Я верю в тебя

Пять лет спустя Весна в Мустафе выдалась ранней и тёплой. Вишни вдоль главной аллеи осыпались розовыми лепестками, устилая дорогу, и ветер нёс запах свежей листвы и чего-то сладкого — то ли цветов, то ли просто весны. По аллее шли двое. Высокий блондин с вечно нахмуренными бровями шагал широко и уверенно, его геройский костюм — новый, с оранжевыми и чёрными вставками — сиял на солнце. Рядом, чуть медленнее, но так же уверенно, шёл второй — с тёмно-зелёными волосами, в строгом костюме аналитика с эмблемой класса 1-А на груди. Бакуго Кацуки. Про-герой номер два в рейтинге Японии. Взрывной герой: Грейт Экспложн. Мидория Изуку. Главный аналитик агентства «Грейт Экспложн». Герой без причуды, который встал с коляски. — Опаздываем, — буркнул Кацуки, сверяясь с телефоном. — Церемония через пятнадцать минут. — Мы не опоздаем, — спокойно ответил Изуку. — Ты всегда говоришь, что мы опаздываем, но мы приходим вовремя. — Потому что я заставляю тебя идти быстрее. — Я иду с нормальной скоростью. Это ты летишь как ракета. — Я не летаю, я хожу. Просто быстро. — Как ракета. — Заткнись, Деку. Изуку улыбнулся. За пять лет многое изменилось. Он снова мог ходить — не идеально, с лёгкой хромотой в холодную погоду, но самостоятельно. Он закончил Юэй, получил лицензию аналитика и открыл собственное агентство вместе с Кацуки. Они работали в тандеме: он — мозг, Кацуки — ударная сила. Класс 1-А разлетелся по разным агентствам, но раз в год они собирались вместе — обязательно. Сегодня был особый день. Открытие их совместного агентства. Официальное. Они подошли к новому зданию — белому, с панорамными окнами и логотипом над входом: взрывная волна, стилизованная под извилины мозга. Или мозг, стилизованный под взрыв. Урарака сказала, что логотип — это «символ их партнёрства», а Киришима добавил, что это «очень мужественно». У входа уже толпились гости. Урарака махала им с порога, сияя улыбкой. Рядом стоял Иида, уже в костюме про-героя, и что-то эмоционально объяснял Киришиме, который стал героем номер три и отрастил короткую, но мужественную бороду. Ашидо фотографировала всё подряд. Джиро настраивала звук для церемонии. Тодороки стоял чуть поодаль и разговаривал с матерью — Рей Тодороки специально приехала на открытие. — Они все здесь, — тихо сказал Изуку. — Разумеется, — хмыкнул Кацуки. — Ты позвал. Они пришли. — Ты тоже звал. — Я никого не звал. Просто сказал: кто не придёт, того взорву. — Это считается. — Ничего это не считается. К ним подбежал Киришима: — Мужики! Вы тут стоите, а там уже шампанское греется! То есть не греется, а наоборот — в ведре со льдом! Иида уже три речи заготовил! Я слышал, как он репетировал в туалете! — Три речи?! — ужаснулся Бакуго. — Я лично ему микрофон отключу. — Не надо, — улыбнулся Изуку. — Пусть говорит. Это его способ сказать, что он счастлив. Церемония прошла быстро и шумно. Иида действительно сказал три речи — одну про важность командной работы, вторую про геройский дух, а третью, самую короткую и самую пронзительную, про «друга, который научил нас, что героем становятся не благодаря причуде, а благодаря сердцу». Все аплодировали. Урарака плакала. Ашидо плакала. Каминари всхлипывал. Даже Тодороки промокнул глаза платком. Бакуго стоял, скрестив руки, и молчал, но его плечи были не такими напряжёнными, как обычно. Потом было шампанское, тосты, фотографии и объятия. Родители, приехавшие на церемонию, стояли в стороне и смотрели на своих детей с гордостью. Инко Мидория, Мицуки и Масару Бакуго — все вместе. Вечером, когда гости начали расходиться, Изуку вышел на балкон агентства. Город горел огнями. Где-то там, в темноте, всё ещё прятались злодеи — Лига не была уничтожена полностью, Все за Один ждал своего часа, и впереди было ещё много битв. Но сегодня, сейчас, здесь был мир. И он стоял на своих ногах, глядя в это мирное небо. Дверь балкона скрипнула. Кацуки вышел и встал рядом. — Опять думаешь. — Думаю, — признался Изуку. — Каччан, помнишь тот день? Под завалами? Бакуго напрягся. — Я тогда сказал: «Я верю в тебя». И ты ответил: «Тебе что, жизнь не дорога?» — Изуку слабо улыбнулся. — А я не мог тогда объяснить. Жизнь была дорога. Очень. Но ты был дороже. — Задрот, — прошептал Кацуки, но без привычной резкости. — Я не знал, выживу ли. Но знал одно: если выживу, хочу быть рядом с тобой. Не позади. Не в штабе. А рядом. — Ты и есть рядом. Уже пять лет. И хватит об этом, а то звучит так, будто… — Будто что? — Будто я тоже… тоже верю. В тебя. Изуку повернулся к нему. В сумерках лицо Кацуки было сосредоточенным, но глаза сияли. Те самые глаза, которые он видел под завалами. Испуганные, отчаянные, полные решимости. — Я знаю, Каччан, — негромко сказал он. — Ты верил. Всегда. Даже когда молчал. Даже когда орал. Даже когда было больно. Ты верил. И это знание держало меня, когда ничего больше не держало. Кацуки не ответил. Он смотрел на город, но уголок его губ дёрнулся — на миллиметр, не больше. Для любого другого это было бы нервным тиком. Для Изуку — улыбкой. — Ладно, — сказал Бакуго. — Завтра тренировка. В восемь. — В восемь, — кивнул Изуку. — Я приду на площадку. — Конечно, придёшь. Я тебя жду. И они стояли на балконе нового агентства, два героя: один — с причудой, способной разрушить мир, второй — без причуды, способный его перестроить. За их спинами догорал закат. Впереди лежала ночь, а за ней — бесконечность дней, битв и побед. Три недели спустя. Детская больница Мустафа Изуку пришёл сюда один. Он часто приходил в больницы — не как пациент, а как гость. Врачи знали его в лицо и пропускали без вопросов. Сегодня он выступал перед детьми из реабилитационного отделения — такими же, каким был сам когда-то. Дети в колясках, на костылях, с капельницами. Дети с горящими глазами, полные надежды и страха. Он говорил недолго — минут десять. Рассказал о том, как сам лежал в такой же палате. Как думал, что никогда не встанет. Как друзья носили ему письма и печенье. Как один очень громкий друг обещал взорвать любого, кто обидит. Как Всемогущий сказал, что герой — это не причуда. Как он сам в это поверил. И пошёл. — И сейчас я могу ходить, — закончил Изуку. — Но это не главное. Главное — я знаю, ради чего иду. Ради тех, кто верил в меня. Ради тех, кто ждёт. Ради тех, кто сам пока не может идти. Однажды вы тоже встанете — не важно, на ноги или на что-то другое. Главное — верить. И знать, что кто-то верит в вас. Когда он закончил, маленькая девочка в инвалидной коляске подняла руку: — А правда, что вы — тот самый аналитик, про которого в новостях говорили? Который без причуды? — Правда, — улыбнулся Изуку и присел рядом, чтобы быть с ней на уровне глаз. — Я тот самый. — И вы правда встали? — Правда. — И вы не боялись? Он помолчал секунду, а затем честно ответил: — Боялся. Очень. Но у меня был друг, который сказал: «Если упадёшь — я поймаю». И я поверил ему. И пошёл. Девочка посмотрела на свои ноги и нахмурилась: — А у меня нет такого друга. Изуку мягко взял её за руку. — Теперь есть. Я буду за тебя болеть. И весь мой класс тоже. И мой друг, который взрывает всё подряд. Он, кстати, тоже болеет, просто молчит об этом. Девочка засмеялась — тихо, но искренне. Изуку поднялся и увидел в дверях Кацуки. Тот стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на эту сцену с непроницаемым выражением лица. — Ты опоздал, — сказал Изуку, выходя в коридор. — Я уже закончил. — Я не опаздывал, — буркнул Бакуго. — Я слушал. — И что слышал? — Что ты назвал меня другом, который взрывает всё подряд. — А разве это неправда? — …Ладно, — Кацуки отлепился от косяка. — Домой? — Домой, — ответил Изуку. И они пошли к выходу из больницы — той самой, где когда-то лежал он сам. У дверей Изуку обернулся, бросил взгляд на коридор, где дети в колясках смотрели ему вслед с улыбками и надеждой в глазах. И вдруг, неожиданно для самого себя, громко, отчётливо, почти как тогда, под завалами, произнёс: — Я верю в вас. Дети замерли. А потом из коридора донеслось — сначала тихо, потом громче, хором: — Я ТОЖЕ ВЕРЮ!!! Изуку рассмеялся, смахнул слезу и толкнул дверь на улицу. Кацуки шёл рядом молча, но его рука на секунду задержалась на плече Деку — коротко, тепло, по-дружески. — Ты дурак, — сказал он. — Но я тоже в тебя верю. — Я знаю, Каччан. Всегда знал. Они вышли под весеннее небо, и город встретил их солнцем. Сзади, в окнах больничного коридора, виднелись улыбающиеся лица детей. Впереди шумел город, полный людей, которых нужно защищать, и злодеев, с которыми нужно сражаться. А над ними раскинулось бескрайнее небо — символ свободы, о которой Изуку когда-то только мечтал. Теперь он не мечтал. Он жил. И это была лучшая победа из всех возможных. --- КОНЕЦ