В тени Гинфонхолма

Он пришел на озеро с первыми признаками вечера, когда солнце уже не грело, а лишь золотило верхушки сосен, а длинные тени ложились на черную воду. Он не прятался в чаще. Он вышел на открытый берег прямо к тому месту под ивой, где она всегда его ждала. В его левой руке, сжатая большими пальцами, была та самая веточка сухого шалфея, хрупкая и серая. Найденная на камне сегодня утром. Немой, но кричащий вопрос. Он сам был похож на ожившую тень в своем темном дорожном плаще, с лицом, от которого за две недели жестоких ритуалов исчезли последние следы покоя. Он был бледен, исхудал, а в глубине синих глаз горел странный, отстраненный огонь — смесь боли, обретенной силы и решимости. Руны под одеждой тихо ныли, постоянный, назойливый фон, напоминавший о цене, которую он заплатил. И об опасности, которую в себе таил. Он ждал, не двигаясь. И когда услышал легкие шаги на тропинке, все его существо, обостренное магией и долгим воздержанием от этого простого человеческого присутствия, сжалось в тугой, болезненный комок. Он чувствовал ее приближение не как звук, а как изменение в воздухе — сгущение тепла, легкое дрожание энергии, столь отличное от холодных вибраций его собственной силы. Лира вышла из-под сени деревьев и замерла. Увидев его, она сначала широко раскрыла глаза — от неожиданности, от облегчения, смешанного с новой тревогой. Потом ее взгляд упал на веточку в его руке, и что-то дрогнуло в ее лице. Она медленно подошла, остановившись в паре шагов. Она тоже изменилась — выглядела уставшей, под глазами легли тени, но в ее карих глазах, когда она смотрела на него, не было ни упрека, ни страха. Было лишь глубокое, сосредоточенное внимание, как у врача, оценивающего больного. — Ты жив, — тихо сказала она, и это было не вопрос, а констатация, выдохнутая с таким облегчением, что Кассиану захотелось отвернуться. —Да, — его голос прозвучал хрипло, непривычно после долгого молчания. Он протянул ей веточку. — Это твое? Она взяла шалфей, ее пальцы слегка коснулись его. От прикосновения по его коже пробежала волна чего-то острого и жгучего — не магии, а чего-то чистого, что его запечатанная сила восприняла как угрозу или как наркотик. Он едва сдержал вздрагивание. —Мое, — кивнула она. — Я… я оставляла. Чтобы узнать. — Она посмотрела на его лицо, и ее брови слегка сдвинулись. — С тобой что-то случилось. Что-то плохое. Ее прямота, как всегда, обезоружила и разозлила его одновременно. —Со мной всегда происходит что-то «плохое», Лира, — отрезал он, и грубость вернулась в его тон, как надежный, колючий панцирь. — Это моя норма. Ты напрасно беспокоилась. И напрасно приходила. Он видел, как эти слова ранят ее, но она лишь слегка сжала губы. —Друзья беспокоятся друг о друге. Это не «напрасно». —Мы не друзья, — солгал он, глядя поверх ее головы на озеро. Сказать это было больнее, чем активировать руну. — Это была… временная прихоть. Скука. Заблуждение. Наступила тишина. Он ждал, что она заплачет, разозлится, уйдет. Но Лира просто стояла и смотрела на него, и в ее взгляде снова появилось то самое понимание, которое он видел во сне — и оно пугало его больше любой истерики. —Ты лжешь, — тихо сказала она. — Не знаю зачем. Но лжешь. Что бы ни случилось там, в твоем замке… это заставило тебя испугаться. Не за себя. А… за меня? Он резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнула настоящая ярость — ярость от того, что ее проницательность пробивает все его защиты. —Перестань! — его голос прогремел, заставив смолкнуть вечерних птиц. — Перестань придумывать то, чего нет! Ты ничего не знаешь о моей жизни! О моих… обязанностях. Твой мир — это микстуры и книжки. Мой мир — это не то, куда следует совать нос любопытным аптекаршам! Он видел, как она побледнела, но не отступила. Она выпрямилась, и в ее позе появилась несвойственная ей твердость. —Мой отец учил, что самые страшные болезни — те, что люди скрывают, стыдясь их. И от этого они только прогрессируют. Я не лезу в твой мир, Кассиан. Я просто стою здесь и предлагаю… присутствие. Но если ты этого не хочешь — скажи прямо. Честно. Честно. Он бы мог быть честным. Рассказать о тварях, о душах, о проклятии, о рунах на ребрах, о сне, в котором он видел, как уничтожает все, что она любит. Но это была бы не честность, а жестокость. И прощание куда более болезненное. Вместо этого он сунул руку во внутренний карман плаща и вынул небольшой предмет, завернутый в черный шелк. —Держи, — сказал он, протягивая ей сверток. Голос снова стал плоским, безжизненным. — И забудь дорогу к озеру. И ко мне. Лира медленно развернула шелк. В ее ладони оказался кулон. Небольшой, изящный, из темного, почти черного золота, в форме стилизованного закругленного щита или капли. В его центре был вправлен не камень, а крошечная, идеально гладкая сфера из дымчатого хрусталя, внутри которого мерцали и переливались, словно пойманная молния, тончайшие прожилки серебра и темного багрянца. Это было красиво, но красиво странной, тревожащей красотой. От него исходила едва уловимая вибрация — не тепло, а скорее тихое, мощное гудение, похожее на отдаленный колокол. — Что это? — прошептала она, пораженная. — Амулет, — кратко ответил Кассиан. Он не мог смотреть на кулон, на частицу своей собственной, запечатанной силы, которую он теперь отдавал ей. Процесс создания был мучительным — отделить фрагмент энергии, не нарушив целостность своих новых печатей, и заключить его в кристаллическую решетку, созданную по древнейшим схемам. — Носи его. Всегда. Не снимай. — Зачем? — ее глаза поднялись на него, полные смятения. —На удачу, — он отмахнулся, циничная усмешка тронула его губы. — Или наоборот. Просто сделай, как я сказал. — Он сделал шаг назад, отдаляясь. — Это прощальный подарок, Лира. Считай его… компенсацией за потраченное время и за беспокойство. Он видел, как в ее глазах заблестели слезы, но она сжала кулон в ладони так сильно, что костяшки побелели. —Я не хочу прощания. И не хочу компенсаций, — голос ее дрогнул, но не прервался. — Я хочу понять. —Некоторые вещи понимать не нужно, — сказал он, и наконец в его тоне прозвучала не грубость, а усталая, бесконечная горечь. — Просто живи. Лечи людей. Читай книги. Смейся с подругой в таверне. Забудь о темном графе и его мрачном озере. В твоем мире для них нет места. Он повернулся, чтобы уйти, чувствуя, как каждая клетка его тела кричит против этого движения. Как руны на ребрах ноют в такт его учащенному сердцебиению. —Кассиан! — она окликнула его, и в ее голосе была такая боль, что он замер. Он обернулся, последний раз. Сумерки сгущались, и его фигура уже теряла четкие очертания, сливаясь с тенью леса. —Даже если ты уйдешь, — сказала она, и слезы наконец потекли по ее щекам, но голос звучал твердо, — я не забуду. И я не испугаюсь. Ни озера, ни замка, ни тебя. Ты слышишь? Я не испугаюсь. Он смотрел на нее — маленькую, упрямую фигурку с кулоном, сжимаемым в руке, и веточкой засохшего шалфея в другой. Символ ее заботы и символ его отчаяния. Она была воплощением всего светлого, что еще оставалось в его мире. И он только что оттолкнул ее, чтобы спасти. Или чтобы погубить себя окончательно. Он ничего не ответил. Просто кивнул, коротко, почти невидимо, и растворился в лесу, оставив ее одну на берегу черной воды, с золотым грузом его прощального дара и с разбитым, но непоколебимым сердцем. Амулет в ее руке был холодным. Но глубоко внутри, в самом его ядре, та искра запечатанной силы пульсировала в такт удаляющемуся сердцу своего создателя — тяжело, глухо, как набат по тому, что могло бы быть, но не сбудется никогда.