Смертный грех

Он ушел, оставив Уилла одного в подклете, перед столом, где лежала туша с двумя отделенными руками. Уилл стоял, покачиваясь, и смотрел на свои ладони. Кровь засохла между пальцев, въелась под ногти, смешалась с рыбьей слизью и грязью предыдущих дней. Он поднес руки к лицу, понюхал. Запах был таким же, как в тот день в саду, когда Ганнибал заставил его зарыть лицо в бочку с гнилью. Только сейчас это пахло не овощами. Это пахло человеком. Он пошел мыться. Воды в корыте не было — Иосиф, заболевший, не нагрел ее. Уилл подошел к колодцу, опустил ведро, вытащил. Ледяная вода обожгла руки, когда он погрузил их в нее, но он тер, тер, тер, смывая кровь, пока кожа не покраснела, пока под ногтями не осталось ничего, кроме черной каймы, которая уже не отмывалась. Вода в ведре стала розовой. После завтрака — снова полы. Ганнибал не давал ему передышки. Едва Уилл дожевал хлеб, перед ним поставили ведро и тряпку. — Сегодня — кельи, — сказал священник. — Все до одной. Начнешь с дальней. Кельи были узкими, темными, с земляным полом, который отсырел и превратился в жижу. Уилл опускался на колени, выжимал тряпку, тер. В некоторых кельях пахло мочой, в некоторых — чем-то кислым, гнилостным. Он не спрашивал, кто здесь жил. Он не хотел знать. В полдень Ганнибал принес ему кружку воды и кусок хлеба. Уилл ел, сидя на корточках в коридоре, и смотрел в пустоту. Ганнибал стоял рядом, заложив руки за спину. — Сегодня вечером, — сказал он, — мы поговорим о твоем будущем. — О каком будущем? — спросил Уилл, не поднимая глаз. — О том, что будет с тобой здесь. Ты не можешь вечно мыть полы и чистить рыбу. У тебя есть способности, Уилл. Ты видишь то, чего не видят другие. Ты чувствуешь. Это дар. Я хочу его использовать. — Я не хочу, чтобы ты использовал мой дар. — Ты не хочешь, — согласился Ганнибал. — Но ты будешь. Потому что если ты не будешь полезен мне, ты станешь… материалом. Как тот, кого мы разделывали сегодня утром. Он наклонился, приблизил лицо к лицу Уилла. — Ты понял меня? Уилл кивнул. — Скажи это, — потребовал Ганнибал. — Я понял тебя, — прошептал Уилл. — Хорошо. Продолжай работать. К вечеру Уилл вымыл десять келий. Колени были стерты в кровь, спина не разгибалась, но он сделал всё. Когда он в последний раз выжал тряпку, перед ним стоял Ганнибал. — Идем. Они вышли во двор. Солнце уже садилось, бросая длинные тени на землю. Ганнибал подвел Уилла к старому амбару, который тот никогда раньше не замечал — приземистое строение из почерневшего дерева, прижатое к стене. Дверь была заперта на тяжелый замок. — Здесь, — сказал Ганнибал, доставая ключ, — я храню то, что важно. То, что принадлежит Дракону. Он открыл дверь. Внутри было темно, пахло сухой травой и чем-то еще — сладким, приторным, как ладан в церкви, только гуще. Ганнибал зажег свечу. Уилл увидел стены. Они были покрыты рисунками. Не картинами — набросками, сделанными углем, кровью, чем-то черным, что въелось в дерево. На них были люди. Их тела, разорванные, разломанные, сложенные в неестественные позы. Их лица — искаженные, с открытыми ртами, с пустыми глазницами. А над ними — дракон. Красный, как пламя, как кровь, как закат за окном. Он парил над всеми этими фигурами, расправив крылья, и из его пасти вырывался огонь, который не сжигал — он окутывал, обнимал, превращал людей в пепел и в то же время в нечто новое. — Это он, — сказал Ганнибал. — Великий Красный Дракон. Тот, кто приходит к избранным. Уилл смотрел на рисунки, и его сердце колотилось где-то в горле. Ему было страшно. Но не так, как раньше — когда он боялся Ганнибала или наказания. Это был другой страх. Глубинный, древний, тот, который заставлял его предков прятаться в пещерах от хищников. — Почему ты показываешь мне это? — спросил он. — Потому что ты избран, — ответил Ганнибал. — Я понял это, когда ты впервые попробовал мясо. Ты не умер. Ты не сошел с ума. Ты принял это. Потому что твоя душа — она уже была пуста, Уилл. В ней не было ничего, кроме места для Дракона. Он подошел к стене, провел пальцами по рисунку, где человек сжимался в агонии, превращаясь в пепел. — Сегодня, — сказал он, когда они вышли на солнце, — у тебя будет новое задание. Ты поедешь со мной в город. — В город? — Уилл не поверил своим ушам. — Зачем? — Нужно купить инструменты. Для работы. И тебе нужно увидеть мир за стенами. Хотя бы раз, — Ганнибал вздохнул. — Чтобы понять, что ты отсюда не уйдешь. Ты сам захочешь вернуться. Уилл не понял, но кивнул. Ему хотелось увидеть город. Хотя бы мельком. Хотя бы издалека. Они поехали после завтрака. Ганнибал вел старый пикап — тот самый, в котором они с Саймоном пытались сбежать. Уилл сидел на пассажирском сиденье, сжавшись, и смотрел в окно. За воротами начинался лес. Потом — проселок. Потом — асфальт. И вот уже показались дома, люди, машины. Мир, которого Уилл не видел уже, казалось, целую вечность. Ганнибал остановился у магазина, вышел, сказал: — Сиди в машине. Не выходи. Я быстро. Он ушел, и Уилл остался один. Он смотрел на прохожих — женщин с колясками, мужчин в костюмах, детей, которые смеялись и бегали. Они не знали. Они не знали, что такое — чистить рыбу, мыть полы на коленях, разделывать человеческое тело. Они были свободны. И Уилл почувствовал, что не завидует им. Он смотрел на них, и они казались ему чужими, далекими, почти ненастоящими. Как фигурки в театре теней. Ганнибал вернулся с двумя тяжелыми пакетами. Загрузил их в кузов, сел за руль. — Ты хорошо сидел, — сказал он. — Молодец. Уилл кивнул. Они поехали обратно. По дороге Ганнибал остановился у придорожного кафе, купил два кофе и два пирожка. Пирожки были с мясом. Уилл взял, посмотрел на них, спросил: — Чье? — Говядина, — ответил Ганнибал. — Обычная. Я не настолько экстравагантен. Уилл съел пирожок. Он был вкусным. И впервые за долгое время он не думал о том, что ест. Просто ел. Когда они вернулись, солнце уже клонилось к закату. Ганнибал выгрузил пакеты, велел Уиллу нести их в подклет. — Там, — сказал он, — ты будешь учиться дальше. Сегодня — позвоночник. Самое сложное. Уилл понес пакеты. Они были тяжелыми, и в них что-то звенело — металл, стекло. Инструменты. В подклете было темно. Ганнибал зажег свечи, и Уилл увидел на столе новую тушу. Меньше предыдущей. Ребенок. — Не бойся, — сказал Ганнибал, видя, как побелело лицо Уилла. — Это не Саймон. Это другой. Его привезли сегодня утром. Уилл смотрел на маленькое тело, накрытое мешковиной, и не мог пошевелиться. — Я не могу, — сказал он. — Можешь, — ответил Ганнибал. — Ты уже делал это. Разница только в размере. Он открыл пакеты, достал новые ножи — острые, блестящие, с деревянными рукоятками. Разложил их на столе. — Сегодня я буду резать, а ты — смотреть. Запоминать. Завтра — ты сам. Он сдернул мешковину, и Уилл увидел. Мальчик. Лет пяти-шести. Без головы, без кистей, без стоп. Но все равно — ребенок. Уилл смотрел на его маленькую грудную клетку, на узкие плечи, на тонкие руки, и перед глазами вставал Саймон. Саймон, который собирал яблоки. Саймон, который говорил: «Ты мне можешь доверять». Саймон, которого он съел. — Смотри, — сказал Ганнибал, беря нож. — Я покажу тебе, как отделять позвонки. Это кропотливая работа. Требует терпения. Он начал резать. Медленно, аккуратно, почти с любовью. Уилл смотрел. И не отворачивался. Потому что если он отвернется, Ганнибал скажет, что он слаб. А он не хотел быть слабым. Он хотел быть полезным. Он хотел услышать «хорошо». В конце концов, он ел Саймона. Что может быть хуже? Оказалось, может. Смотреть, как разделывают другого ребенка, и не иметь сил это остановить. Когда Ганнибал закончил, он вытер руки о тряпку и повернулся к Уиллу. — Смотри внимательно. Завтра повторишь. Он ушел, оставив Уилла одного в подклете, с расчлененным телом на столе. Уилл стоял, смотрел на ровные ряды костей, на аккуратно отделенные мышцы, и думал о том, что Ганнибал — художник. Страшный, жестокий, но художник. Его руки умели такое, что не снилось ни одному скульптору. А потом Уилл подумал: «Я хочу научиться делать это так же хорошо». Мысль пришла сама собой, не спросив разрешения. Он не знал, откуда она взялась. Может, от усталости. Может, от голода. Может, от того, что внутри него, в самой глубине, в темноте, которую он так боялся, кто-то проснулся и сказал: «Это интересно». Уилл закрыл глаза и увидел Дракона. Тот сидел на корточках рядом с ним и улыбался. — Ты начинаешь понимать, — сказал Дракон. — Понимать что? — спросил Уилл. — Что самое страшное — не смерть. Самое страшное — ничего не чувствовать. А ты чувствуешь, Уилл. Ты чувствуешь так сильно, что это разрывает тебя на части. Но если ты направишь эту боль, эту ярость, этот страх в нужное русло — ты станешь великим. Уилл открыл глаза. Дракона не было. Только туша на столе. Только свечи, которые догорали. И запах крови, который уже не казался ему отвратительным. Он вышел из подклета, поднялся на второй этаж, лег на кровать. Ганнибал еще не приходил — он был занят, наверное, в саду или в церкви. Уилл лежал и смотрел в потолок. Потом перевел взгляд на свои руки. Они все еще были красными, несмотря на мытье. Кровь въелась под ногти, в трещины на коже. Он поднес их к лицу и понюхал. Запах больше не вызывал тошноты. Он понравился ему. Ночь стояла за окнами тяжелая, безлунная. Уилл лежал на кровати, всё ещё ощущая на пальцах липкую, въевшуюся в поры кровь. Запах преследовал его — он чувствовал его, даже когда подносил руки к лицу и там уже ничего не было, кроме мыльной корки и потрескавшейся, покрасневшей кожи. Запах въелся в память. Дверь открылась без стука. Ганнибал вошёл, бесшумно ступая босыми ногами по половицам. Свечи он не зажигал. Уилл услышал, как сутана упала на пол, как скрипнула кровать, принимая тяжесть его тела. Потом — тепло. Ганнибал придвинулся вплотную, обнял его со спины, уткнулся носом в затылок. — Ты не спишь, — сказал он тихо. Не вопрос. — Нет. — Думаешь. — Да. Ганнибал провёл рукой по его животу, нащупал край рубахи, замер. Пальцы были тёплыми, сухими, и Уилл невольно выдохнул, расслабляясь. Тело предавало его с каждым днём всё больше. — О чём? — спросил Ганнибал. — О том, что со мной происходит. — И что же происходит? Уилл замолчал. Слова вязли в горле, как та самая гниль из бочки. Он не знал, как сказать: «Я привыкаю к тебе» или «Я перестал бояться», или самое страшное — «Мне понравился запах крови». — Я думаю, что схожу с ума, — сказал он наконец. Ганнибал тихо рассмеялся — без насмешки, почти ласково. — Ты не сходишь с ума, Уилл. Ты просто перестаёшь быть собой старым. Это пугает. Но это не безумие. — Тогда что это? — Рождение, — Ганнибал поцеловал его в плечо, сквозь ткань рубахи. — Ты был гусеницей. Теперь ты в коконе. Будет больно. Будет страшно. А потом ты выйдешь и увидишь, что мир совсем не такой, каким ты его себе представлял. Он притянул Уилла ближе, и тот не сопротивлялся. Тело слушалось Ганнибала лучше, чем его собственная воля. — Сегодня ты смотрел на тушу, — продолжил Ганнибал. — И не отвернулся. Ты даже не плакал. Это прогресс, Уилл. Я горжусь тобой. Уилл закрыл глаза. «Горжусь» — слово обожгло его изнутри, оставив сладкий, тягучий след. Он ненавидел то, как приятно было это слышать. Но не мог заставить себя не хотеть этого снова. — Завтра, — сказал Ганнибал, — ты попробуешь сам. Я буду рядом. Я помогу. А потом, если получится хорошо, я дам тебе немного вина. Настоящего, красного. Ты никогда не пробовал хорошего вина, Уилл? — Нет. — Тогда у тебя будет повод постараться. Ганнибал замолчал, и через минуту его дыхание стало ровным — он заснул. Уилл лежал, прижавшись спиной к его груди, и чувствовал, как под рёбрами бьётся чужое сердце. Размеренно, спокойно. Как у зверя, который сыт и доволен. Утром Ганнибал разбудил его поцелуем в шею. Нежным, почти целомудренным. — Вставай. Сегодня важный день. В подклете было холодно, как всегда. На столе лежала та же туша — мальчик, которого Уилл вчера видел. Тело уже начали разделывать, но большая часть была ещё цела. — Сегодня ты продолжишь с того места, где я остановился, — сказал Ганнибал, протягивая ему узкий нож с костяной рукоятью. — Позвоночник. Я покажу, как отделять позвонки. Смотри. Он встал за спину Уилла, обхватил его руки своими, и они начали. Нож скользил между позвонками, Ганнибал нажимал, и хрящи поддавались с мягким, влажным хрустом. Уилл чувствовал, как вибрация передаётся в кисти, как мышцы запоминают движение. — Теперь сам, — сказал Ганнибал, отпуская его. Уилл взял нож. Руки не дрожали. Он нашёл следующий позвонок, вставил лезвие, нажал. Хруст. Позвонок отделился. — Хорошо, — сказал Ганнибал. — Ещё. Уилл работал. Медленно, неуверенно, но с каждым разом всё лучше. Он перестал обращать внимание на то, чьё это тело. Он видел только кости, хрящи, сухожилия. Геометрию смерти. И в этой геометрии была своя правда, своя чистота. — Ты понял, — сказал Ганнибал, когда Уилл закончил. — Ты делаешь это не просто так. Ты чувствуешь. Он взял лицо Уилла в ладони, заставил посмотреть на себя. — Ты талантлив, Уилл. Я знал это с первого дня. Он поцеловал его в лоб. Уилл не отстранился. После работы — вино. Красное, густое, с терпким вкусом, от которого теплело в груди и кружилась голова. Ганнибал налил ему полбокала, себе — целый. — За твоё рождение, — сказал он, поднимая бокал. Уилл выпил. Вино обожгло горло, и в животе разлилось приятное тепло. Он чувствовал, как алкоголь расслабляет мышцы, снимает напряжение, которое держалось в нём уже столько дней. — Можно? — спросил он, протягивая бокал за добавкой. Ганнибал усмехнулся, налил ещё. — Ты мне нравишься таким, Уилл. Спокойным. Ты почти не дрожишь. — Я больше не хочу дрожать, — сказал Уилл, глядя в бокал. — Я хочу перестать бояться. — И ты перестанешь, — пообещал Ганнибал. — Со временем. Он допил своё вино, поставил бокал на стол и вдруг резко, без предупреждения, схватил Уилла за волосы, откинув его голову назад. — Но не сегодня, — прошептал он, наклоняясь к самому лицу. — Сегодня ты ещё боишься. И это правильно. Страх — это тоже инструмент. Он заставляет тебя быть внимательным. Осторожным. Живым. Он впился поцелуем в его губы — грубо, почти больно. Уилл замер, не знал, что делать. Ганнибал не спрашивал разрешения. Он брал. Уилл чувствовал вкус вина на его губах, чувствовал, как пальцы вжимаются в затылок, как язык проникает в рот, исследуя, подчиняя. Когда Ганнибал отстранился, Уилл тяжело дышал. Его лицо горело. — Иди в комнату, — сказал Ганнибал. — Я приду позже. Уилл пошёл. Он поднялся на второй этаж, лёг на кровать, прижимая ладони к груди, где сердце колотилось как бешеное. Он не знал, что чувствовал. Страх? Отвращение? Или что-то другое, тёмное, сладкое, что поднималось изнутри, как то самое вино? Ганнибал пришёл через час. Он был спокоен и молчалив. Разделся, лёг рядом, обнял. — Ты должен привыкнуть, — сказал он. — Ко мне. К моим прикосновениям. К моей власти над тобой. Это не насилие, Уилл. Это обучение. — Чему? — спросил Уилл в темноту. — Любви, — ответил Ганнибал. Уилл не спал всю ночь. Он лежал, чувствуя на себе тяжесть чужого тела, чужого дыхания, чужого тепла. И думал о том, что Ганнибал сказал: «Любви». Может ли это быть любовью? Боль, унижение, кровь, разделанные тела? Может ли это быть любовью? Он не знал. Но он знал, что когда Ганнибал обнимает его, он перестаёт дрожать. И когда Ганнибал говорит «хорошо», в груди становится тепло. И когда Ганнибал целует его, он не хочет, чтобы это прекращалось. Это было страшнее всего. Утро началось с нового задания. Сегодня Уилл должен был помогать Иосифу — тот оправился от болезни и теперь копал новую яму в саду. Не для Уилла. Для другого. — Кто? — спросил Уилл, глядя на свежую землю. — Тот мужчина, который хотел уйти, — ответил Иосиф, вытирая пот со лба. — Он больше не хочет уходить. Он хочет остаться. Навсегда. Уилл взял лопату. Копал молча, не задавая вопросов. К вечеру яма была готова. Глубокая, узкая, как могила. Иосиф ушёл, а Ганнибал подошёл к Уиллу, встал рядом. — Завтра мы положим его туда, — сказал он. — Ещё живого. — Зачем? — спросил Уилл. — Чтобы он понял, что такое отречение от Бога, — ответил Ганнибал. — Чтобы он почувствовал, как земля принимает его, как корни прорастают сквозь его тело, как черви делают свою работу. А потом, когда он умрёт, мы выкопаем его и съедим. И он станет частью нас. Частью Дракона. Уилл смотрел в яму. Внутри было темно, и оттуда пахло сырой землёй. — Ты хочешь посмотреть? — спросил Ганнибал. — Завтра. Я разрешу. — Да, — сказал Уилл. И понял, что говорит правду.