В тени Гинфонхолма

Озеро Молчания стало зеркалом ее тревоги. Каждый день, как по часам, Лира приходила сюда с наступлением полудня. Расстилала свой старый плед с сосновыми ветвями на том самом месте под ивой. Доставала книгу. Но строки расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл. Ее взгляд то и дело скользил по тропинке из леса, по той, по которой он всегда появлялся — высокий, светловолосый, отстраненный. Он не приходил. День, другой, третий… неделя. Две. Сначала она думала, что он просто занят. Дела в поместье, о которых он говорил так мрачно. Потом начала беспокоиться. Не заболел ли? Не случилось ли чего в том огромном, мрачном доме, где он жил совсем один, если не считать старого слугу? Она прижимала к груди книгу, слушая, как ветер шелестит в камышах, и пыталась убедить себя, что все в порядке. Кассиан — взрослый, суровый мужчина, он умеет о себе позаботиться. Но тишина была слишком громкой. И слишком долгой. На пятый день она встала раньше обычного и, вместо того чтобы идти в аптеку, взяла корзинку для трав и направилась в сторону утеса. Не к озеру, а по другой тропе, той, что вела к воротам Грифонхолма. Она шла медленно, собирая по пути мяту и зверобой, но ее руки дрожали. Чем ближе она подходила, тем холоднее становилось вокруг, хотя день был летним. Воздух словно густел, становился тяжелым, безжизненным. Птицы не пели. Наконец, поместье показалось сквозь деревья. Оно возвышалось на утесе, серое, угрюмое, с остроконечными башнями, впивающимися в хмурое небо. От него веяло таким безмолвным, древним могуществом и такой ледяной отчужденностью, что у Лиры перехватило дыхание. Она остановилась на опушке, у самой границы, где кончался дикий лес и начинались ухоженные, но мрачные сады поместья. Чугунные ворота, украшенные каким-то сложным, неприветливым узором, были закрыты. За ними тянулась длинная, пустая аллея, упирающаяся в массивную дубовую дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Она сделала шаг вперед, потом еще один. Рука сама потянулась к холодному металлу ворот… и замерла в сантиметре от него. По спине пробежал леденящий холодок, необъяснимый, животный страх. Не страх перед Кассианом, а страх перед самим этим местом. Оно было не для нее. Оно было миром теней, тишины и древних камней, а она была дочерью солнца, трав и человеческих голосов. Слова Марты прозвучали в ушах с новой силой: «Ты не его уровень. Ты лезешь в темную пещеру». Она так и не прикоснулась к воротам. Простояла еще несколько минут, всматриваясь в темные окна, надеясь увидеть движение, хоть какой-то признак жизни. Но замок молчал, как гигантская каменная гробница. Сдавшись, она развернулась и почти побежала обратно, вниз по тропинке, пока холодное ощущение не-принадлежности не отступило, сменившись знакомым теплом леса. После этого она приходила к поместью еще дважды. И каждый раз останавливалась у той же границы. Страх сменялся жгучим стыдом. Может, она действительно была слишком навязчива? Слишком простодушна? Она, аптекарша, вообразила, что может быть интересна такому человеку? Он, граф, образованный, богатый, живущий в своем отдельном, сложном мире, просто вежливо поддерживал странную дружбу от скуки? А теперь, когда она начала чего-то ждать, он решил мягко дать ей понять, что все кончено, просто перестав приходить? «Он дал мне слушать», — напоминала она себе, сидя на берегу озера и глядя на черную воду, в которой отражалось серое небо. Но ведь давал он это в моменты, когда ему, видимо, это было нужно. А теперь, когда ему стало не до того, он просто… исчез. Без слов. Без объяснений. Как призрак. Она вспоминала его грубость, его холодные отповеди. Раньше она видела за ними боль. Теперь же в ее подавленном состоянии они казались явными признаками раздражения. Он терпел ее общество, пока это было новинкой. А теперь новизна прошла. Слова подруги жгли, как раскаленные угли: «Что он может дать тебе? Неудобства, сплетни и разбитое сердце». Кажется, Марта видела дальше. Кажется, она была права. Лира чувствовала себя глупой, наивной девочкой, которая приняла вежливость за интерес, а одиночество — за приглашение. Но даже сквозь боль сомнений и уколы самолюбия пробивалось другое чувство — непоколебимая, глупая уверенность, что с ним что-то не так. Не с их… дружбой. А с ним самим. Она видела в его глазах не просто скуку или высокомерие. Она видела глубокую, настоящую муку. И тот факт, что он исчез, лишь подтверждал ее опасения: с ним случилось что-то плохое. Что-то из того мрачного мира «дел», о котором он не мог и не хотел рассказывать. Она сидела на пледе до самого вечера, пока последние лучи солнца не тонули в воде, окрашивая ее в цвет червонного золота, а потом в свинцовую сталь. Как только на небе появлялась первая, бледная полоска луны, она собирала свои вещи. Луна над Грифонхолмом казалась ей особенно холодной и отчужденной. Она уходила, унося с собой тяжелый камень беспокойства под сердцем.Однажды, уже в сумерках, она не удержалась и прошептала в сторону темнеющего утеса: —Просто дай знать, что ты жив. Всего лишь знак. Но ответом была лишь тишина, нарушаемая криком ночной птицы. И тогда в ее душе боролись два чувства: горькое понимание, что, возможно, Марта была права насчет ее места в этой истории, и упрямая, глубокая тревога за него — за того одинокого, раненого человека в каменной ловушке на вершине утеса, который, быть может, нуждался в помощи больше, чем когда-либо, но отгородился ото всех, включая ее. И она возвращалась в свой маленький, уютный коттедж, где пахло травами и теплом очага, чувствуя, как огромная, холодная тень Грифонхолма нависает не только над городом, но и над ее собственным сердцем. Она перестала ждать встречи. Она начала ждать просто вести. Любой. И каждый день, уходя от озера с наступлением ночи, она оставляла на камне под ивой маленькую веточку сухого шалфея — немой вопрос, обращенный в тишину.