прокатимся, малыш?

черно-красная мощь под руками, рев мотора, несколько тысяч блядских лошадей, пришпорить которых может только владелец смертоносной силы и мощи под пальцами. плотный шлем и экипировка, выкрашенная в цвет собственной лошадки, нет, настоящего коня, забравшего победы на уличных гонках, бесконечных дрифтах и опасных заездах по самым отвратительным дорогам этого города, и безумие, что льется по венам, струится вместе с адреналином, увеличивает пульс до крышесносных размеров. в ушах даже через шлем слышен ветер, руки, едва не обгоревшие от ветра и сопротивления, защищены плотным латексом, как и все крепкое тело. ебнешься с такой кобылки, а жить будешь, даже если башка очертит круг и границу между жизней и смертью. — о да, цыпочки! это я, великий Дэдпул! — выкрик, рев мотора, запах бензина и неумолимый крик толпы, в особенности девушек, носящих короткие шорты и облегающие топы, из которых грудь показывается только так, что сразу хочется поддать несколько зеленых из собственных карманов. но Уэйд здесь не за этим, вовсе нет. он за дозой смертельного адреналина, бушующего в крови, за безнаказанностью, безумием и ревущим мотором под задницей, где страх уже входит в ворота смерти и предупреждает, что продолжение такого сведет короля дорог в могилу. но Уилсон клал хер, пока в висках пульсировала кровь, а сердце бешено отбивало пульс под двести. от такого сразу под пальцами кровь била, все остальное переставало существовать, по бокам в однородный пейзаж стекались горы, пока Уэйд выжимал максимум со своего байка. этого чертовского здоровяка, литого и красного, с черными полосами вдоль металлического корпуса, пережившего множество столкновений, падений и самых неприятных стычек, которые можно было только себе представить. но Уилсон их даже не придумывал, напротив, каждую победу в баре он отмечал горячительным спиртным и вещал о своем байке, победах и себе самом, травил шутки, зажимая между бедер шлем и расслаблялся. тонув в этом, он поставил самого себя на кон жизни, вручил добровольно в когтистые лапы смерти и отдался на растерзание удовольствия и дофамину, что циркулировал в крови ежесекундно, стоило ему лишь сесть на байк и умчать в закат. о нет, не подумайте, мужчина совсем не понтовался своими умениями и байком, отнюдь, тактично ухмылся, пока бошки соперников позади оставляли красный след из крови и сожаления, а он оказывался впереди, разрезая воздух бензином и резиной, оставляющей свой след. пожалуй, самооценка Уэйда и взлетела до небес, но, будем честны, никогда и не было пиздец низкой. ей нужен был толчок, как если машина встрянет на грязи, так и Уилсону понадобилось время взвинтить в небеса. хорошо, что не на прямой порог к ним. оставаясь сладкой тайной и загадкой для многих девушек да и парней, он забирал шлем и уезжал в свою квартиру, где адреналин и пережитые гонки не давали ему уснуть от слова совсем, посылая по телу колкие импульсы. Дэдпул и его V-twin, точный близнец, но в корпусе из металла и с маслом под капотом, кучей гаек, что не сразу понятно, кто кого выстроил и собрал, определенно привлекали на себя дюжину внимания, собирали возгласы и восторженные взгляды, мольбы за спиной: « хочу иметь от тебя детей! пожалуйста, трахни меня на этом байке!» и все в таком духе. определенно, Уэйд чувствовал себя пиздец как ахуенно, что такое словами не передать, достаточно взглянуть на его самодовольную рожу и убедиться, что он все понимает, вот только ответа вы от него хер дождетесь, а вот подъебку — вполне. выезжая на один из заездов, где дороги таковыми не назовешь, лишь прикинешь, что на их месте когда-то был ровный асфальт, он вдруг почуял на хвосте постороннего. и это совсем не его соперники, которые, кажется пропали с радаров окончательно. — кто это тут у нас? — почти мурлычет Уэйд, взгляд быстро мечется к зеркалу заднего видна, выхватывает из под лучей закатного солнца мигание синего и красного цвета, а затем растягивает губы в довольной ухмылке. давно за ним копы не гнались, оставив эту идею. видимо, на новичка решили все свалить. — дать тебе фору или нет? — ухмыляясь шире, он выжимает газ до упора и байк заходится под его бедрами ревом и вибрацией. машина сзади едва ли могла за ним угнаться, мужчина за рулем что-то кричал и пытался сбить Уэйда с толку, вот только видимо это недавно переведенный сотрудник, не знающий, что бороться с ним бесполезно. Уилсон гонит полицейского за собой, скрывается и вновь появляется на главной дороге, девственной и чистой, о которой только можно и мечтать. та пахнет свободой и раскаленным асфальтом, сужается, сменяется деревьями, за которыми скрывается закатное солнце. на особо чувствительном повороте он наклоняется вправо, лавирует и опускается телом и байком к асфальту, почти касается его плечом, но не отпускает газ и сцепление, выходя из крутого поворота и взмывая вверх, выезжая на прямую дорогу. кажется, всех оппонентов давно успели словить, а болельщики тупо запрятались в норы, не желая идти как соучастники. да и похер, зато Уилсон давит на газ, выжимает почти триста и отрывается вперед, оставляя разгневанного блюстителя закона за собой и салютуя средним пальцем за шлем, зная, что это точно не оставят без внимания. правда, тот не отстает и на следующий раз. вечно гонится за ним, пытается поймать да вписать то ли штраф, то ли упечь за решетку, но Уэйд игнорирует и играется. играется так, словно на кону не его свобода и жизнь, а нечто иное. азарт взрывается внутри, как хлопушка, подлетает до небес, даже когда приходится пригнуться от пуль, летящих в самую спину и выкрикнуть что-то подобное: « да как тебя в менты взяли, стрелок херов?». Уэйд уходит от погони каждый раз, оставляет за собой лишь вздымающееся облако пыли, озона и резины, запах бензина и кожи, а в голове отпечатывает собственные насмешки. и как же Джеймс устал от этого, что поймать не получается ни с первого, ни со второго раза. когда его переводили в этот городок поменьше, сказав «проветри голову, Джеймс. побудь там какое-то время и вернешься героем, ты нужен им», он даже и представить не мог, что под колеса попадется этот ублюдок в красном костюме, умело скрывающийся от него каждый чертов раз. он злится, но выжимает из старой машины все, что та позволяет, следит глазами за лавирующим мотоциклом цепким, почти охотничьим взглядом. Хоуллет думал, что будет сидеть за скучными бумажками да ловить мелких воришек, но даже представить не мог, что его рутину разбавить байкер. и если уж быть совсем честным хотя бы с собой, адреналин в крови подскакивал каждый раз, когда он слышал рев мотора и раскатистый смех, звучавший как издевка над ним. пожалуй, с третьего раза он начал гнаться за ним лишь ради того, чтобы ощутить привычный азарт, бурлящую кровь в жилах и то, что он все еще жив, что сердце бьется в груди, а руки дрожат от предвкушения, гоняя в голове: «еще чуть-чуть, сейчас словлю». и почему-то у него замирает сердце, когда этот ублюдок в костюме резко склоняется к асфальту, едва ли не проезжаясь своей тушкой по нему. это чувство совсем не нравится копу, оно не имеет никакого отношения к его долгу и цели, которую он поставил сам себе — взглянуть в это наглое лицо и упечь в машину, вытрясти всю дурь из него. Коллеги на работе успевают над ним даже поглумиться, пошутить и пихнуть локтями в бок, бросив неосторожное: «а ты уверен, что делаешь это из чувства долга стране, а не ради самого себя? влюбился что ли?». и этот смех, подколы, тычки и улюлюканья раздражали с каждым мгновением все больше. он сжимал в руках кружку с кофе, что та едва не лопалась, стрелял гневным взглядом в каждого, кто намеревался открыть рот и попытаться уколоть за живое. и кажется, все давно поняли все, что нужно было, только вот Хоуллет отказывался это принимать. Три недели. все это происходит почти месяц, и ему получается уходить раз за разом, скрываться и не отсвечивать лицом, теряться в облаке пыли и искрах, громком смехе и недвусмысленных жестах. погоня, начавшаяся как типичное преследование копа и плохого парня, служителя закона, четко выполняющего свой долг и наглого байкера, успела за это время перерасти во что-то личное, пульсирующее под кожей в каждой минуте ожидания и животного трепета, как перед встречей с кем-то очень любимым. вот только коп сам не понимает, какие чувства испытывает и предпочитает не думать об этом, ведь правда может залить его кислотой изнутри и отделаться от нее уже не получится, придется принять, взглянуть ей в глаза. Джеймс выезжает на перекресток, останавливается, пытаясь отдышаться, разгневанно ударяя руками по рулю, прерывая тишину вечера гудком, срываясь на крик. — черт, гребанный ублюдок! — он изнурен, вспотел, хотелось смочить горло крепким алкоголем и забыться. грудь тяжело вздымается, ноздри раздуваются как у быка, из ушей едва ли не валит дым, а меж бровями пролегает морщинка. — черт, черт, черт! — рычит Джеймс и опускает голову к рулю, облокачиваясь взмокшим лбом на кожаную обивку, стараясь прийти в себя. «Ты не хочешь его поймать, — вдруг звучит где-то внутри него давно забытый внутренний голос, — ты хочешь, чтобы он тебя поймал.» Джеймс отрывает голову от руля, прикусывает горло и язык этому голосу, не дает ядовитым мыслям просочиться внутрь, захлестнуть его полностью, позволить им зажать со всех сторон и забить в угол. сзади раздается знакомый шум мотора, который спешно заглушают. мужчина не оборачивается, лишь растягивает губы в ухмылке и ведет по ним языком. по левую руку появляется он, эта красная тварь в своем костюме, маячившая перед глазами все эти гребанные три недели. — Медленно, офицер! у меня бабушка быстрее водит, — бросает он, чем выводит копа из себя, ловит его гневный взгляд и не снимает шлема, дав газу и сорвавшись с места, растворяясь где-то в закате. мужчина провожает его взглядом, откидывается на сиденье, бьет руками по рулю, опускает раскрасневшиеся ладони себе на бедра, со вздутыми венами и заходится смехом, почти истеричным, хриплым и отчаянным. Байк замирает в паре метров от полицейской машины. Уэйд спешивается неспешно, вальяжно — будто не его пытались застрелить несколько раз. — Джеймс Хоуллет, — из его рта это звучит почти как издевка, а губы растягиваются в ухмылке, протянув имя, как сладкую жвачку. — бедный, не устал еще за мной пробег накатывать? — Уэйд раскладывается на байке грациозно, прижимается к нему всем телом и облизывает губы, снимая шлем и зачесывая волосы назад, подперев голову рукой, наконец ловя взгляд служителя. у того непонимание, злость и что-то еще, доселе неизвестное ему, в глазах. он снял шлем, открыв свое лицо и показав короткие волосы, тонкие губы и огонь в зрачках. — кажется, ты обронил, — он двумя пальцами отправляет бейджик в окно мужчины и хмыкает, спешивается с байка и облокачивается на открытое окно томным закатным вечером, склоняется ниже к Джеймсу и ухмыляется, опираясь на руки. — ну что, Джеймс, я прыгаю сам в твои лапы, поймаешь? — играя на сбитом с толку мужчины, Уэйд просовывается в окно, приближаясь к лицу Хоуллета. тот злится, сжимает руль до побеления костяшек и едва ли не рычит. — тебя недавно сослали в наш городок? ах, бедолага, ты еще явно не знаком со здешними порядками. — Уэйд качает головой и касается пальцами подбородка мужчины, вздергивая голову. он видит нарастающую злость, но даже не пытается убрать руки. хватка обжигает запястье болью и резкостью, тянет внутрь. молния на груди от костюма расходится сильнее, оголяя грудь. окно больно впивается в ребра, но Уилсон ухмыляется. — удумал бегать от меня, подонок? — зло срывается ему в лицо, пока парень в костюме качает ногами, вися на окне. — да я тебе твое трико красное порву и засуну в задницу. — о, ты мне угрожаешь? какая прелесть. — мужчина лишь шире улыбается и прикрывает глаза, резко дергает рукой и тем самым опадает в машину лишь сильнее, вырвав руку и упираясь двумя ладонями о бедра, медленно облизав губы. — я подам в суд за такое. — он цокает языком наигранно, словно отчитывает служителя закона и приподнимается. что-то екает в груди, когда он приближается к бородатому лицу с грубым голосом, вдыхает запах хвои, табака и пота, и ведет носом по щеке. — в лесу живешь? пахнешь как моя мечта. он быстро отстраняется от него, смотрит в глубокие глаза и не спешит вылезать с окна машины. — захочешь ощутить адреналин — звони, прокачу ночью. если, конечно, закон в твоих штанах позволит. — бросает Уэйд, прежде чем пощекотать ресницами кожу Джеймса, — или ты прокатишь меня. на себе, разумеется, — голос опускается до шепота, ладонь ведет по напряженному торсу, задевает пряжку ремня и останавливается на мгновение на паху, там, где ткань уже натянулась. а затем Уэйд выныривает с окна и, больше не говоря ни слова, запрыгивает на байк, уезжая и даже не оборачиваясь. и Джеймсу непонятно: имел ввиду ли он пушку в его кобуре или резко вставший член от таких чувственных заигрываний, где каждый нерв оказался напряжен? во всяком случае, на коленях уже покоилась бумажка, где неровным почерком был выведен номер Уэйда и слащавое: «прокатимся, малыш?». а Уилсону, если не таить, уж очень понравился этот полицейский, где форма ему в обтяг, а голос доводит до исступления, вызвав что-то похожее, как чувство адреналина на гонках. пожалуй, он не против оседлать еще одного здоровяка. у Уэйда нет никаких ожиданий или предрассудков. он просто знает, что Джеймс, этот переведенец из крупного города, позвонит ему. иначе зачем ему еще гоняться за ним три недели, если тот не преследует своих целей или других намерений? он видел в его темных глазах все, что нужно: адреналин, страсть и рвение, когда впервые подошел близко и окунулся в его салон. там пахло кожей и старой обивкой, дорогим табаком и лесом, жарой и чем-то еще. он помнит, как от пары собственных фраз у мужчины явно приподнялось то, что пониже живота. скрывать не станет — у него тоже встал, а по коже заструились мурашки, пройдясь разрядом тока по позвоночнику и сделав блеск в глазах еще ярче, выразительнее. стоя под фонарным столбом, окутанный ночью и объятый ее прохладой, Уэйд прикрывает глаза и шумно вдыхает в себя приятный воздух, пропуская ветер сквозь пальцы. телефон отдается вибрацией, зажатый в одной руке, губы растягиваются в ухмылке. даже не смотря на экран и незнакомые цифры, он знает, кто это. — привет, Джеймс. уже соскучился? — Уилсон тянет его имя, откидывается головой на столб и смотрит в ночное небо, считает звезды и отстукивает пальцами по корпусу байка незамысловатые бит. на том конце трубки молчат, часто дышат и, кажется, собираются с мыслями. фон меняется, теперь в динамик раздается легкий ветер и неразборчивое бормотание. — ты что, язык проглотил? — насмешливо, бойко и вызывающе, все как и любит Уэйд. — сдохни, ублюдок, — на него рычат, все тело покрывается мурашками, а губы дрогают в полуусмешке. — уже неоднократно. не приживается, — он поджимает губы и улыбается, поглаживает рукой байк, — но ты ведь звонишь не за тем, чтобы сказать мне это, я прав? — самодовольная улыбка становится шире, пока он вслушивается в молчание и тяжелое дыхание, рисует облик Джеймса пред глазами. — в полночь, завтра, у заброшенной нефтебазы, — звучит грубо, почти зло, но если прислушаться, то можно услышать азарт и интерес, ради которого Уилсон и живет. ответить ему не дают, сбрасывают трубку и оставляют наедине со своими мыслями. Джеймс думал недолго. на все эти размышления в машине у него ушло сорок семь минут, за которые он успел покарать себя, выкурить три сигареты и обойти машину порядком десяти раз. отвратительно! он же коп, учился в академии, выбил себе звание и престижное место, защищал город, а потом… его сослали в какой-то мелкий город, где на глаза сразу попался этот ублюдок в красном. Хоуллетт не привык сдаваться, от слова совсем. если дрался, то всегда до крови, до победного, вгрызаясь зубами в заслуженное первое место и не желая уступать его кому-либо другому. и всегда ведь выходил победителем, даже с разбитыми руками и сломанным носом, но зато первый, не уступающий свое место никому другому. а сейчас его состояние подкосил какой-то байкер, но, признаться, сексуальный и очень умело обращающийся с таким, как Джеймс, словно знающий, куда и как нужно надавить, где прижать и что сказать, дабы подчинить себе. хотелось верить, что этот весь азарт — взаимный до колкости под ребрами, а не просто временно. он набирает номер трижды, не решается, палец зависает над кнопкой вызова, мужчина злится на себя, пока все его «правильно» и «неправильно» разбиваются с первым гудком и этим звонким голосом на том конце провода. бежать некуда, ведь он сам назначил ему встречу, согласился отдать себя в его руки под покровов томной ночи. никто из них уже не может заснуть, не собирается ложиться спать и проводит весь день как на иголках, в бесконечных мыслях и предвкушении. они встретятся не для того, чтобы один бегал за другим, а для совместной поездки в ночи, под колкими звездами и светлой луной. Уэйд паркуется у заброшенной нефтебазы, тут никого и лишь ветер шелестит высокой обгоревшей травой. в отливах луны и одинокого фонаря блестит металлический красный корпус. тишину нарушает подъехавшая машина, свет фар которой разрезает опустившиеся сумерки. мужчина приоткрывает глаза и замечает Джеймса в белой майке, где у него открыты руки и в темных джинсах, а поверх кожанка. Уилсон присвистывает, отталкивает от столба и медленным взглядом наблюдает как к нему приближается Хоуллетт, а на поясе висят наручники. — мог бы и дома игрушку оставить, — бросает он, облизав губы. — хотя, так даже лучше. — это не игрушка, а чтобы ты знал, что я не легкая добыча, Уилсон. — о, коп! вы и не такой. карие глаза выцепляют из тьмы фигуру и красного зверя, блестящего и до безумия мощного. он видел много байков, пока работал в городе: подростки, ворующие их для хвастовства или ведра с гайками, которые рассыпались при первой же попытке тронуться, но это… это что-то иное, новое. в свете фонаря кажется, словно байк дышит в такт своего хозяина, бьется, прямо как живое сердце. сам Джеймс водил байки по молодости, но уже давно успел забыть это гудение и рев мотора под бедрами. — отличное место для первого свидания, — бросает Уэйд, когда мужчина подходит ближе. костюм на нем расстегнут до половины груди, в руках — шлем для пассажира. — специально приобрел для тебя, — он кидает его в крепкие руки и ухмыляется. Джеймс молчит, поймав шлем и пройдясь пальцами по мотоциклу, скользя ими по корпусу и ощущая тепло двигателя. Уилсон грациозно взбирается на байк, кивком намекает присоединиться Джеймсу. тот садится сзади, кожа хрустит от трения, а пальцы рефлекторно впиваются в поджарые бока водителя, когда тот выжимает газ и они срываются с места. — Идиот! — рычат ему в спину, на что получают лишь смех и поворот головы в его сторону. Хоуллетт ощущает биение сердца в глотке, вжимается в тело Уэйда сильнее и смотрит в нахальное лицо. — ты хоть предупреждай, что вообще без мозгов! — расслабься, Джеймс, у меня не было в планах сдирать тебя с асфальта! — выкриком отвечает ему Уилсон, пока мужчина, отпуская одну руку с бока, отворачивает его голову вперед. — За дорогой смотри, придурок! — в ответ на это ему лишь смеются, хрипло и громко, почти запрокинув голову, а Уэйд давит и выжимает большую мощность, неся их по пустынной дороге. он чувствует, как сжимает его Джеймс, как пальцы приятно обминают бока, а в затылок тяжело дышат. тесный контакт с этим мужчиной сводит его с ума, выжимает максимум адреналина и безумного удовольствия. останавливаются они далеко, почти на окраине города. Джеймс слезает с байка на трясущихся ногах, опирается о него рукой и снимает шлем. он взмок, тяжело дышал, руки дрожали, а сердце отбивало ритм в ушах, но, Боги, как же ему хорошо. он поднимает голову и усмехается, пока смотрит на довольно Уилсона, сидящего на байке и держа опору на одну ногу. в его карих глазах собственное отражение и бесконечное наслаждение и Хоуллетт понимает — этим и живет Уэйд. адреналином, безумием, мощью под пальцами. ведь и он когда-то жил этим, пока не оказался здесь. — вау, это впервые не злобная гримаса? не знал, что ты умеешь улыбаться, — тихий голос Уилсона, такой же запыхавшийся и хриплый, разрезает тишину. — тебе так идет куда больше, Джеймс. — пошел к черту, — беззлобно срывается с его губ, он пихает мужчину в плечо и протягивает руку. Уэйд непонимающе смотрит на него, напрягается всем телом. — ключи. обратно поведу я, — Уилсон вдруг заходится смехом, таким чистым и громким, что тот разносится эхом по пустой дороге, но уступает место за рулем, пересаживается назад, тут же прижимаясь к широкой спине. — только не убей нас, Джеймс, — раздается прежде, чем коп дает газу и срывается дальше с места, слушая восторженные крики за своей спиной. и это действительно чертовски приятно: вся эта мощь под его пальцами, гудящий и ревущий мотор, вибрация двигателя под ребрами и весьма болтливый пассажир. Хоуллетт вновь улыбается, но уже в темноту, подставляя лицо ветру. он чувствует, как жмется к нему Уэйд, как сжимает мышцы, сводит под ребрами, едва ли не урча от наслаждения, и хмыкает, позволяя тому прижиматься, объясняя это всё каким-то законом физики. Джеймс везет их не к машине. он сворачивает в город, заглядывается на вывески и полную тишину, иногда оборачивается на Уэйда, проверяя, не спит ли тот, а совсем скоро паркуется у бара. «У Джо», гласила вывеска. Уилсон слезает с байка, косится по сторонам, а затем улыбается. по дороге сюда он мысленно просил продолжить их вечер и, кажется, Джеймс услышал его молитвы, завезя их сюда. он смотрит внутрь заведения, где столы пусты и они будут единственными посетителями. — пойдем, выпьем и поговорим. кажется, ты замерз. я вижу, как дрожат твои благородные полицейские пальцы, — Уилсон улыбается, стряхивает с лица волосы и следует внутрь, пока за ним неспеша идет Джеймс, зажимающий шлем меж подмышкой и боком. он пропускает мужчину вперед и не сдерживается, касаясь пальцами поясницы, ощупывая кости позвоночника и опускаясь на задницу. — руки, — рычит зло Джеймс и оборачивается. — понял, — он улыбается ему в затылок, — просто провожу диагностику. внутри никого, лишь легкая музыка, липкие столы и одинокий бармен, натирающий стаканы. они сели в углу — подальше от окон и поближе к темноте, где разбиты зеркала и слепая зона. Уэйд заказал две порции виски, но Джеймс и не против. — ну что, офицер? — Уилсон разваливается на диванчике напротив, закидывает ногу на ногу, касается носком армейского ботинка колена мужчины. тот не отстраняется, сжимает в руке стакан с виски и хмурится. — понравилось? — что? — Джеймс хрипло отзывается, скользит взглядом по самодовольному лицу напротив и осушает стакан наполовину. — вечер, ночь, мощь моего байка, скорость и я, разумеется, — он ухмыляется, наклоняется поближе. — на последнее можешь не отвечать, я знаю, что да. — ты невыносим, Уилсон, — он хмыкает, болтает льдом в стакане, поднимает глаза на Уэйда снова. — может быть, зато я честен. — он вдруг отрывается от мягкого дивана, приподнимается, приближается к лицу Джеймса и шепчет ему в губы. — я чувствовал, как ты вжимался в меня, как в бедро мне уперся твой член на пятом повороте и как ты стискивал мое тело, будто желая порвать на мне костюм. — голос отдает хрипом, губы снова растягиваются в довольной ухмылке и он, не останавливаясь, продолжает. — ты терся об меня. специально или нет — это не важно, но твое тело говорит за тебя. наверняка ты хотел, чтобы я выжал газ до предела и довел тебя до оргазма на скорости, — Уэйд сверлит его взглядом, пока вдруг мужчина не стискивает его за ворот расстегнутого костюма и не тянет ближе к себе. — ты всегда такой? — рычит он в губы Уилсона, сводит брови к носу. мужчина лишь усмехается, ведет ногой выше, до колена, разводит шире крепкие бедра. бармен тактично отворачивается, делает вид, что на его глазах не разворачивается ничего интересного, делает музыку погромче. — какой? — невыносимый идиот, с запасом похотливых фраз в кармане, словно носишь с собой книжку «тысяча и один способ закадрить любого». — слова горячие, обжигают губы Уэйда. — я знал, что тебе понравится. понравлюсь я. — шепчет низко, почти ласково, опускает глаза на губы и, словно молча спросив разрешения, припадает к ним собственными. поцелуй получается грубым, дерзким, будто они дерутся, языки сплетаются, зубы кусают до крови, а рука ложится на затылок Уэйда и тянет, срывая короткий стон от наслаждения. они отлипают друг от друга спустя долгую минуту, тяжело дышат, смотрят в глаза и впервые за весь вечер Джеймс усмехается не от горечи, а по-настоящему, от наслаждения. — ты пил виски с мятой? — первое, что спрашивает Уэйд, переведя дух. — лед был с мятой, — буднично отвечает он, не отпуская его, но смягчая хватку. — я запомню, — он касается языком губы мужчины, облизывает, усмехаясь. и это не выглядит по-клоунски, наоборот, искренне до безумия и вспышки перед глазами. — я не кусаюсь, сладкий, только по согласию. — в субботу вечером на том же месте, — Джеймс отпускает ворот, Уилсон опадает на диван, слизывает вкус с губ. — место для второго свидания хотел выбрать я , — он улыбается уголками губ, ловит на себе терпкий взгляд. допивают они молча, оставляют купюр больше, чем нужно, словно отплатив парню за стойкой за молчание, а затем поднимаются, собираясь уходить. Хоуллетт идет впереди, стоит ему открыть дверь, как Уэйд прижимается носом к затылку и линии роста волос, вдыхает запах, прикрыв глаза. — пахнешь, как мой сон, — шепчет он, не пытаясь отстраниться, — в субботу я стяну с тебя джинсы зубами. — надейся, — мужчина усмехается, чувствует, как пульс отбивает сто сорок, а по коже струятся мурашки. — нет нужды. я знаю, — Уилсон отстраняется, пропускает его и позволяет выйти на улицу. свежий ветер вновь бьет в лицо, обжигает прохладой, пока он медленно шагает к байку, седлая его и предлагая забраться на него Джеймсу. в полном молчании он отвозит его к машине, пока сзади мужчина вновь прижимается к нему, переводит ладони на бедра, вызывая ухмылку под шлемом Уилсона. он не ошибся, уж слишком тело Хоуллетта откровенно, в отличие его слов. они вновь стоят под фонарем, едва горящим, ведь утро уже входит в свои права. Уэйд смотрит на Джеймса, вдруг цепляет пальцами его запястье и разворачивает к себе. — не забудь про субботу. оставь кобуру в машине, а наручники можешь взять, — он улыбается, ведет большим пальцем по руке и нащупывает пульс: бешеный, как он и думал. мужчина молча ухмыляется, освобождает руку и садится в салон машины, еще некоторое время сверля Уэйда взглядом и только потом уезжая, видя в зеркале, как тот провожает его глазами и тихим мотором. этой ночью никто из них не спит, оба крутятся в постели, обдумывают произошедшее, мозгуют, одним словом. у Джеймса — кровь бурлит, сводит с ума своим жаром, собирается внизу живота тугим спазмом возбуждения, а он чувствует на себе руки Уилсона. чертов подонок! одурманил его похлеще алкоголя, словно впрыснул ему тяжелый наркотик, заставил думать о себе снова и снова, работать на износ и сходить с ума. а он… идиот, просто безмозглый! Уэйд мечется по квартире, адреналин в его организме не дает уснуть, все мысли о следующей встрече, о вкусе губ Джеймса, фантомные руки на собственном теле, нисходящее безумие от произошедшего, подрыв всего в его теле и оголенные нервы в каждой клеточке, доводящие каждую мысль до предела. они встретятся и тогда ни один из них не оставит без внимания каждый сантиметр друг друга.