Не бисквит

Элоиза сидит в гостиной дома Бриджертонов, держа в руках чашку чая, которая давно остыла. Воздух вокруг неё густой от запаха лаванды. Франческа и Пенелопа склонились друг к другу на диване, их головы почти соприкасаются. Они говорят о бисквитах. — Главное, — шепчет Пенелопа, и уголки её губ дрожат, — сохранить тепло. Если он остынет слишком быстро, весь смысл теряется. Нужно укутать его, пока он ещё горячий. Франческа хихикает. Не так, как смеялась над шутками Элоизы о политике или книгах. Она смеётся смехом дебютантки, которая только что получила комплимент от джентльмена с идеальными локонами. Элоиза понимает значение слов: «бисквит», «тепло». Она читала достаточно романов, чтобы понять, что это эвфемизмы. Но знание факта не равно пониманию контекста. Раньше эта тайна казалась ей смешной. Сейчас же, глядя на сияющие лица подруг, она осознаёт страшное: для них это не игра. Они смеются над общим опытом, которого у Элоизы нет. И в этом смехе ей слышится тихое, вежливое снисхождение. «Бедная Элоиза, — кажется, говорят их глаза. — Она все ещё думает, что мир состоит из букв и чернил». Элоиза улыбается. Уголки её губ поднимаются ровно настолько, чтобы не нарушить светский этикет. Она не хочет показаться обиженной. Обида — признание слабости. Но внутри растёт раздражение. Она не глупая. Она просто не говорит на этом языке телесных метафор. И эта изоляция вдруг становится невыносимой. — Мне нужно идти, — говорит она, ставя чашку на блюдце с чуть большим усилием, чем требуется. Звон фарфора звучит резко, но ни Франческа, ни Пенелопа не обращают внимания. Они уже вернулись к своим «бисквитам». Дом леди Пенвуд, в девичестве Крессиды Каупер, встречает Элоизу запахом розовой воды и новой мебели. Всё здесь идеально, выверено и безупречно розовое. Крессида сидит в кресле, поправляя бант на лифе своего платья. Бант огромный, сложный, требующий постоянного внимания. Элоиза смотрит на этот бант и чувствует, как накопившееся напряжение требует выхода. Ей нужна ясность. Не намеки, не эвфемизмы про выпечку, а факты. Крессида — единственный человек в их кругу, который никогда не притворялся, что романтика — это магия. Или кулинария. Крессида всегда смотрела на брак как на сделку. Если кто-то и скажет правду, то это будет она. — Ты замужем, — выпаливает Элоиза после светских любезностей. Её голос звучит громче, чем она планировала. Крессида поднимает взгляд. В её глазах нет удивления, только спокойное оценивание. — Да, Элоиза. Я замужем. — И ты теперь всё знаешь, — продолжает Элоиза. Её ладони вспотели. Она чувствует себя ребёнком, который забрёл на взрослую вечеринку и требует объяснить правила игры, пока остальные делают вид, что правил не существует. — Что происходит между леди и джентльменом в спальне? И как с этим связаны бисквиты, которые нужно сохранять тёплыми? В комнате повисает тишина. Крессида не краснеет. Не отводит взгляд. Она медленно опускает руки, перестав поправлять бант. — Бисквиты? — переспрашивает она. В её голосе звучит лёгкое недоумение, но не насмешка. — При чем здесь бисквиты? — Франческа и Пенелопа… они говорили об этом. Крессида вздыхает. — Элоиза, между мужчиной и женщиной в постели происходит физиологический акт, — говорит она ровно. — Тела соприкасаются. Происходит трение. Выделяется тепло. Мужское семя попадает внутрь женщины. «Тепло» бисквитов, скорее всего, относится к моменту наибольшего возбуждения, когда тело реагирует на прикосновения. Это не кулинария. Это кровь, приливающая к определённым органам. Элоиза чувствует, как жар подступает к щекам. Слова Крессиды грубые, лишённые поэзии. Но в этой грубости есть освобождение. Нет тайны. Есть просто биология. Элоиза потеет, ей душно в своём платье, но она не отводит глаз. — Хорошо, — говорит она. Голос дрожит, но она заставляет себя говорить дальше. — Допустим, я понимаю механику. Но как… как ты понимаешь, что джентльмен — тот самый? Как ты понимаешь, что хочешь с ним этого? Крессида задумывается. Она проводит пальцем по краю чашки. — Это сложно объяснить тому, кто не испытывал, — начинает она. — Но представь искусство. Ты ведь любишь картины? Элоиза кивает. — Когда ты видишь настоящий шедевр, он трогает душу. Ты чувствуешь восхищение, страх, благоговение. С мужчиной… — Крессида делает паузу, подбирая слова. — С мужчиной шедевр трогает не душу. Он трогает тело. Определённые его части. Это не интеллектуальное понимание. Это физическая тяга, которую невозможно игнорировать. Как голод. Или жажда. Ты не выбираешь, хотеть ли тебе пить. Ты просто хочешь. Элоиза слушает. Метафора не идеальна. Искусство возвышенно, а то, о чём говорит Крессида, приземлённо. Но в этом сравнении есть зерно истины, которое пугает Элоизу больше, чем любое описание физиологии. Если желание — это жажда, то значит, оно иррационально. Оно не поддаётся контролю разума. А разум — единственное, чем Элоиза всегда гордилась. — И это всё? — спрашивает она тихо. — Просто жажда? — Для начала — да, — отвечает Крессида. — Остальное приходит потом. Или не приходит. Элоиза кивает. — Спасибо, — говорит она, поднимаясь. — Было… познавательно. Крессида лишь слегка кивает, уже возвращая внимание к своему банту. Разговор окончен. Элоиза выходит из дома леди Пенвуд с чувством странной пустоты. Слова о «жажде» и «физиологии» звучали убедительно, но они остались там, в розовой гостиной. В реальном мире, на улицах Лондона, всё выглядит иначе. Люди идут по своим делам, кареты стучат по брусчатке, жизнь течёт своим чередом, игнорируя её внутренние открытия. Две недели Элоиза делает вид, что этот разговор её не задел. Сезон подходит к концу. Мать остаётся в Лондоне, завершая последние светские обязательства, а остальная семья перебирается в Обри-Холл. Элоиза воспринимает отъезд без энтузиазма, но и без возражений. Ей нужно пространство. Место, где никто не шепчется о «бисквитах», где нет необходимости расшифровывать эвфемизмы, где можно просто дышать. Обри-Холл встречает семью запахом скошенной травы и старой пыли. Дом огромный, но на удивление тихий. Бенедикт, формально глава семьи в отсутствие Энтони, пропадает где-то в гостях у друзей, оставляя дом на попечение слуг. Для Элоизы это означает одно: свобода. Или, по крайней мере, её иллюзия. Но скука в провинции ощущается острее. Франческа и Пенелопа, приехавшие в гости из Лондона, снова находят темы для своих тихих, хихикающих разговоров. Они сидят в библиотеке, склонившись над книгами, которые, как подозревает Элоиза, они не читают. Элоиза улыбается им механически, вежливо, но внутри нарастает раздражение. Однажды утром, когда солнце только начинает припекать, а дом ещё спит, Элоиза решает действовать. Бенедикта нет, матери нет. Никто не спросит, куда она едет. Она спускается в конюшню. Афродита фыркает, чувствуя настроение хозяйки. Элоиза выбирает маршрут длиннее обычного, увлекаясь пейзажами, сменяющими друг друга: сначала это ухоженные дорожки поместья, затем лесная тропа, ведущая к границе земель Бриджертонов. Она едет быстро, почти галопом. Ветер срывает шляпу, путает волосы, и в этом хаосе она чувствует странное облегчение. Никто не следит за ней. Есть только дорога, небо и ритм движения. Но природа, в отличие от светского этикета, не терпит самонадеянности. Небо затягивает свинцовыми тучами внезапно. Гром ударяет так близко, что земля дрожит под копытами Афродиты. Лошадь шарахается в сторону, теряя опору на мокрой траве. — Тише, девочка, тише, — шепчет Элоиза, пытаясь успокоить её, но дождь обрушивается на них стеной. Элоиза сбивается с пути. Знакомые ориентиры — старый дуб, каменная ограда — размываются серой пеленой. Дождь бьёт в лицо, превращает дорогу в грязное месиво. Афродита начинает хромать, испуганная раскатами грома и скользкой землёй. Страх холодеет внутри, вытесняя недавнюю эйфорию. Элоиза одна. В чужой части леса, далеко от безопасных стен Обри-Холла. В бурю. Паника пытается подняться, но Элоиза подавляет её. Паника не поможет. Нужен план. Нужна крыша. И тут, сквозь пелену дождя, перед ней вырастает силуэт дома. Не Обри-Холл. Что-то другое. Тёмное, неприветливое, стоящее особняком среди деревьев. Но в нижнем окне горит свет. Элоиза не раздумывает. Выбор между гордостью и смертью от холода делается мгновенно. Она спешивается, с трудом удерживая хромающую лошадь, и ведёт её к ближайшему укрытию — старому сараю или конюшне, контуры которых угадываются в темноте. Привязав Афродиту, она возвращается к главному входу. Её платье тяжело от воды, волосы прилипли к лицу, зубы стучат от холода. Она поднимает руку и стучит. Удар получается глухим, слабым. Дверь открывается рывком. Незнакомый мужчина стоит на пороге, заслоняя собой тёплый свет прихожей. На нём нет сюртука, рубашка мята, воротник расстёгнут. Он выглядит человеком, которого только что оторвали от важных, мрачных раздумий. Его взгляд падает на неё — промокшую, дрожащую, в грязи по колено. Элоиза открывает рот, чтобы потребовать помощи, но слова застревают в горле. Она ожидала увидеть старого скрягу или угрюмого дворецкого. Но не это… Не резкие скулы, не тяжёлую линию челюсти, не глаза, которые смотрят так, будто раздевают взглядом. «Не отвлекайся, — приказывает она себе. — Ты промокла, ты замерзаешь, и этот человек — просто незнакомец». — Заходите, — говорит он наконец. Не предлагает руку, не отходит галантно. Просто разворачивается и идёт внутрь, уверенный, что она последует. В прихожей пахнет сыростью и дымом. Мужчина останавливается, бросает через плечо: — Слуг нет. Сами справляйтесь. Снимайте мокрое, пока не замёрзли насмерть. И уходит в гостиную, оставляя её одну в полумраке. Элоиза взмахивает руками, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Мне раздеваться прямо в прихожей? — она смотрит на портреты предков на стенах, строгие лица в золотых рамах. — Ваши предки в гробах перевернутся или… воскреснут от возмущения? Мужчина возникает в проёме гостиной, держа в руке стакан с тёмной жидкостью. Он не смотрит на портреты, только на неё, на воду, стекающую с её платья на пол. — Предки переживут, — его голос звучит глухо, почти безразлично. — А вот пол прогниёт. Он делает глоток, и его взгляд задерживается на её шее, на влажных завитках волос, прилипших к коже. На секунду его челюсть напрягается, словно он пережёвывает что-то твёрдое, неприятное. Он изучает её не как леди, а как объект, нарушивший его покой. И вместо страха это вызывает у Элоизы вспышку упрямства. — В конце коридора зелёная дверь. Там полотенца. Халат жены, — последнее слово он выплёвывает с какой-то странной, болезненной гримасой. — Он вам будет велик. Мужчина не двигается с места, продолжая загораживать свет, пока она стоит в луже воды. Его молчание длится ровно столько, чтобы она почувствовала себя раздетой уже сейчас. Не физически, а социально. Без титулов, без протокола, без защиты имени Бриджертон. Она просто мокрая девушка в чужом доме. — Ах, пол, разумеется, — ворчит она, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией через сарказм. Она пинает носком туфли пол. — Драгоценный пол. И идёт. Он провожает её взглядом до двери. Не уходит обратно в гостиную, остаётся в коридоре, прислонившись плечом к косяку. Следит за тем, как она возится с дверной ручкой непослушными пальцами. Стакан в его руке покачивается. Элоиза толкает дверь. — Не задерживайтесь, — его голос разрезает тишину неожиданно резко. — Суп стынет. Сказано это так, будто она обязана разделить с ним трапезу. Будто её присутствие за его столом — уже решённый вопрос. Это наглость? Или одиночество, ставшее привычкой? Элоиза фыркает ему через плечо, затем заходит в комнату. Стаскивает с себя всё. Вытирается жесткими полотенцами, выжимает волосы и находит халат. Ей неловко надевать чужую вещь на своё обнаженное тело. Ткань пахнет лавандой и чем-то еще — запахом другой женщины, которая здесь жила. Жены. Эта мысль должна бы смутить, но сейчас, важнее тепло. Халат действительно велик. Она закутывается в него, перевязывает поясом. Выходит. Замирает в коридоре. — Ау! — кричит она глупо, по-детски. Из гостиной доносится звон стекла, словно стакан поставили на стол с излишней силой. Тишина. Затем тяжёлые шаги. Он появляется в коридоре и останавливается резко. Его взгляд медленно, непозволительно медленно скользит по ней: от мокрых следов на полу у её босых ног до слишком широкого выреза халата, который сползает с одного плеча. «На что он смотрит? — вдруг думает Элоиза. И сама себя одёргивает. — Какая разница? Он груб. Нелюдим. Ходит в мятой рубашке». Но голос в её голове звучит не убеждённым. Мужчина сглатывает. Кадык дёргается. — Кричать не обязательно, — его голос ниже обычного, с хрипотцой. — Я не глухой. Он делает шаг к ней, потом второй. Останавливается в футе, глядя сверху вниз на то, как её руки в слишком длинных рукавах бессознательно сжимают ткань на груди. — Волосы мокрые, — констатирует он бесцеремонно. — Простудитесь. И тянет руку к её голове, но на полпути останавливается, сжимает пальцы в кулак и опускает. Элоиза замечает это движение. Жест незавершенного желания или запрета самому себе? — Я их выжала, — говорит она нелепо, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он издаёт короткий, лишённый веселья смешок. — Выжала, — повторяет он эхом. Его взгляд снова проходит тот же путь, но обратно: от мокрого пятна на плече халата до её босых ступней. — Ступни синие, — замечает он тоном, каким сообщил бы о сломанной ножке стула. — Пол ледяной. Он не предлагает ей руку, не ведёт к камину. Вместо этого он смотрит на дверь гостиной, потом на неё, потом снова на дверь. — Идёмте, — наконец говорит он и уходит вперёд, снова ожидая, что она последует. Но в этот раз он заметно сбавляет шаг. Элоиза следует, семеня за ним. Её разум отмечает детали: ширина его плеч, напряжённая линия спины, то, как он держится отстранённо, но при этом ведет её в тепло. Это танец, в котором один партнёр знает шаги, а другой пытается их угадать. В гостиной жарко натоплено. Мужчина подходит к столу, на котором стоит тарелка с супом и второй прибор, явно приготовленный для неё. Он садится не во главу стола, а рядом с её местом, ближе к камину. — Ешьте, — он пододвигает тарелку к краю, жестом указывая на стул. — Пока совсем не окоченели. Сам он не притрагивается к своей еде. Вместо этого он откидывается на спинку стула, и его взгляд снова возвращается к её лицу, к шее, к тому, как слишком большой халат то и дело норовит соскользнуть с плеча. Он наблюдает за ней так, как мужчина, который давно забыл, каково это — видеть женщину в своём доме. — Как вас зовут? — вопрос падает в тишину внезапно, без предисловий. — И почему вы одна в такую ночь? Элоиза садится, поджимая колени под себя, чтобы сохранить тепло, и плотнее запахивает полы чужого халата. Берёт ложку. Первый глоток обжигает язык, но это приятная, резкая боль, которая возвращает ощущение реальности. Тепло разливается по желудку, заставляя дрожащие руки немного успокоиться. — Элоиза Бриджертон, — представляется она. — Афродита сейчас в вашей конюшне. Прошу прощения за вторжение и за возможные повреждения стойла. Мы были на прогулке, а потом началась буря. Гром, молнии… Лошадь испугалась, рванула с места, а я, пытаясь уклониться от низко свисающих веток, совершенно потеряла ориентацию. Она делает паузу, чтобы глотнуть супа, и смотрит на него. — Где мы, собственно? И кто вы? Вы сосед? Странно, я не припоминаю вашего лица на местных приёмах, хотя мать обычно настаивает на том, чтобы мы знали всех в радиусе десяти миль. Она заполняет пространство между ними словами, чтобы не думать о том, что находится наедине с мужчиной, который смотрит на неё так, будто хочет съесть. Он молчит, пока она говорит. Смотрит на её губы, шевелящиеся в спешке, на то, как она поджимает ноги под себя на стуле по-детски, беззащитно. — Крейн. Филипп Крейн, — его голос звучит отрывисто. — Ромни-Холл. Мы не соседи. Он резко встаёт, подходит к камину и упирается рукой в каминную полку, глядя на огонь. Спина напряжена. — Лошадь проверю утром, — бросает он через плечо. Он оборачивается. — Афродита, значит. Вы даёте лошадям имена богинь. — Она красива. И любима, — отвечает Элоиза, и в её голосе звучит лёгкая насмешка над его попыткой найти скрытый смысл там, где его нет. — Разве этого недостаточно для имени богини? Она откладывает ложку. Суп остыл, но ей уже не холодно. Кровь приливает к щекам от жара камина и от пристального взгляда мужчины напротив. Элоиза рассматривает его, забыв о манерах. Её любопытство, всегда сильнее страха, берёт верх. — Кстати, я слышала о вас, — говорит она прямо, без обиняков. — Моя мать годами присылает вам приглашения. На балы, на ужины, на какие-то скучные рауты. А вы ни разу не появились. Она ждёт реакции. Хочет понять: это высокомерие? Застенчивость? Или что-то другое? Для Элоизы отказ от света — это всегда либо протест, либо тайна. И она намерена эту тайну разгадать. Филипп усмехается криво, без тени веселья. — Ваша мать слишком настойчива, — его взгляд скользит по её фигуре. — Я не танцую. Не умею поддерживать светскую беседу. И терпеть не могу, когда меня разглядывают, словно диковинного зверя. Он отталкивается от камина и возвращается к столу, но не садится. Нависает над ней, глядя сверху вниз на её мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам. — Сейчас вы делаете то же самое. Разглядываете. Решаете, какой я чудак, раз живу один в этом склепе. Его рука ложится на спинку её стула, не касаясь её. Воздух между ними становится плотным. Элоиза чувствует запах табака и мужского тела, исходящий от него. Это не неприятно. Это опасно. — Я не думала, что вы чудак из склепа! Я думала… — она резко закрывает рот. Правда слишком личная. Слишком откровенная для первого знакомства. — Неважно. Я не думала, что вы… чудак. Филипп наклоняется чуть ниже, и теперь его лицо оказывается совсем близко. В свете свечей его глаза кажутся почти чёрными. — Что вы думали? — спрашивает он тихо. — Договаривайте. Его пальцы на спинке стула слегка сжимаются — единственное движение, выдающее, что он ждёт ответа с напряжением, которое сам не хочет показывать. Он смотрит на её губы, словно пытается прочитать невысказанные слова по их движению. Элоиза чувствует, как её щёки заливает жар. Он так близко. И она почему-то не может перестать рассматривать его лицо. «Он не красив, — убеждает она себя. — У него грубое лицо. Слишком суровое. Слишком…» Она не может подобрать слово. Потому что если бы она была честна с собой, она сказала бы «слишком притягательное». Но Элоиза Бриджертон не сдаётся так легко. Она фыркает раздраженно. Ей надоело прятаться за этикетом. — Что вы слишком красивы, чтобы прятаться! — вырывается у неё. — Довольны? Филипп застывает. Секунду он просто смотрит на неё, не мигая. Затем что-то неуловимо меняется на его лице: жёсткие линии будто смягчаются на миг, чтобы тут же затвердеть снова. — Красив, — повторяет он с горьким смешком. — Моя жена так не считала. Она предпочитала поэтов. Он резко выпрямляется, убирает руку со стула и делает шаг назад. Взгляд становится тяжёлым, почти враждебным. — Доедайте. Я покажу вам комнату для гостей. Если она не превратилась в склад гербария. Элоиза отводит взгляд и осторожно берёт ложку. Упоминание жены должно бы охладить её пыл. Но… нет. Она набирает суп, кладёт в рот, методично жуёт. — Каких поэтов? Филипп смотрит, как она ест, следит за движением ложки. Его пальцы барабанят по столу. — Плохих, — отвечает он коротко. — Виршеплётов, которые клянчили у неё деньги на выпивку и посвящали ей сонеты про увядшие розы. Он перестаёт стучать и сжимает руку в кулак. — Марина. Моя жена. Она умерла два года назад. Филипп говорит это так, будто сообщает о погоде. Но его взгляд прикован к её лицу, ловит реакцию. Он ждёт осуждения. Или жалости. Элоиза не даёт ни того, ни другого. Она глотает, затем кивает. — То есть она любила поэзию, вместо искусства, — и бросает на него украдкой взгляд. — Посредственный сонет вместо… шедевра. Филипп замирает. Его глаза сужаются, впиваясь в её лицо с новой интенсивностью. — Вместо чего? — тихо переспрашивает он. Вопрос повисает в воздухе тяжёлым, невысказанным: «Вместо меня?» Он не двигается, только смотрит долго, пристально, так, что становится трудно дышать. В углу его рта дёргается мышца. — Вы всегда говорите то, что думаете? — голос низкий, с хрипотцой. — Или только когда замерзаете до синевы в чужом халате? Элоиза неловко поправляет халат на плече. Ткань предательски скользит. — Часто. Филипп смотрит, как она поправляет халат, как ткань соскальзывает снова, открывая край ключицы. Его взгляд темнеет. — Опасно, — роняет он коротко. — Не все оценят. Он отворачивается к камину, берёт кочергу и начинает зло ворошить угли, хотя огонь и так горит ровно. Искры взлетают вверх. Его агрессия направлена на огонь, но Элоиза понимает: это реакция на её прямоту. На то, что она назвала его шедевром. — Вас кто-то ждёт дома? — вопрос брошен через плечо, в стену. — Мать, отец… жених? Кочерга замирает. Он ждёт. Элоиза расслабляется. Вот оно. Главный вопрос. Проверка на доступность. — Мой брат Энтони в Индии, — говорит она ровно. — Бенедикт формально глава семьи, но его редко можно застать дома. Мать осталась в Лондоне. А жениха у меня нет. И никогда не было. Кочерга с грохотом падает на каминную решётку. Филипп не оборачивается, но его плечи напрягаются так, что ткань рубашки натягивается на спине. — Хорошо, — говорит он в камин. Затем поправляется резко: — То есть… чёрт. Он оборачивается медленно, будто через силу. В свете огня его лицо в тени, только глаза блестят. — Значит, никто не будет искать вас сегодня ночью. Он не спрашивает. Он утверждает, и от этого в комнате вдруг становится тесно. Филипп делает шаг к ней, и его рубашка почти касается её плеча, когда он протягивает руку и резко, собственнически поправляет сползающий халат сам, задевая пальцами тёплую кожу. Прикосновение обжигает. Элоиза замирает. Её разум, обычно такой быстрый и критичный, вдруг отключается. Остаётся только ощущение его пальцев на ключице и тяжесть его взгляда. Элоиза смотрит на него снизу вверх. — Да. Никто. Его пальцы замирают на её плече. Затем он убирает руку, но не отступает, стоит так близко, что она чувствует жар его тела сквозь тонкую ткань халата. — Тогда вам некуда торопиться, — говорит Филипп тихо. В его голосе появляется что-то новое — низкое, тягучее, от чего воздух между ними становится гуще. Он смотрит на её губы. Медленно поднимает взгляд к глазам. — И некому объяснять, почему вы проведёте ночь в доме незнакомца. Он делает паузу, ждёт, давая ей время отшатнуться, возмутиться, убежать. Но не двигается сам. — Да. Очень удобно, — подтверждает она. Внутри разгорается любопытство, смешанное с азартом. Она вспоминает слова Крессиды. Она хочет проверить. Хочет понять, о чём речь. — Если спросят, я всегда могу сказать, что… увлеклась искусством. Филипп издаёт низкий, горловой звук — не то смешок, не то рычание. Его рука снова тянется к ней, теперь к её подбородку, и он приподнимает её лицо, заставляя смотреть прямо в глаза. — Искусство, — выдыхает он, и от его тона слово звучит почти неприлично. — И какое же искусство вы изучаете, Элоиза? Его большой палец проводит по её нижней губе медленно, бесцеремонно, собственнически. Взгляд тяжёлый, почти невыносимый в своей прямоте. — Потому что я могу преподать вам несколько уроков. Совершенно бесплатно. Разум Элоизы молчит. Остаётся только любопытство и странное, тягучее желание проверить, где заканчивается душа и начинается то самое «тело», о котором говорила Крессида. Элоиза смыкает губы вокруг его пальца. Филипп застывает. Его зрачки расширяются, поглощая радужку, дыхание становится прерывистым. — Чёрт, — выдыхает он хрипло. Он убирает палец и наклоняется. Его рука оказывается на её затылке, зарываясь во всё ещё влажные волосы. И он целует Элоизу жадно, грубо, без подготовки. Поцелуй не похож на те, что описывают в романах. В нём нет нежности. Есть голод. Есть требование. И Элоиза отвечает ему тем же. Её руки находят его плечи, скользят выше, пальцы вплетаются в волосы на затылке, слегка тянут вниз. «Вот оно, — проносится у неё в голове между двумя ударами сердца. — Не искусство в галереях. Не метафоры про бисквиты. Физическая тяга, которую невозможно игнорировать. Крессида была права. Это жажда». Филипп глухо стонет ей в рот, когда она тянет его за волосы. Его руки сжимаются на её талии, рывком притягивая ближе, почти стаскивая со стула. Он целует её глубоко, требовательно. Его ладони скользят поверх халата, находят край ткани там, где она разошлась, и пальцы касаются голой кожи. — Элоиза, — выдыхает он её имя в поцелуй. Элоиза вздрагивает от его прикосновения к её голой коже, но прижимается ближе. Разум молчит. Есть только ощущения. Горячие руки. Запах дыма. Вкус мужчины. Филипп подхватывает её под ягодицы, рывком поднимая со стула, и она обвивает его ногами. Халат задирается, открывая бёдра. — Спальня, — выдыхает он ей в губы, но не двигается с места. Его руки блуждают по её бокам и бёдрам, задевая грудь. Наконец он делает шаг, потом другой, прижимая её спиной к стене. Его лоб касается её лба, дыхание сбитое, тяжёлое. — Если ты передумаешь — говори сейчас. Потому что потом я не смогу остановиться. Элоиза тяжело дышит, смотрит на него сначала растерянно, затем хмуро. Передумать? Сейчас? Когда кровь стучит в висках? А перед ней шедевр? — Ты шутишь? Я назвала тебя шедевром! Разве это не ответ на всё? Филипп замирает, глядя на неё сверху вниз. Странная судорога проходит по его лицу. Он стискивает челюсть. — Шедевр, — повторяет он хрипло и вдруг усмехается. — Боже, Элоиза. Он прижимается лбом к её лбу, закрывает глаза на секунду, а когда открывает, в них плещется что-то тёмное, жадное, освобождённое. — Тогда не жалуйся, если шедевр окажется слишком… грубым. Он отталкивается от стены и несёт её к лестнице, целуя по пути в шею, в ключицу, куда достаёт, почти роняя на ступенях. Элоиза вскрикивает, цепляясь крепче, и смеется. Смех вырывается сам собой. От нервного напряжения. От абсурдности ситуации. Её смех заставляет его споткнуться на середине лестницы. Филипп прижимает её к перилам, вжимая в дерево всем телом, и смотрит в упор, тяжело, испытующе. — Ты смеёшься, — его голос низкий. — Надо мной? Или от радости? Он не даёт ей ответить, впивается поцелуем, жёстким, почти грубым, и тут же отстраняется. Его руки сжимают её бёдра сквозь халат, пальцы впиваются в плоть. — Потому что если тебе весело, — выдыхает он ей в губы, — то я покажу тебе, что такое настоящее веселье. В спальне. — Немного над твоим нетерпением, — признаётся она, глядя ему прямо в глаза. — Но не над тобой. Никогда. Она гладит его лицо, чувствуя щетину. — Над шедеврами не смеются. Филипп закрывает глаза на секунду, прижимаясь щекой к её ладони — движение такое быстрое, что его можно не заметить. Но он тут же открывает глаза, и в них уже не осталось ничего, кроме решимости. — Хватит слов, — выдыхает он и рывком преодолевает оставшиеся ступени. В спальне темно, только лунный свет из окна. Филипп опускает её на кровать, нависает сверху, опираясь на локти, и смотрит долго, жадно, словно пытается запомнить каждую черту в этом серебристом полумраке. — Элоиза, — его голос срывается на хрип. Он тянет пояс её халата. Она просто лежит и позволяет ему. Сердце бьется так сильно, что, кажется, его слышно в тишине комнаты. Пояс поддаётся с тихим шорохом, и халат распахивается, открывая её тело лунному свету. Филипп замирает, глядя на неё жадно, благоговейно. — Господи, — выдыхает он одними губами. Его рука ложится на её талию, скользит вверх, к ребрам, к груди медленно. Большим пальцем он обводит сосок, наблюдая за её лицом. — Ты позволишь мне всё? — его голос низкий, почти неслышный. — Всё, что я хочу сделать с тобой? Элоиза, тяжело дыша, кивает. — Да, Филипп. Услышав своё имя из её уст, Филипп с тихим рычанием склоняется к её груди. Его губы смыкаются вокруг соска горячо, влажно, требовательно. Он не нежен, но в каждом движении сквозит отчаянное желание доставить ей удовольствие. Одной рукой он гладит её бедро, раздвигая полы халата, подбираясь всё выше. Его пальцы находят её самую сокровенную часть, и он стонет. — Ты хочешь меня, — выдыхает он ей в кожу, и в его голосе торжество пополам с неверием. — Так хочешь. Он целует её живот, спускаясь ниже, разводя её бёдра шире. Его движения уверенны, но в них нет той грубой поспешности, что была на лестнице. Элоиза чувствует каждое прикосновение его губ, каждый выдох. Её тело реагирует быстрее разума: мышцы напрягаются, дыхание сбивается. Но разум не отключается. Он наблюдает. Внезапно она ахает, когда его губы касаются внутренней стороны её бедра. — Что ты… делаешь? — спрашивает она с любопытством, тяжело дыша. Это не кокетство. Это искренний вопрос. Она знает анатомию, знает термины из медицинских трактатов, которые тайком читала в библиотеке, но она не знает, что он делает. Филипп замирает, подняв голову. В полумраке его глаза — тёмные, удивлённые, с искрой чего-то похожего на смех. — Ты не знаешь? — спрашивает он хрипло. — Совсем? Он смотрит на неё так, будто она только что призналась, что никогда не видела моря. Он подтягивается выше, ложится рядом, опираясь на локоть, и его рука гладит её бедро медленно, успокаивающе. Этот жест неожиданно бережный, почти отцовский, что сбивает Элоизу с толку ещё больше. — Я собирался поцеловать тебя там, — говорит он просто, без стеснения. — Там, где ты хочешь меня сильнее всего. Чтобы ты кричала моё имя. Его пальцы скользят выше, поглаживая нежно, дразня. Элоиза чувствует, как внутри неё нарастает странное, пульсирующее тепло. Это не «бисквит». Это то самое «искусство», о котором говорила Крессида. Только сейчас оно происходит не в галерее, а здесь, в темноте, с мужчиной, которого она едва знает. — Если хочешь, я покажу, — продолжает он, и его голос становится ниже. — Или сделаю по-другому. Тебе решать. Впервые за долгое время у неё есть выбор. И Элоиза не хочет останавливаться на полпути. Она хочет знать всё. Хочет проверить, правда ли тело может говорить громче разума. Она смотрит на него, затем смотрит вниз, в полумрак, где скрыто её собственное желание. — Ну… хорошо, — говорит она доверчиво, что звучит странно для Бриджертон, привыкшей сомневаться во всём. Но сейчас она доверяет не ему, а своему любопытству. И тому жару, который уже начал разливаться в низу живота. Филипп закрывает глаза на секунду, сглатывает, и когда открывает их — в них плещется что-то почти болезненное. — Ложись удобнее, — его голос севший, хриплый. Он помогает ей, поправляет подушку под её головой, сам сползает ниже, устраиваясь между её бёдер. Его дыхание касается кожи. Он смотрит на неё снизу вверх, на то, как она прикусила губу, как грудь вздымается от учащённого дыхания. Элоиза видит его лицо: сосредоточенное, серьёзное. Он не играет. Он намерен сделать это правильно. — Если станет слишком — скажи, — последние слова он выдыхает прямо в неё, прежде чем его рот накрывает её плоть. Первое прикосновение его языка заставляет Элоизу выгнуться дугой. Она хватается за простыню, пальцы сжимают ткань. Разум пытается классифицировать ощущение: тепло, влажность, давление. Но слова не имеют значения. Важны только чистые, необработанные ощущения. Она ахает, звук вырывается из горла прежде, чем она успевает его осознать. Её бёдра инстинктивно сжимаются, пытаясь укрыться от этой новой, ослепительной чувствительности, но она заставляет себя расслабиться. Это противоречит всему, чему её учили: сдерживаться, быть скромной, не показывать чрезмерных чувств. Но здесь, в темноте, правила меняются. — Извини, — шепчет она, касаясь его волос. Рука дрожит. Он отрывается от неё ровно настолько, чтобы выдохнуть хрипло, глядя ей в глаза: — Не смей извиняться. И он снова погружается в неё языком: глубже, настойчивее. Он находит ритм: медленный, дразнящий, затем ускоряющийся. Его руки крепко держат её бёдра, не давая ей сжаться или отстраниться, фиксируя её в этом состоянии уязвимости. Элоиза чувствует, как её тело начинает реагировать независимо от воли. Бёдра сами подаются ему навстречу, повторяя движения его языка. Это пугает и восхищает одновременно. Филипп удваивает усилия. Один палец проникает внутрь, затем второй. Они работают в такт с его языком, создавая давление, которое заставляет воздух застревать в её лёгких. Элоиза никогда не думала, что тело может чувствовать столько всего сразу: наполненность, растяжение, странное, сладкое трение внутри и… напряжение. — Филипп, — бормочет она. И невольно выгибается, её спина отрывается от кровати. Филипп мычит что-то нечленораздельное ей в ответ, звук проходит через её кожу, усиливая ощущения. Он ускоряется, вжимается языком сильнее, почти грубо, пальцами находя ту точку, которая отзывается спазмом во всём теле. Элоиза вскрикивает, когда её тело сжимается вокруг его пальцев, мышцы пульсируют. Филипп не останавливается, продлевает агонию удовольствия, вылизывая до последней дрожи. Только когда она обмякает, затихая, он поднимается и нависает над ней. Губы — влажные, глаза — тёмные, дыхание — рваное. — Ты… — выдыхает он и целует её глубоко. Элоиза чувствует свой собственный вкус на его губах и слабыми руками обнимает Филиппа за шею, целуя в ответ рассеянно, всё ещё дрожа после пережитого. Её разум пытается вернуться, собрать разбежавшиеся мысли в кучу, но они скользкие, неуловимые. Филипп отрывается от её губ, утыкается лбом в её плечо, тяжело дыша. Его возбуждение очевидно — оно прижато к её бедру. — Элоиза, — выдыхает он в её кожу хрипло, с надрывом. — Я хочу… я должен быть внутри тебя. Пожалуйста. Он поднимает голову, смотрит в глаза. Его взгляд — тяжёлый, почти больной от желания, но в нём есть вопрос. Элоиза смотрит на него. Страх есть. Но любопытство сильнее. И желание проверить, будет ли проникновение таким же откровением, как и то, что было сейчас. Она кивает. И раздвигает бёдра. — Так? — спрашивает она тихо. Филипп сглатывает так громко, что это слышно в тишине комнаты. — Да, — выдыхает он хрипло. — Идеально. Он нависает над ней, одной рукой опираясь рядом с её головой, второй направляя себя к её входу. Водит головкой по влажной плоти, глядя ей в глаза. — Смотри на меня, — просит он тихо, почти приказывает. — Смотри, когда я войду в тебя. И медленно, невыносимо медленно толкается внутрь на дюйм, потом глубже. Элоиза перестаёт дышать. Ощущение странное: давление, распирание, чувство наполненности, которого она никогда не знала. Её тело напрягается инстинктивно, пытаясь отстраниться от чего-то нового и чужеродного. — Тише, — выдыхает Филипп, и его голос срывается. Он замирает, давая ей привыкнуть. — Тише, Элоиза. Дыши. Она делает вдох — глубокий, прерывистый. Потом ещё один. Смотрит на него и слегка подаётся вперёд. Принимает его глубже. Филипп издаёт горловой звук. Его лоб покрывается испариной, руки дрожат от напряжения. — Ты чувствуешь? — его голос срывается на хрип. — Чувствуешь, как… Элоиза морщится на первом толчке. Каждое движение отдаётся где-то глубоко внутри странным, пульсирующим ощущением, которое она не может назвать ни приятным, ни неприятным. Оно слишком ново, слишком много. Но на четвёртом, на пятом толчке что-то меняется. Тело перестаёт сопротивляться. Мышцы расслабляются, и странное «слишком много» превращается в «ещё». — Да, — выдыхает она. — Я… чувствую. Он двигается медленно, глубоко, почти не выходя, перекатывая бёдрами. Его глаза не отрываются от её лица. — Моя, — выдыхает он одними губами, наклоняясь поцеловать её в шею. — Теперь ты моя, Элоиза. Элоиза улыбается неловко. — А ты мой, — шепчет она и касается его лица. Филипп застывает внутри неё, поражённый её словами. Его лицо — обычно жёсткое, закрытое — на миг становится совершенно беззащитным. Он прикрывает глаза, прижимаясь щекой к её ладони. — Да, — выдыхает он хрипло. — Твой. Он продолжает двигаться медленно, глубоко. Его губы находят её губы, и он целует её нежно, почти благоговейно. — Элоиза, — шепчет он в поцелуй, ускоряясь. — Следуй за мной. Пожалуйста. Элоиза опускает руку вниз и касается себя так, как он касался. Увидев это, Филипп издаёт горловой звук — не то стон, не то рычание. Его ритм сбивается, становясь глубже, отчаяннее. Он смотрит, как её пальцы двигаются там, где они соединены. — Да, — выдыхает он хрипло. — Помоги мне. Помоги нам. Он накрывает её руку своей, направляя, давит сильнее в такт его толчкам. Его лоб касается её лба, дыхание сбитое, горячее. — Ты так близко. Я чувствую. Следуй за мной, Элоиза. Сейчас. Она кричит, но звук вырывается приглушённый, сдавленный, Филипп целует её в тот самый момент. Её тело говорит за неё: мышцы пульсируют вокруг него, спина выгибается, пальцы впиваются в его плечи так сильно, что наверняка останутся синяки. Последние его толчки, уже не контролируемые, глубокие, почти болезненные, и он изливается в неё с хриплым, скулящим звуком, уткнувшись лицом в её шею. Он остаётся внутри неё, тяжело дыша. Его вес давит на неё, но это давление не душит, а заземляет. Филипп гладит её плечи, волосы беспорядочно, нежно, словно не веря, что она здесь, настоящая, тёплая. — Боже, — шепчет он в тишину спустя минуту. — Что ты со мной сделала. Элоиза обмякает, чувствуя, как мышцы отказываются слушаться. Она слабо обнимает Филиппа, утыкается головой ему в плечо. Его запах теперь кажется ей самым родным ароматом в мире. Она чувствует, как его дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит из мышц. А потом — неловкий момент, о котором никто не пишет в романах: он выходит, и она ощущает, как что-то тёплое вытекает из неё на простыню. — О, — говорит она растерянно. Филипп что-то бормочет, нашаривает край халата и вытирает её между бёдер. — Всё нормально, — говорит он хрипло. — Так и должно быть. Элоиза смотрит на него в полумраке и понимает, что это, наверное, даже интимнее, чем сам акт. Не то, как он входил в неё, а то, как вытирает её сейчас. Филипп осторожно перекатывается на бок, увлекая её за собой. Его рука ложится ей на спину, гладит от лопаток до поясницы и обратно. Он молчит долго. Просто дышит в её волосы. — Ты останешься? — голос хриплый, с непривычной, почти детской неуверенностью. — На всю ночь. Элоиза поднимает голову. В полумраке она видит лишь очертания его лица, но чувствует напряжение в каждой его мышце. Она смотрит на него растерянно, затем — с искренним возмущением. — Только на ночь? Филипп замирает. Он смотрит на неё секунду, переваривая смысл вопроса. Затем на его лице появляется выражение, которого она ещё не видела, — растерянное, почти испуганное. — Нет, — говорит он быстро, даже слишком резко. — Чёрт, нет. Я не то хотел сказать… Он садится на кровати, притягивая одеяло выше, и заглядывает ей в лицо с внезапной, пугающей серьёзностью. — Я хочу, чтобы ты осталась. Навсегда, — выпаливает он и тут же морщится. — Но я напугал тебя, когда сказал это сейчас? Потому что я сам напуган тем, как сильно… Он замолкает. Элоиза смотрит на него. Сердце ёкает. Она всю жизнь считала брак ловушкой, поэтому слово «навсегда» должно было бы её пугать. Но сейчас, в тепле его постели, страха нет. Ей больше не нужны эвфемизмы про бисквиты, чтобы понять суть. Филипп показал ей всё как есть. И в этой простоте слово «навсегда» не кажется клеткой. Она расслабляется. Улыбается уголками губ. — Во-первых, — начинает она, поднимая один палец, — снаружи дождь. И гроза. И грязь. — Во-вторых, — второй палец, — я объективно не смогу ходить после… такого. Мои ноги меня не послушаются. — В-третьих, — третий палец, она вертит им перед его носом, — я утром не уйду, потому что Афродита, скорее всего, тоже решила остаться. Она умная лошадь. Она знает, где… тепло. Филипп слушает, и с каждым её пунктом напряжение в его плечах уходит. Лицо меняется: жёсткие линии смягчаются, взгляд становится тёплым, почти нежным. Когда она заканчивает, он издаёт короткий смех. Смех, который преображает его лицо, делая моложе. — Афродита, значит, решает, — он берёт её руку с тремя поднятыми пальцами и целует каждый кончик бережно, благоговейно. — Умная лошадь. Умнее меня. Филипп ложится обратно, притягивая Элоизу к себе, укрывая их обоих одеялом. Его рука сжимает её талию уверенно, собственнически. — Тогда спи, — бормочет он, устраивая подбородок у неё на макушке. — Завтра будем решать, как объяснить твоей семье, что ты изучала искусство целую неделю. Или месяц. Элоиза издаёт тихий, сонный смешок. Филипп использовал её же оружие — метафору — и обратил её против неё самой. Это честно. Это справедливо. Она не отвечает. Но её сознание, ещё не успевшее полностью отключиться, фиксирует последнюю мысль дня: Крессида ошибалась. Или, может быть, была права лишь наполовину. Искусство не выбирает: душа или тело. Оно требует всего сразу. Филипп прижимает её крепче. — Тише, — бормочет он, хотя в голосе нет и тени серьёзности, только довольство. — Шедевр пытается уснуть. Ему нужно восстановить силы для новых уроков. За окном барабанит дождь, превращая мир снаружи в размытое пятно, не имеющее значения. В комнате тепло, тихо и пахнет ими. — Элоиза, — шепчет Филипп в темноту, когда дыхание её становится равномерным, и он думает, что она уже спит. — Спасибо, что заблудилась. Её пальцы, лежащие на его груди, слегка сжимаются, чувствуют ритм его сердца. Ритм, который теперь совпадает с её собственным. Есть только он и она. Всё остальное — Лондон, правила, «бисквиты» — осталось где-то там, за стенами дома. Здесь, в этой тишине, есть только правда. И этого достаточно.