Дикая Охота Саурона

***

Ещё не было у них многих имён. Они называли себя просто теми, кто проснулся, теми, кто услышал воду прежде ветра, а звёзды прежде слова. Позднее мудрые на Западе скажут: Квенди. Позднее их разделят дороги, моря, горы и выборы. Позднее одни станут Эльдар, другие останутся Авари, и память расколется, как лёд весной на тёмной реке. Но тогда они были едины. Они жили у Куйвиэнэн, озера пробуждения, где вода лежала в чаше мира тихо и глубоко, отражая звёзды так ясно, что порой казалось: под ногами у них второе небо. Берега были обиты камышом. В холмах росли низкие деревья с серебряной корой, ещё без имён. Над землёй стоял свет Варды, и никто из Перворождённых не знал ни Солнца, ни Луны, ни счёта дней. Только звёзды. Только вода. Только первые песни, неумелые, изумлённые, чистые. Они учились говорить, глядя друг другу в лица. Учились смеяться, когда ветер трогал траву. Учились плакать, когда кто-нибудь уходил слишком далеко в туман и долго не возвращался. Сначала они думали, что мир добр. Потом пришли холмы. Не сами холмы, конечно. Холмы стояли там с начала их памяти: тёмные, округлые, безмолвные, словно спящие звери под звёздной шкурой. Но однажды за ними зашевелилась тень. Не ночь, ибо ночь была им родной. Не темнота, ибо темноту они знали и не боялись. Это было иное: чёрное внутри чёрного, провал в свете звёзд, место, куда взгляд падал и не возвращался. Первой пропала Нелин. Она любила уходить к северным камням, где из земли выступали гладкие плиты, влажные от тумана. Там она пела воде, и вода отвечала ей тонким плеском. Её голос был светел, как звезда над кромкой озера. В тот раз песня оборвалась. Её брат Энвэ услышал это первым. Не крик, не зов, а именно обрыв: будто кто-то перерезал невидимую нить, на которой держалась мелодия. Он вскочил, и другие вскочили за ним. Они бежали по берегу, босые, быстрые, легкие, как тени деревьев на воде. У северных камней не было никого. Только трава была примята кругом, а на влажной земле виднелись следы. Большие. Глубокие. Не от ног. Тогда они ещё не знали слова «конь». Они видели лишь отпечатки раздвоенных копыт, продавившие мох до чёрной земли, и рядом следы Нелин, внезапно оборвавшиеся у края тумана. Энвэ долго стоял на коленях, прижав ладони к земле, словно мог услышать её через корни травы. Потом поднял лицо к звёздам. Над холмами одна звезда погасла. Нет, не погасла, сказали старшие. Её заслонило облако. Но облаков не было. После Нелин пропал Арсэ, который ходил дальше всех и смеялся громче всех. Потом двое детей, ещё не выбравших себе имён. Потом молчаливая Лиэ, умевшая находить в камнях красивые жилы и складывать из них круги у воды. Каждый раз находили следы. Копыта. Примятая трава. Иногда чёрный волос, длинный и жёсткий, как стебель высохшего тростника. Иногда на камне оставалась тёмная вязкая капля. Она не была кровью, хотя пахла железом. Не была водой, хотя блестела. Один из юных коснулся её пальцем и потом три ночи не мог спать, потому что, закрывая глаза, видел пламя под землёй и слышал молоты. Тогда впервые среди Квенди родился страх, и слово для него было горьким. Они стали держаться ближе к озеру. Разводить огни. Петь громче. Не уходить поодиночке. Но тень у холмов тоже училась. Она не приходила, когда её ждали. Она ждала сама. В то время среди пробуждённых был один по имени Эленхо. Его имя означало «зовущий звёзды», потому что он любил поднимать руки к небу и повторять за огнями их мерцание, будто каждый свет имел свой звук. Он был не самым сильным и не самым смелым, но в его сердце жила странная жажда: узнать, что лежит дальше камышей, дальше холмов, дальше воды, дальше страха. С ним часто ходила Миримэ, чьи волосы были тёмны, как глубина озера, а глаза отражали звёзды так, что иной раз казалось: в ней самой есть маленькое небо. Она не смеялась над его мечтами. Однажды Эленхо сказал ей: — Если тень приходит оттуда, значит, там есть дорога. Миримэ смотрела на северные холмы. — Не всякая дорога зовёт для того, чтобы привести. — Но если мы не узнаем, кто берёт наших, мы будем только ждать. Она молчала. Вода возле берега тихо лизала камни. — Я пойду с тобой, — сказала она наконец. Он хотел возразить, но не сделал этого. Тогда они ещё не знали привычки запрещать любимым идти рядом с опасностью. Они знали только, что один голос в ночи слабее двух. Они ушли, когда остальные пели у огней. Не из неповиновения, ибо законов ещё почти не было. Не из гордости, ибо гордость ещё не обрела всех своих острых имён. Они ушли потому, что страх стал тесен, а ожидание тяжелее пути. Холмы встретили их молчанием. Трава там была ниже и суше. Камни выступали из земли, как зубы великого зверя. Звёздный свет казался тусклым, будто кто-то натянул над небом тонкую чёрную ткань. Миримэ первой заметила, что звуки исчезают. Шаги больше не шуршали. Дыхание не отдавалось в груди. Даже сердце, казалось, билось где-то далеко. Потом они услышали копыта. Сначала едва различимо. Тук. Пауза. Тук. Пауза. Не быстрый бег, не приближение. Скорее напоминание. Как если бы где-то за холмом огромное существо ступало по камню и знало, что его слышат. Эленхо сжал руку Миримэ. — Назад, — прошептала она. Они повернули. И увидели, что озера больше нет. Там, где должен был лежать южный склон, тянулась пустая равнина, покрытая низким дымом. Звёзды над ней были искажены, вытянуты, словно их отражение дрожало в чёрной воде. Но воды не было. Только дым. И в дыму двигались фигуры. Высокие, худые, бесформенные, похожие на тех, кого они потеряли, но не совсем. Они шли медленно, склоняя головы, и руки их висели, как сломанные ветви. Когда одна фигура обернулась, Миримэ вскрикнула: у неё было лицо Нелин. Но глаза её были пусты. Фигура раскрыла рот. Звука не было. Только из темноты за её губами выползла длинная нить пара, как дыхание в холоде. Копыта ударили ближе. Тук. Тук. Теперь без паузы. Из-за холма поднялся конь. Так они потом назовут это существо, когда узнают коней Оромэ и поймут, что видели тогда искажённую насмешку над ними. Оно было огромно, чернее безлунной воды, с гривой, будто дым от подземного огня. Из ноздрей его выходил пар, и там, где копыта касались земли, трава серела и ломалась. Глаза зверя горели не пламенем, но тусклым багровым жаром, как угли под пеплом. На нём сидел Всадник. Высокий. Закутанный в чёрное. Лица не было видно. Только под краем тёмного шлема или капюшона светились глаза, не красные, как у зверя, а золотистые, внимательные, прекрасные и страшные. В них был разум. Не дикий голод. Не слепая злоба. Разум, холодный и выверенный, как лезвие, которое долго точили в тишине. Он смотрел на них так, как смотрят на вещь, которую уже мысленно разобрали на части. Эленхо шагнул перед Миримэ. Всадник чуть наклонил голову. — Вы поёте, — сказал он. Голос его был глубок и мягок. От этой мягкости становилось хуже. Она не обещала милости. Она обещала, что боль будет точной. Эленхо не понял всех слов. Часть звучала знакомо, часть нет, но смысл проникал прямо в мысли. — Кто ты? — спросил он. Всадник молчал некоторое время, словно выбирал, стоит ли отвечать насекомому. — Я слуга Владыки, который знал мир до вашего первого вздоха. — Верни Нелин. Верни тех, кого взял. Тогда Всадник рассмеялся. Смех был тихим, почти печальным. — Вернуть? Нет. Вы не понимаете. Вас нашли не для возвращения. Миримэ дрожала, но голос её не сломался: — Что ты делаешь с ними? Золотые глаза повернулись к ней. — То, что должно быть сделано с незавершённым. И в этих словах была такая бездна презрения, что Эленхо впервые понял: перед ними не просто охотник. Не зверь, уносящий добычу в логово. Это существо смотрело на них и видело ошибку, материал, мягкую глину, поющую слишком громко под звёздами. — Вы слишком светлы, — продолжал Всадник. — Слишком прямы. Слишком связаны с тем, что наверху. Но всё, что создано, может быть согнуто. Всё, что поёт, может быть вынуждено кричать. Всё, что помнит звёзды, может научиться бояться их. За его спиной фигуры в дыму зашевелились. Нелин или то, что было похоже на Нелин, подняла руку. На её запястье темнел знак, будто ожог от цепи. Миримэ вдруг запела. Тихо. Без слов сначала, одним чистым звуком. Песня поднялась в неподвижном воздухе, как тонкий стебель сквозь камень. Эленхо узнал её: так пели у воды, когда кто-нибудь просыпался после сна и видел звёзды впервые заново. Песня была проста. В ней не было силы Валар, не было знания Запада, не было древней мудрости. Только память о первом свете. Дым дрогнул. Фигура Нелин опустила голову, и из её пустых глаз потекли слёзы. Всадник выпрямился. — Не надо. В его голосе впервые прозвучало нечто острое. Миримэ пела громче. Эленхо подхватил. Их голоса не были великими, но они были живыми, и холмы, казалось, вспомнили, что над ними всё ещё звёзды. Одна за другой в небе проступили заслонённые огни. Конь заржал. Звук его был похож на рвущийся металл. Всадник поднял руку. Тьма ударила. Не как камень. Не как ветер. Она вошла внутрь, в дыхание, в феа в самое имя. Эленхо почувствовал, что забывает песню. Забывает лицо Миримэ. Забывает воду. Перед ним раскрылись подземные залы, где горели горны и чьи-то голоса ломались на столах из чёрного железа. Он увидел руки, белые прежде, исцарапанные и связанные. Увидел глаза, которые заставляли смотреть в темноту, пока в них не умирали звёзды. Увидел высокую тень над всеми тенями, венчанную холодным огнём, и понял: Всадник был лишь рукой. Над ним стояла воля более чёрная, древняя, ненасытная. Мелькор. Имя не было произнесено, но оно давило, как гора. Эленхо упал на колени. Песня Миримэ оборвалась. Всадник сошёл с коня. Он двигался плавно, почти красиво. Вблизи от него пахло железом, дымом и чем-то сладким, гнилым. Он подошёл к Миримэ и коснулся её подбородка пальцами в чёрной перчатке. — У этой голос крепче, — сказал он, словно кому-то невидимому. — Её можно ломать долго. Миримэ плюнула ему в лицо. Слюна блеснула на тени, скрывавшей его черты. На миг воздух стал неподвижным. Потом Всадник улыбнулся. Эленхо не видел его рта, но понял, что он улыбается. — Хорошо. Он схватил её за волосы. Эленхо бросился вперёд, но конь ударил его грудью. Не копытом, не зубами, просто толчком огромного тела, и мир разлетелся искрами. Он покатился по камням. Когда сумел подняться, Миримэ уже висела поперёк седла, связанная чёрной верёвкой, которая шевелилась, как живая. — Нет! — закричал он. Всадник обернулся. И тогда Эленхо увидел его лицо. Не полностью. Только отблеск под соскользнувшей тенью: прекрасный лоб, строгие черты, глаза, в которых когда-то, возможно, отражались не только печи и пытки. Это было страшнее уродства. Зло не было безобразным. Оно было великолепным, собранным, почти сияющим, и оттого ещё более мерзким. — Запомни меня, если сумеешь, — сказал Всадник. — Страх лучше растёт, когда у него есть образ. — Я найду тебя. — Нет. Ты будешь петь обо мне. Это полезнее. Он натянул поводья. Конь поднялся на дыбы, и вокруг него закружились тени. Не одна, не две, а множество: призрачные фигуры, обрывки лиц, руки, тянущиеся из дыма. Они не касались земли. Они бродили вокруг холмов, затмевая звёзды, и в их беззвучных ртах жили все неоконченные крики. Так началась Дикая Охота. Не охота рогов и псов, не весёлый бег через леса, каким её потом исказят в чужих сказаниях. Это была охота за теми, кто отставал от света. За теми, кто уходил в одиночку. За теми, чьи имена ещё не успели стать крепкими. Впереди скакал чёрный Всадник на диком коне, а за ним тащились тени похищенных, не мёртвых и не живых, приманки и предупреждения. Эленхо бежал за ними, пока ноги не отказали. Он звал Миримэ. Звал Нелин. Звал всех. Ответом были копыта. И смех Всадника, мягкий, глубокий, почти ласковый. Когда его нашли у подножия холмов, он был сед от инея, хотя холода не было. На груди у него чернел след, как от ожога. Три ночи он не говорил. На четвёртую поднялся и пошёл к воде. Все собрались вокруг него. Он долго смотрел в озеро. Звёзды отражались там, как прежде, но теперь между ними плавала тьма. Или, может быть, это тьма поселилась в его собственных глазах. — Они не умерли, — сказал он наконец. Некоторые обрадовались, но радость погасла, увидев его лицо. — Их увели под землю. Туда, где огонь не греет, а ест. Где их учат забывать свет. Где из песни делают вой. Никто не понял до конца. Не было ещё слов для такого ужаса. Не было слова «орк». Не было слова «пытка» в том смысле, каким оно станет позднее. Они знали боль, но не знали ремесла боли. Знали страх, но не знали, что кто-то может выращивать его, как сад. Старшие решили больше не ходить к холмам. Они поставили стражу. Они учили детей не отвечать голосам из тумана. Они пели вместе, чтобы никто не оставался в тишине. Но Всадник возвращался. Иногда далеко, на вершине холма, появлялся чёрный силуэт. Он не приближался. Только стоял на фоне звёзд, и звёзды за ним исчезали. Иногда ночью слышался стук копыт по камню, хотя земля была мягкой. Иногда кто-нибудь видел в камышах лицо пропавшего и шёл к нему, плача, а потом следы вели на север. Эленхо стал одним из тех, кто бодрствовал у края поселения. Он больше не пел прежних песен. Но иногда, когда ветер шёл от холмов, он садился на камень и выводил новую. Она была неровной, рваной, как дыхание после бега. В ней были тёмные склоны, копыта, дым, золотые глаза под чёрным покровом. Были руки Миримэ, в последний миг сжавшиеся не от страха, а от гнева. Было лицо Нелин в тумане. Было имя, которого он не знал, но которое сердце его уже ненавидело. Позднее, много позднее, когда Оромэ найдёт их у Куйвиэнэн и затрубит в великий рог, чёрные тени отступят от холмов. Конь Всадника взовьётся и скроется на севере. И многие из Квенди впервые увидят иного всадника: светлого, грозного, несущего не похищение, а зов. Тогда начнётся разделение. Дороги откроются. Одни пойдут за Вала, другие останутся. Песни изменятся. Но эта песня сохранится. На Западе её будут петь тихо, не у больших чертогов, не на праздниках, а в сумерках, когда звёзды только загораются и кто-нибудь вдруг умолкает, услышав далёкий стук. В ней не назовут всех имён, потому что многие имена были украдены раньше, чем успели стать вечными. В ней скажут только: В холмах вокруг Куйвиэнэн бродили призрачные тени и затмевали звёзды. И чёрный Всадник на диком коне преследовал ушедших, чтобы схватить и пожрать их. Но старейшие из певцов добавляли последнюю строку, почти шёпотом. Не всё, что он унёс, стало его навеки. Потому что однажды, уже в далёких землях, под иными звёздами, кто-то из мудрых услышал в ночи голос, похожий на сломанный, но всё ещё живой. И сказал, что даже в самых глубоких ямах память о первом свете не умирает сразу. А пока жива хоть одна память, тьма не победила полностью. У Куйвиэнэн же вода продолжала отражать звёзды. И каждый раз, когда ветер касался её поверхности, казалось, будто озеро само шепчет имена пропавших, сохраняя их до часа, когда даже подземные цепи не смогут удержать того, что было рождено для света.