он знал, что делает. Он видел блаженство врага и использовал его, не стесняясь. Нерданель закрыла глаза. Она видела это в осанвэ — настойчивые, уверенные движения рук мужа и стоны Мелькора. Нерданель медленно перевела взгляд на Майтимо. Её глаза, еще полные боли от увиденного в осанвэ, теперь смотрели на старшего сына с невыносимой горечью и надеждой. — Сын... — только и смогла вымолвить она. Голос её сорвался. В этом единственном слове был и вопрос, и мольба, и ужас. Она видела в своих видениях, что Майтимо был там, за покрывалом, что он слышал этот смех и видел финал этого кошмара. Она искала в его лице хотя бы каплю отрицания, хотя бы тень того, что Саурон солгал, приукрасил или исказил суть случившегося. Майтимо замер под взглядом матери. Он стоял между отцом, сжимающим оскверненные святыни, и Нолофинвэ, который вцепился в рукоять меча, наполовину вытащенного из ножен. — Мама... — Майтимо опустил голову, не в силах вынести её взора. — Всё было... именно так. И хуже, чем ты можешь себе вообразить. Он вспомнил запах под столом, вспомнил, как отец краснел, захлебываясь истерическим хохом вместе с врагом, и как Камни в его руках покрывала липкая пленка позора. Тишина в шатре стала не просто тяжелой — она сделалась удушливой. Нерданель долго смотрела в злющие, горящие лихорадочным блеском глаза Саурона. Она видела его ярость, слышала его срывающийся голос и вдруг осознала истину: Майа вывалил всё это не просто ради гнусности, а из ревности. Именно он вышвырнул её мужа и сына из Ангбанда, еще и с Камнями, только чтобы Вала снова был «только его». — Ты хотел, чтобы они просто ушли... — прошептала она. Нерданель перевела взгляд на Нолофинвэ и поняла, в каком тупике оказался Феанаро, обнаружив здесь брата, который до сих пор не осознал, в какой узел его вплели. Она снова подняла взгляд на Майа. — Не знала, что темные умеют любить... — А ради чего бы еще я пал? — огрызнулся Саурон. — Ты отдал Камни. — Я мог. Они мои. Мелько мне их подарил! — Саурон подчеркнул это так, словно право собственности было неоспоримым. — И ты их отдал? — ахнула Нерданель. — Да! Только чтобы они убрались! — яростно выпалил он, сверля Феанаро взглядом. — Твой муж — ВОР, нолдиэ. Он украл то, что всегда было только моим! — Но ты.. сам устроил их ночь. — спросила она с сомнением. — Я не считал тех, кого Мелькор БРАЛ. Его... его самого БРАЛ только один я. Это было моё право. И твой муж украл это. Походя. И даже не ради самого Мелькора, а ради своих светящихся кристаллов. Да, я вышвырнул его вместе с ними, даже побрезговав убивать. Потому что ни одни Камни не стоят моего господина, что бы кто ни думал! Феанаро слушал всё это, обмирая. Ему швырнули его Сильмариллы из чистой брезгливости к ним. Это сделал тот, для кого Моргот оказался ценнее его Камней. Такого он не смог бы себе представить даже в самом безумном бреду. Камни, ради которых он сам готов был перевернуть мир, для Саурона — лишь мусор, мешающий его любви... Нерданель долго смотрела на Саурона, и в её глазах, вопреки всякой логике, отразились уважение и глубокая грусть. Это было немыслимое отношение к темному существу и злодею, но слова Майа попали в самую болезненную рану её души. — Хотела бы я, чтоб меня так предпочитали кристаллам, — тихо прошептала она, и её голос дрогнул. — Твой Вала не знает, какое сокровище у него есть. Саурон криво усмехнулся, и в этой усмешке на мгновение проступила странная, хищная теплота. — Я забочусь, чтоб ЗНАЛ, — бросил он. В то же мгновение он исчез, оставив после себя лишь холодный сквозняк и тяжелое чувство опустошенности. Феанаро стоял неподвижно, уставившись в пол. Он не смел поднять на жену взгляд, раздавленный тем, что враг только что преподал ему урок верности и любви, о которой он сам, ослепленный блеском своих творений, давно позабыл. Нолофинвэ наконец отмер. Он переводил ошеломленный взгляд с брата на Нерданель, пытаясь осознать весь тот сюрреалистичный бред, свидетелем которого он только что стал. — Это что всё сейчас было? — спросил он, и в его голосе смешались гнев и полное недоумение. — Мне хоть что-нибудь объяснят? Нерданель ничего не ответила, она лишь смотрела на Феанаро, который продолжал сжимать в руках Камни, ставшие причиной их общего позора. Феанаро медленно разжал пальцы, и Сильмариллы, еще недавно казавшиеся центром мироздания, теперь выглядели в его глазах лишь холодными уликами его собственной слепоты. Глаза Нерданели вдруг налились гневом, причем направлен он был вовсе не на Феанаро. Саурон очень вовремя успел удрать, словно почуяв перемену в её настроении. Она резко выпрямилась, и её голос зазвучал с новой, пугающей силой. — Погодите, — начала она, и каждое слово звенело металлом. — Но ведь Саурон сам подсунул моего мужа Вале. И вся его истерика только оттого, что Вала оказался... в принимающей роли? То есть наоборот его бы вполне устроило? Он бы еще и присоединился! А тут прямо такая драма. Отняли личную привилегию! Её взглядом, устремленным теперь в сторону Ангбанда, можно было прожигать дыры в балрогах. Она стояла, тяжело дыша, и всё благородное сострадание к «любви» Майа сменилось чистой, яростной брезгливостью к его интригам. Феанаро, всё еще не поднимая головы, вдруг понял, о чем именно говорит его жена. До него дошел истинный смысл слов Майа о «праве брать», и он запоздало испугался. О да, его трип мог иметь намного более стыдные и жуткие последствия, не закончись всё той «нещадностью», что так взбесила ревнивого Майа. Образ того, к чему всё могло привести, если бы Мелькор не пребывал в том самом расположении духа, заставил его внутренне содрогнуться. В шатре снова повисла тишина, но теперь она была напитана не только позором, но и ледяной яростью Нерданели, которая, кажется, была готова лично дойти до Тангородрима, чтобы высказать Саурону всё, что она думает о его «сюрпризах». Феанаро наконец поднял взгляд на жену, и в этом взгляде сквозь пепел унижения робко проглянуло осознание того, от какой еще более глубокой пропасти он удержался лишь по чистой случайности. Нолофинвэ стоял совершенно неподвижно, переводя ошарашенный взгляд с брата на Нерданель, и в его глазах читалась полная, абсолютная беспомощность. На его глазах разворачивалась драма, в которой он чувствовал себя случайным зрителем, не знающим языка актеров спектакля и по ошибке пришедшим сразу к третьему акту. Всё, что он слышал до этого — клятвы, гавани, корабли, возвращение Камней — внезапно свернулось в какой-то немыслимый, грязный клубок интимных тайн, ревности Майа и «принимающих ролей» Темного Властелина. Смысл слов ускользал от него, оставляя лишь ощущение липкого абсурда. Он пришел сюда сражаться за честь народа и земли, а оказался свидетелем разборок в спальне врага, где его старший брат играл роль, о которой Нолофинвэ даже помыслить боялся. — Я... я ничего не понимаю, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал странно тонко в наэлектризованном воздухе шатра. — Какие привилегии? О чем вы, во имя Эру, вообще говорите?! Нерданель даже не обернулась на его вопрос, всё так же испепеляя взглядом невидимый Ангбанд. Феанаро же лишь сильнее ссутулился под своим покрывалом. Для Нолофинвэ это был героический эпос, превратившийся в фарс, а для них двоих — выжженная земля, на которой им предстояло как-то стоять дальше. В этой тишине, где величие Дома Финвэ трещало по швам под тяжестью «сюрпризов» Саурона, Нолофинвэ осознал, что старые обиды Арамана кажутся почти детской забавой по сравнению с той бездной, в которую заглянул его брат. Феанаро медленно поднял голову и посмотрел на брата взглядом того, кто предпочел бы прямо сейчас оказаться в эпицентре им же зажженного пожара в Лосгаре или под бичами всех балрогов разом, лишь бы не объяснять Нолофинвэ происходящее сейчас. Феанаро сделал глубокий вдох, пытаясь собрать остатки королевского достоинства, и перевел взгляд на Нерданель, ожидая, решит ли она пощадить его или окончательно добьет правдой. Нолофинвэ продолжал смотреть на них в замешательстве, но Нерданель, не дожидаясь следующих вопросов, заговорила сама. Голос её был полон горькой, торжествующей ярости. — Правда в том, — отчеканила она, сверля взглядом пустоту, где исчез Майа, — что этот змей Моргота собирался сделать из моего мужа десерт к ужину своего господина, отравив сознание Феанаро ядом, лишающим разума. Но господин сам пребывал не в ясном уме, а потому сам же и оказался сначала ужином, а потом и завтраком. И я думаю, что это не худшая вира, которую с врага можно было взять. Что ж, змей перехитрил сам себя. Она сделала паузу, и её лицо исказилось от брезгливости, когда она вновь вспомнила откровения Саурона. — А врагу, которому... — она почти выплюнула это слово, — понравилось, придется сначала пройти через меня. А моего гнева он себе не сможет представить! Феанаро слушал жену, и внутри него медленно, сквозь слои позора, начало прорастать странное чувство защищенности. Он понимал, что его никому не отдадут — ни ревнивому Майа, ни похотливому Вале. И заодно, похоже, его не бросят, невзирая на то, что он здорово обидел Нерданель и своей безумной одержимостью Камнями, и тем немыслимым утром с врагом. Его не простили окончательно, но его признали своим, за которого будут стоять насмерть. В шатре воцарилась иная тишина — не тишина позора, а тишина перед бурей. Феанаро медленно подошел к Нерданель и, не смея коснуться её руки, просто встал рядом, глядя на Нолофинвэ уже с проблеском своей прежней, несгибаемой воли. Нолофинвэ медленно обвел взглядом Феанаро, Нерданель и Майтимо, и выражение его лица из ошарашенного стало ироничным. В его голове сложилась достаточно ясная — и пугающая в своей простоте — картина того, как именно Сильмариллы поменяли владельца. Он понял, что узнал вполне достаточно, и теперь точно не хотел вникать в подробности того, кто в этой истории был «ужином», а кто — «завтраком». — Как скучно я живу... — проговорил он, издевательски глядя на брата. В этих словах сквозила вся горечь льдов Хелкараксэ, смешанная с внезапным осознанием того, что его собственный поход, полный лишений, на фоне приключений Феанаро выглядит... пресно. На губах Нолофинвэ, впервые со дня гибели Эленвэ, расцвела слабая усмешка. Феанаро не нашелся с ответом. Он открыл было рот, чтобы привычно огрызнуться или заявить о своем величии, но слова застряли в горле. Чувствуя на себе колючий взгляд жены и издевательский прищур брата, он понял, что любая попытка сохранить величие лишь добавит красок в этот фарс. Пламенный Дух, создатель звездных сокровищ и «десерт» Темного Властелина, просто промолчал, рассматривая носки своих сапог.