Карманы мироздания

Нолдор ухитрились таки захватить Ангбанд — сами, без вмешательства Валар и без изнуряющей многолетней осады. Обьединенными силами обоих Домов... и пришедших на помощь синдар. Дориат выступил всей своей сокрушительной мощью, ведомый самой Мелиан, величие Майарской сути коей почти затмевало звезды, и Тинувиэль, её талантливой дочерью, чей голос сплетал саму судьбу. В Менегрот с тайной дипмиссией ездила лично Нерданель. Что именно она прошептала создательнице Пояса в полумраке каменных залов, навсегда осталось сокрыто завесой тайны, но Тингол, вопреки своей гордости, остался в Менегроте, а его жена, облеченная в гнев и свет, пошла воевать. Ну, с учетом того, что по всем землям Средиземья разнеслось эхо недвусмысленных откровений о склонностях темных Валы и Майа, в принципе, каждый в объединенном войске догадывался, почему и как сложился именно такой расклад. Это был поход оскорбленной чести и ледяной женской воли, решившей выжечь саму возможность повторения подобного бесстыдства. Ангбанд взяли силами объединенных армий, стремительно и беспощадно. Цитадель, казавшаяся незыблемым оплотом ужаса, пала под натиском союза, скрепленного не просто клятвами, а общим, жгучим чувством брезгливости. Стены, видевшие пьяные оргии и грибные трипы своих хозяев, содрогнулись от поступи эльдар, чья ярость была чище и острее любого клинка. Врата, не знавшие страха, рассыпались в прах, открывая путь в недра, где тьма слишком долго рядилась в одежды извращенного восторга. Нерданель и Мелиан замерли перед входом в глубочайшие ярусы, где воздух всё еще хранил призрачный аромат винных паров и застарелых тайн. Валу удалось запереть в той самой комнате, где когда-то начинался этот безумный фарс. Мелиан, встав посреди покоев, воздела руки, и воздух соткался в непроницаемое мерцающее марево. Она окутала пространство подобием своего Пояса, окружавшего Дориат, но на этот раз чары работали иначе: если в Лесном королевстве зло не могло войти внутрь, то здесь оно, наоборот, не могло выбраться за пределы клетки. Мелькор оказался заложником в собственном гнезде роскоши и позора, навеки отделенный от мира завесой, которую не под силу было пробить даже Вала. А Саурон удрал. В самый миг падения врат, когда тени Ангбанда начали рассеиваться под светом Сильмариллов и величием Мелиан, Майа просто растаял, оставив своего господина один на один с победителями. Его ядовитая ревность и страх за свою шкуру оказались сильнее преданности, и он исчез, не оставив ни следа, ни запаха озона, словно его и не было в этих чертогах. Нерданель стояла перед невидимой преградой, глядя на запертого внутри Мелькора. Тот метался за призрачной стеной, беззвучно ударяя кулаками в воздух, который стал тверже алмаза. В этой золотой клетке, среди шелковых подушек и пустых кубков, он выглядел не грозным властелином, а пойманным зверем, чья судьба теперь зависела от воли тех, над кем он привык глумиться. — Пусть сидит, — тихо произнесла Нерданель, поправляя на плече плащ. — В этой комнате он получил всё, что хотел. Теперь у него будет вечность, чтобы насладиться тишиной. Феанаро подошел к жене и встал рядом, глядя на Врага сквозь мерцание чар Мелиан. * * * Феанаро порой остро хотелось побыть в уединении после всего пережитого. Шум лагеря, тяжелые взгляды соратников и даже заботливое присутствие Нерданели порой становились невыносимыми. Он уезжал глубоко в леса, где вековые деревья смыкали кроны, и не особо то и охотился, перебиваясь дарами природы. Ему хотелось тишины, в которой не будет слышно ни смеха Тургона, ни эха стонов из Ангбанда. Вот и в этот раз он просто сидел у костра, смотрел на догорающие угли и готовил себе нехитрый ужин. Лес жил своей жизнью: шуршала листва, где-то ухала сова, и в этом покое Феанаро надеялся обрести подобие мира. Саурон шагнул из теней так легко, будто тут и был, только отлучался на пять минут. Он возник на самой границе света костра, небрежно и буднично. Присев на поваленную корягу, Майа кивнул на грибы, которые Феанаро как раз чистил для похлебки. — Эти не бери... — произнес он, и в его голосе не было прежней ярости, лишь какая-то усталая усмешка. — А то опять у мироздания... карманы искать будешь. Феанаро вздрогнул, и шляпки грибов посыпались с его колен так, будто это были раскаленные угли. Он поспешно схватил флягу и плеснул водой на ладони, яростно отмывая руки, словно надеясь смыть саму память о прикосновении к этой отраве. Майа не уходил. Он сидел неподвижно, сгорбившись, и выглядел на удивление грустным, совсем не похожим на того торжествующего демона, что обличал эльфа в шатре Нолофинвэ. В отблесках пламени его лицо казалось осунувшимся и почти не злым. — Вином поделишься? — спросил он тихим, надтреснутым голосом. Феанаро молча протянул ему кожаный бурдюк. Саурон принял вино, сделал долгий, жадный глоток и уставился в огонь. Тишину нарушил Феанаро. Его голос звучал негромко, но в нем еще тлели угли старой обиды. — Ты так его отвоевывал, — сказал он, глядя на угли. — «Только мой Мелько». Что ж ты не присоединился к нему? Сидели бы сейчас... радовались. Он бы точно тебе радовался — вон, он тебе и Камни дарил, и отдавался как любящая жена. Саурон дернул лицом, словно от внезапной вспышки боли. Он допил вино и с силой сжал бурдюк в руках. — Это было не ради меня, — глухо отозвался он. — Ни смена ролей, ни Камни. Потому я и не там. Я... с Альмарена еще ушел за ним. Бросил учителя, Ауле. А он мне дал всё. Место правой руки. Власть над войсками. Над своим телом. Любые дары, вплоть до Камней, истинного света. Но не себя. Феанаро поднял глаза на Майа в полном непонимании. Саурон усмехнулся — горько и зло. — Ты уже знаешь, что я умею... в личины. Потому он в то утро и думал, что ты — это я... в маскараде. Феанаро передернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Не напоминай. Саурон оскалился. — Рад бы! Но угадай, чье лицо он просил меня надевать, когда ноги перед ним раздвигал я?! Его лицо пошло рябью, потекло, как вода под порывом ветра. И на Феанаро из теней в пляшущих бликах затухающего костра глянул лик наместника Эру в Арде, Короля Таникветиль, Владыки Ветров, пресветлого Манвэ Сулимо. Феанаро замер, потрясенный этим немыслимым кощунством. Воздух вокруг костра словно заледенел. Видеть это святое, безмятежное лицо здесь, в лесной глуши, зная, для чего оно использовалось в глубинах Ангбанда, было невыносимо. Все его прежние обиды на Валар показались лишь мелкой пылью перед бездной этого извращенного желания. А Саурон потер лицо руками, с отвращением стирая с себя чужой лик, как стирают липкую, въевшуюся грязь. Его черты вернулись к прежнему облику, но в глазах осталось пепельное опустошение. — Вот потому я и не с ним там, — глухо повторил он, глядя в костер. Феанаро молча смотрел на Майа, впервые в жизни ощущая понимание того, каково это — быть преданным тому, кто всегда любил в тебе лишь отражение кого-то иного. Эльда долго молчал, переваривая увиденное. Костер почти погас, и в наступивших сумерках лица обоих казались вырезанными из камня. Наконец он заговорил, и голос его был лишен прежней язвительности. — Значит, — медленно начал он, — всё это время... и Камни, и воины, и твоя верность — всё это было лишь попыткой дотянуться до того, кто никогда на тебя не смотрел. А он... он просто трахал твою личину, представляя себе брата. Феанаро коротко, безрадостно усмехнулся и покачал головой. — Ирония в том, Саурон, что я всю жизнь ненавидел Манвэ за его холодность и «правоту». А теперь я почти сочувствую ему. Оказаться пределом мечтаний для такого существа, как Мелькор... это проклятие похуже моего. Он поднял глаза на Майа, и в них блеснуло понимание. — Теперь я понимаю, почему ты вышвырнул меня из Ангбанда. Дело было не в Камнях и даже не в твоей «любви». Тебе просто стало тошно, что даже в бреду он смог переключиться на кого-то другого. Что на этот раз ему не понадобилась маска Манвэ, чтобы получить удовольствие. Феанаро подбросил ветку в огонь и добавил, глядя на Саурона почти с сочувствием: — Ты не ушел к нему в клетку не потому, что обижен. А потому, что боишься. Боишься, что если ты придешь к нему сейчас, он снова попросит тебя «надеть» мое лицо. Или лицо Манвэ. А тебе, Майа, наконец-то захотелось, чтобы любили тебя. Саурон ничего не ответил, лишь сильнее сжал пустой бурдюк, глядя на пляшущие искры глазами, в которых отражалась вековая пустота. — Он не умеет. Любить. Только брать. Просто брата ему не достать. Но мечтать, что достал, ему нравилось. А я позволял, — мрачно проговорил Майа, и в его голосе послышался сухой хруст раздавленных надежд. Феанаро смотрел на него, и впервые в жизни слова врага не вызывали в нём желания спорить. Он вспомнил то утро, сумасшедший смех Мелькора и то, как легко Вала отпустил реальность ради мимолётного наслаждения. Теперь всё встало на свои места: великая Тьма Ангбанда была лишь бесконечной попыткой заполнить пустоту поддельным светом и чужими лицами. — Ты позволял ему это веками, — тихо произнёс Феанаро. — Быть тенью тени. Это... даже для тебя слишком высокая цена за близость. Саурон не шелохнулся. Он продолжал сверлить взглядом догорающие угли, словно видел в них руины своей преданности. Тишина леса обступила их плотным кольцом. — Нерданель... — вдруг сказал Саурон, и в его голосе проскользнула тень почти суеверного опасения. — Она пришибет меня, если поймает. Твоя жена воистину страшна в гневе. Он поднял глаза на Феанаро, и в этом взгляде уже не было ни издевки, ни ярости — только глубокая, выжженная усталость существа, которое осознало тщетность своей долгой погони за призраками. — Иди к ней, — Саурон усмехнулся уголком рта, и эта усмешка была на удивление искренней. — Может, хоть ты, эльда, будешь тем, кто поймет, что те, кто тебя любит... важнее того, что просто сияет. Майа поднялся с коряги, его фигура начала медленно растворяться в ночном тумане, сливаясь с тенями деревьев. Феанаро сидел неподвижно, сжимая в ладонях опустевший кубок, и смотрел вслед исчезающему врагу. Слова Саурона — падшего Майа, ревнивца, предателя — прозвучали в тишине леса заслуженно горьким укором. Феанаро перевел взгляд на Сильмариллы, лежащие в складках плаща, и впервые в жизни их свет не вызвал в нем привычного трепета, уступив место желанию поскорее вернуться в лагерь, к теплу рук и голосу той, что готова была сражаться за него со всем миром.