В тени Гинфонхолма

Сон настиг его не как отдых, а как нападение. После финального акта запечатывания, после того как он, наконец, позволил своему телу погрузиться в забытье, сознание не отключилось, а провалилось в бездну. Он стоял в центре того, что раньше было деревней. Но не той, что в долине — какой-то другой, более старой, знакомой по смутным гравюрам в родовых книгах. Дома, сложенные из темного камня и темного же дерева, были не просто разрушены. Они были изуродованы. Стены расползались, как разорванная плоть, бревна торчали обугленными ребрами. На земле, покрытой слоем пепла и странной, блестящей слизью, лежали тела. Не просто мертвые — опустошенные. Будто из них вытянули не только жизнь, но и саму тень, оставив лишь пустые, иссохшие оболочки. Воздух был густым, тяжелым, пахнущим озоном, горелым деревом и медью. И тишиной. Мертвой, абсолютной тишиной, от которой звенело в ушах. Он стоял посреди этого кошмара, и его руки были липкими и темными. Не кровью. Чем-то иным. Энергией. Его энергией. Он попытался двинуться, но ноги будто вросли в землю. Он смотрел на свои ладони, и сквозь кожу проступало багровое свечение — свечение тех самых рун, что он выжег на своих ребрах. Они горели, пылая изнутри, и с каждой пульсацией боль растекалась по телу, жгучая и сладкая одновременно. Он чувствовал невероятную мощь. Мощь, которая могла всколыхнуть землю, разорвать небо, сломать реальность. И ужасающую, всепоглощающую пустоту вслед за этим. И тогда он увидел ее. На краю площади, у развалин колодца, стояла Лира. Не такая, как сейчас — чуть бледнее, испуганнее, в своем простом платье, забрызганном пеплом. Она прижимала к груди книгу — не ту, что читала у озера, а старую, потрепанную, похожую на отцовские фолианты по медицине. Ее глаза, широко раскрытые, были наполнены не ужасом перед разрушением вокруг. Ужас был направлен на него. В ее взгляде не было страха перед чудовищем, а было что-то гораздо худшее: узнавание и леденящее разочарование. Как будто она видела не графа Кассиана, а сам источник этого ада. Как будто все ее наивные надежды, вся ее тихая вера в доброту, спрятанную в нем, рассыпались в прах, обнажив страшную правду. Он попытался закричать: «Это не я! Я не хотел!» Но из его горла не вырвалось ни звука, только струйка черного дыма. Он попытался сделать шаг к ней, протянуть руку — чистую, человеческую руку, — но его конечности двигались рывками, как у марионетки, и от пальцев отрывались сгустки багрового света, оставляя на земле новые шрамы. Лира не отшатнулась. Она просто стояла и смотрела. И в ее взгляде, сквозь ужас, проступила бесконечная, душераздирающая жалость. Жалость к нему. К тому, во что он превратился. И это было невыносимее любой ненависти. Затем тени за ее спиной сгустились, ожили. Из развалин, из-под земли поползли знакомые очертания — искаженные души, твари Промежутка. Но они не атаковали ее. Они кланялись ему. Склизкие, бесформенные тела изгибались в немом поклоне перед его мощью. Они признавали в нем своего повелителя. Источник их силы и их собственного искажения. И Лира видела это. Видела, как тьма склоняется перед ним. Книга выскользнула из ее ослабевших пальцев и упала в пепел с глухим стуком. Звук, наконец, пробивший мертвую тишину. Звук окончательного разрыва. Кассиан проснулся с тихим, хриплым криком, сорвавшимся в подушку. Он лежал в своей холодной, огромной кровати в спальне Грифонхолма, и его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Рубашка была мокрой от холодного пота, прилипла к спине. Ребра, под тканью, пылали адским огнем, будто руны, выжженные на кости, пытались прожечь плоть и вырваться наружу. Он сел на краю кровати, опустив голову в ладони. Дыхание было прерывистым, в горле стоял ком. Образ ее глаз, полных ужаса и жалости, жёг его изнутри ярче любой магии. Это был не просто кошмар. Это было предупреждение. Пророчество. Такова была его судьба? Стать тем, что уничтожит все, к чему прикоснется? Стать магнитом для тьмы и в конечном итоге — ее источником? Его попытка взять контроль могла обернуться самой страшной потерей контроля. Вместо того чтобы стать стражем, он мог стать причиной. Волна тошноты подкатила к горлу, за ней — головокружение. Мир поплыл перед глазами, черные точки заплясали в воздухе. Боль в ребрах сжалась в тугой, раскаленный узел, угрожая разорваться. Он почувствовал, как магия, запечатанная в нем, бьется о свои границы, как прилив о дамбу, и дамба эта — его собственная воля — дала трещину от ужаса и отчаяния. Он стал падать с кровати, уже не в силах управлять своим телом, когда пальцы наткнулись на складку простыни, а под ней — на маленький, твердый предмет. Ладанка. Он почти забыл о ней. В полубреду он судорожно сжал бархатный мешочек, впиваясь пальцами в ткань, вдыхая сквозь панику тот самый запах — лаванды, хвои, чего-то древесного и горьковатого. Запах был реальным. Он принадлежал миру живых, миру трав, солнца и тихих разговоров у озера. Миру, где Лира не смотрела на него с ужасом, а улыбалась, глядя на воду. Где она говорила: «Даже самое черное озеро отражает небо». Аромат, тонкий и упрямый, проник сквозь смрад кошмара, сквозь боль и страх. Он не обладал магической силой. Он обладал силой памяти. Памяти о простом человеческом жесте. О протянутой руке. О том, что где-то там, за стенами Грифонхолма, существует иной мир, и в нем есть человек, который увидел в нем не монстра, а просто человека. Спазм в ребрах понемногу начал ослабевать. Дыхание выравнивалось. Черные точки рассеялись. Он не отпускал ладанку, прижимая ее к груди, прямо над пылающими рунами, как если бы этот маленький мешочек был прохладным компрессом на раскаленную кожу. Он не спасся магией. Его спасло это. Хрупкое напоминание о свете. Он оставался так долго, сидя на холодном каменном полу своей спальни, прижав к сердцу подарок девушки, которую только что видел мертвой от его собственной силы во сне. Противоречие разрывало его на части. Он должен был оттолкнуть ее. Должен был защитить ее мир от себя самого. Но этот же самый мир, воплощенный в запахе лаванды, только что спас его от того, чтобы его собственная магия вывернула его душу наизнанку.Он поднял голову и уставился в темноту. Сон был предупреждением, да. Но он был также и искушением. Искушением сдаться, принять свою судьбу разрушителя, раз уж она казалась неизбежной. Ладанка в его руке была другим искушением — искушением поверить, что есть иной путь. Что контроль возможен не через подавление, а через… что? Баланс? Имел ли он право искать баланс, рискуя всем, что было дорого? Он не знал ответов. Он знал только, что должен снова увидеть ее. Не ради себя. Ради… проверки. Проверки сна на правду. Проверки того, не погас ли тот свет в ее глазах, что он видел у озера, от простого его долгого отсутствия. И, возможно, чтобы в последний раз, перед тем как окончательно запереться в своей башне, увидеть отражение неба в черной воде — отражение, которое он, быть может, больше не сможет увидеть в себе самом.