За отсо...кхм, любой вопрос

Утро выдалось на удивление спокойным: лучи солнца пробивались сквозь окна, даря надежду на долгожданный ясный день. Зуко, погружённый в свои мысли, стучал по столешнице пальцем, грыз губы и листал книгу; с его лица не сходило брезгливое выражение, означавшее, что он читает полную чушь. Внезапно из комнаты донеслось резкое и протяжное: «Блять». Сокка проснулся, делает очевидный вывод — Зуко. Ничего нового, ситуация настолько обыденная, что можно даже начать обратный отсчёт: на «десять» в попытке встать запутается в одеяле и с грохотом упадёт с кровати, на «семь» с громкой руганью скроется в уборной, на «пять» выбежит оттуда с щёткой в зубах и начнёт сыпать свой мерзкий кофе в кружку с такой агрессией, как будто несчастный напиток виновен в его опоздании, а на «один» предъявит Зуко, почему тот его не разбудил. — Почему ты меня не разбудил? — В голосе нет даже намёка на упрёк, лишь искреннее восклицание от осознания собственной беспомощности. — Я должен быть сегодня в мастерской, а ещё обещал встретиться с Катарой где‑то... Сокка посмотрел на настенные часы. — Полчаса назад, — прозвучало слишком обречённо. Сокка на секунду оторвался от своей утренней рутины и легонько поцеловал Зуко в лоб. Мужчина поморщился от прикосновения — что и следовало ожидать, ровно в последнюю секунду. Иногда Зуко казалось, что эта утренняя рутина — единственное, в чём Сокка до одури последователен. Кофе сыпался в кружку; ещё немного — и мужчина высыпет в неё всю банку. — Я будил тебя, — произнёс Зуко с лёгким упрёком, нахмурившись, услыхав звук сыплющегося напитка. Запах этой дешёвой дряни, которую люди именовали «кофе», казался по какой‑то ошибке вызывающим у него отвращение. По ощущениям у Зуко были все деньги мира, которыми он великодушно разрешал пользоваться Сокке, но тот всё равно выбирал пить именно этот третьесортный кофе. Мол, «привык». Это забавно и в какой‑то степени даже мило. — Несколько раз, но ты не просыпался. А в шестой раз ты мне пригрозил, что вьебёшь, если я ещё раз попробую стянуть с тебя одеяло. Знаешь, не особо хочется начинать день с удара по роже. Спящий Сокка часто нес всякую чушь, в основном что‑то бессвязное и абсурдное настолько, что каждый раз Зуко хотелось записать его ночные бредни, а потом до конца жизни использовать как компромат. Но всё же иногда Сокка выдавал что‑то вразумительное. Как сегодня. Или в тот раз, в самом начале отношений, когда мужчина сквозь сон тихо, но очень отчётливо произнёс: «Останься. Я куда лучше твоих тренировок». Зуко, только что сбросивший тяжёлую руку Сокки с себя, ошарашенно замер, не зная, смеяться ему или плакать. Это было безумно мило, но так в стиле Сокки, что сразу же захотелось заехать ему по спящей роже. Это было в походе. В шесть грёбанных утра и полной палатке людей. Благо, никто из друзей не обратил на это внимания: слишком уж вымотанными они были или просто привыкли не лезть не в своё дело. Только Тоф, чёрт бы побрал её обострённый слух, сонно скривилась, но тут же отвернулась, наверняка думая, что ей почудилось. — Чёрт, — воскликнул Сокка, когда кипяток попал на руку; непонятно, адресовано ли ругательство кипятку или сложившейся ситуации. Мужчина тряс рукой, поминая собак и всякую благородную сволочь, пытаясь облегчить боль; в этот момент он выглядел ещё более беспомощным. Зуко, наблюдая за этим, оставался абсолютно спокойным. Суетящийся Сокка воспринимался как фоновый шум, сродни журчанию воды или стуку колёс повозок под окном — что‑то обыденное и, следовательно, не стоящее внимания. Сокка, всё ещё ругаясь, забрал кружку и быстрым шагом ушёл. Стало тихо, но всего лишь на пару минут — пока он не вернулся с коробкой в руках. Зуко наблюдал за ним краем глаза. — Это чертежи, — произнёс Сокка в ответ на немой вопрос. — Я обещал их сегодня Катаре, но чёрт...Выручи, а? — Будет странно, если Катаре их отдам я, —возразил Зуко отодвигая коробку двумя пальцами словно она была чем‑то грязным, и вернулся к чтению, — и подозрительно. — Правда, ну умоляю, — Сокка был готов буквально пасть на колени в позу смиренного почитания. — Катара мне голову открутит. Она в последнее время такая злая и... Сокка пощёлкал пальцами в поисках сравнения. — Беременная, — подсказал Зуко. — Это не совсем то, что я хотел сказать, но ты прав. Ты же не хочешь, чтобы мой племянник родился нервным? — Поверь, это будет далеко не моя проблема. — И вправду, Зуко имел право сегодня повыебываться: у него выдалась пара выходных. Без собраний, без бумаг, построения планов и прочих важных, но до безумия выматывающих дел, сопровождающих государственных деятелей, куда бы они ни пошли и в какой день календаря они ни ткнули. Поэтому сегодня он планировал совершать минимум телодвижений и считал, что имеет на это законное право. Мужчина обречённо вздыхает. Какой же иногда Зукко бесячий. Сокке тяжело было признавать, но его парень оказался тем ещё занудой, чьё расположение ещё надо было заслужить. Было видно, что ему тяжело подстроиться под опыт отношений, хотя он и старался. Жизнь урывками сначала бесила, но давала пространство для размышлений. Они ссорились, мирились, проводили вместе дни и ночи напролёт, а потом месяцами не имели возможности связаться. То, что зарождалось как крепкая дружба, постепенно переросло во что‑то иное. И Зуко пришлось столкнуться с новой реальностью: Сокка ему нужен — не как хороший друг и верный товарищ, а как близкий человек, тому, кому можно доверить себя полностью, без остатка, со всеми достоинствами и недостатками; это ощущение приятно грело сердце, пьянило, как хорошее вино. Прощаться с каждым разом становилось всё труднее. Сокка делал вид, что не замечает, как Зуко задерживается у двери, будто проверяя, последует ли он за ним. В ответ Зуко старался не замечать, как слишком фальшиво в момент прощания Сокка делает вид, что занят шнуровкой сапога, рассматриванием карты или любой другой незначительной мелочью — лишь бы не смотреть на мужчину рядом. Но в один день Сокка приехал на пару дней и больше не мог позволить себе вернуться домой. Так и начались их отношения, тайные и осторожные. В глазах окружающих это всё ещё была просто крепкая дружба, но никто не знал, что по ночам они были ближе, чем кто‑либо. А потом наступало утро. С рассветом приходила обычная реальность: прятки от взглядов друзей, привычные обязанности и тот невидимый барьер, который они оба умели возводить за считанные минуты. Сокка возмущённо закатил глаза. Понять Зуко было совершенно невозможно. Порой он до ужаса тактильный и заботливый, так и напрашивается на какую‑то ласку или нежность, тем самым напоминая бродячего кота, который со временем начинает возвращаться только к одному человеку, рядом с которым ему тепло, который всегда погладит и приласкает его. Но сейчас, глядя на Зуко, он снова видел ледышку — нет, даже целый айсберг. Кто же думал, что представитель самой горячей стихии окажется таким холодным. Ирония, не иначе. Сокка вздохнул, губы сжались в тонкую линию; он рефлекторно взмахнул руками взад‑вперёд, пытаясь стимулировать появление мыслей о том, как бы уломать Зуко на эту незначительную просьбу. Время шло, но в голову так ничего и не лезло. — И вот что мне сделать? — произнёс наконец Сокка с лёгким отчаянием. Зуко, снова погрузившись в своё суперважное чтиво, стал ещё более отрешённым и, казалось, вообще перестал вслушиваться в их диалог. Бог знает, где бродили его мысли. Выражение его лица было сосредоточенным и угрюмым, что бывает, когда человек занят обдумыванием чего‑то одного. Сокка натянул рубаху, обречённо вздохнул и смирился с тем, что ему уже ничего не ответят. — Как там говорится, за отсос любой вопрос, — вдруг произнёс Зуко. Его лицо оставалось непроницаемым; было непонятно, шутит мужчина или нет. Сокка, до этого забавно прыгавший на одной ноге в попытке надеть штаны, замер — причём в буквальном смысле, даже перестал дышать. Неловкая пауза затянулась дольше, чем позволяли приличия. Сокка выдохнул, прошебуршился пальцами по волосам, словно пытаясь отогнать мысль, которая, как назло, никак не желала сменяться другой, хоть немного скромной. Он не был уверен в своих силах, и расстраивать своё сокровище не хотелось. Зуко был очень требовательным, и разочаровать его проще простого — по крайней мере так всегда казалось Сокке. Сокка не умел быть сдержанным со своими шутками и вечными подкатами. Он привык смущать девушек, но флиртовать с Зуко ощущалось иначе. Зуко был красивым, изысканным и очень горячим. Зуко не стоил глупых слов, но мужчина никогда не мог промолчать или отказать себе в прикосновениях. На самом деле Сокка только и мечтал вылизать его с ног до головы, отсасывать так долго и нежно, пока мужчина не начнёт умолять быть быстрее, грубее, настойчивее — как сам Зуко любит. Поэтому Сокка мечтал подждать момент, когда его ненаглядный будет в хорошем настроении, чтобы научить его, показать, как ему нравится. Зная характер Зуко, тот всё же нагродит его парой едких комментариев, но потом обязательно отблагодарит за старания. Как это умеет только он. Без лишних слов и сентиментов. Например: оставит коробку лакричных сладостей на столе, хоть и терпеть не может их запах. Потому что Сокка их любит. Или зайдёт к нему в мастерскую после работы, хоть это и значило терпеть косые взгляды. Потому что Сокка это тоже любит. В этом был весь Зуко: в его тихой привязанности, капризах и едких комментариях. Словно дикий кот, которого надо приручить. — Ты уверен? — Ага, — проскользнуло у Зуко, который давно уже потерял нить разговора и отвечал на автомате, не задумываясь ни о словах, ни о последствиях, к которым они могли привести. Но фитиль интереса уже подпален. Никто не смог бы удержаться, ладно? Сокка точно не смог. Зуко вздрогнул, давясь воздухом, и почти уронил книгу, когда Сокка в пару шагов пересёк комнату и резко навис над ним безмолвной тенью. — Ты что творишь? — Выполняю условие. Лицо Зуко приняло до ужаса идиотичное выражение. Он прокручивал в голове диалог и свои слова, осознавая, что именно он только что произнёс. Мужчина тут же решил, что больше никогда в жизни не откроет рот. Нет, не то чтобы Зуко был против... Наоборот, но не так он представлял их первый раз близости такого рода. Зуко был тем ещё консерватором: строгое воспитание и отсутствие поблажек дали о себе знать. Было видно, как сильно он любил и нуждался, но при этом сначала шарахался даже от простых поцелуев как от смертельного яда. С сексом дела обстояли ещё труднее. Сокка был опытным любовником, а Зуко корежило лишь от мыслей о том, где и с кем он этого опыта набрался. И чтобы выбить хотя бы эти вздорные мысли из его головы, Сокке пришлось сильно постараться. Как жаль, что на то, чтобы лишить Зуко и этого стереотипа, дано слишком мало времени. — К сожалению, придётся делать это быстро, — произнёс он и тут же впился в губы Зуко поцелуем таким жарким и исступлённым, что нельзя было не ответить, нельзя было не разгореться той же душной страстью в ответ. Одна рука тут же развязала пояс одеяния и сжала талию, вторая сильнее прижала затылок, не давая отстраниться, заставляя углублять поцелуй с каждым мгновением всё больше и больше. Зуко вцепился в его предплечье с настойчивостью бульдога — он всегда был таким резким и до ужаса нетерпеливым, и Сокка соврал бы, если бы сказал, что это его не заводило. Ещё минуту назад Зуко искренне хотел всё прекратить, однако теперь он был готов сделать что угодно, лишь бы это никогда не заканчивалось. Рука исчезает с затылка, и Сокка отстраняется. Зуко почти расстроен, но стоит лишь Сокке сесть на колени и по‑хозяйски раздвинуть ему ноги, как Зуко начинает казаться, что он сейчас кончит, несмотря на то что к члену Сокка даже не притронулся. Всё, что сейчас занимает мысли Зуко, — это паника пополам со смущением. Сокка развязывает халат слишком медленно, и мужчине на миг показалось, что вся уверенность Сокки вдруг испарилась, но только на миг. Сокка проводит языком по всей длине, облизывает головку, снова медлит и наконец берёт в рот настолько, насколько позволяет рвотный рефлекс, и начинает медленно двигаться. Иногда цепляет зубами, но это не страшно. Конечно, будь на месте Сокки какая‑нибудь незнакомка, Зуко давно бы остановил процесс и послал неумеху тренироваться на ком‑нибудь другом, но с Соккой всё по‑другому. Хочется любовно гладить длинные волосы, идти наперекор своим привычкам: не давить, не принуждать взять глубже, сильнее, грубее, а лишь направлять. И от этой непривычной нежности сносит крышу. Видно, что подобное положение для Сокки впервые: он не знает, куда деть руки, правильно ли он всё делает, и похоже у него уже затекла челюсть, но Зуко чётко видел, что Сокке нравится, и его стояк — прямое тому подтверждение. На штанах уже появилось внушительное мокрое пятно, а он даже не попытался их расстегнуть. Он либо идиот, либо мазохист, либо всё сразу, хотя с каждым разом Зуко всё больше убеждается во третьем варианте. Но стоит только Сокке взять чуть глубже, как все мысли вылетают из головы со скоростью пули. Зуко подаётся бедрами вперёд, а Сокка, словно только этого и ждал, хватается руками за бедра мужчины и гортанно стонет, как будто только и думал о том, чтобы Зуко трахнул его рот. Зуко сжимает зубы в попытке проглотить стон и откидывается назад. Чёрт, это слишком хорошо. Если каждая просьба Сокки будет сопровождаться подобным, то Зуко готов стать его личной собакой на побегушках, но Сокке знать об этом совершенно необязательно. Дыхание становится тяжелее, рука немного подрагивает, а стоны всё труднее сдерживать за сжатыми зубами. Всё это — предвестники скорой разрядки, но Зуко безумно хочется удержаться на этой грани как можно дольше. Слишком нежно, слишком трепетно, слишком интимно, чтобы заканчиваться. Он отчаянно хватается за остатки сознания, пытается вспомнить совещания, документы, планы и все другие до одури скучные рабочие моменты, но бесполезно: в мыслях только ощущения мягких губ и тёплого языка. В последней попытке удержать себя в руках Зуко закрывает глаза, зная, что если посмотрит на Сокку с его припухлыми губами, взъерошенным волосом и, да простят все святые, членом во рту, то не выдержит — распадётся на миллиарды атомов. Хочется ещё немного побыть в этой нежности, запомнить каждую секунду, каждое движение, спрятать их в самые чертоги разума и никому никогда не показывать. Тело хочет разрядки, а разум — как можно дольше захлебываться кайфом. Зуко в попытках хоть как‑то отвлечься зажмуривает глаза так сильно, что под веком заплясали звёзды. Но у Сокки другие планы. Недовольный столь отрешённой позой, он перехватывает руку, тянет, вынуждая посмотреть на него. Их глаза встретились — янтарь к океану. Сокка смотрит с вызовом и похотью, и от одного этого взгляда по телу пробегает дрожь. Оргазм накрывает лавиной, и Зуко не в силах себя больше контролировать: он давит Сокке на затылок, вынуждая заглотнуть член полностью. Тишина. Оба вспоминают, как дышать. Зуко проводит рукой по щеке мужчины, любуясь этим затраханным лицом и губами, припухшими от прилива крови. Сокка медленно встаёт и вытирает губы тыльной стороной ладони. — Ну, я пошёл, не забудь о коробке— он махнул рукой в прощальном жесте. Несмотря на то что Сокка пытался казаться невозмутимым, лёгкая нервозность, вызванная его собственным затруднительным положением, была заметна. Но крепкая рука, схватившая Сокку за запястье, не дала ему уйти. — Ты остаёшься. – Голос Зуко глубокий, властный, это уже не просьба, это приказ.– Извинишься перед Катарой потом Сокка собрался возразить, сказать что‑то насчёт неподходящего времени для продолжения, но слишком залюбовался мужчиной — настолько прекрасен он был в настежь распахнутом одеянии — и упустил момент, когда претензии уместно было озвучить. Да и кто он такой, чтобы перечить Лорду Огня?