Красный свет

Гран-при Японии. Судзука. Три недели прошло с того разговора в стеклянном коридоре пресс-центра. Три недели, за которые Макс успел выиграть две гонки подряд, один раз сойти с дистанции из-за отказа гидравлики на прогревочном круге и получить десять штрафных баллов в суперлицензию за обгон, который стюарды единогласно сочли опасным. Обычный сезон. Обычная жизнь и рутина, которая не давала времени остановиться и подумать. Шарль больше не заговаривал с ним о Джордже. Они виделись на брифингах, на пресс-конференциях, иногда пересекались в паддоке по дороге к боксам, но разговоры теперь были короткими и сугубо деловыми. Погода, шины, настройки. Никаких личных тем или неудобных вопросов. Макс убедил себя, что так даже лучше. Меньше поводов для странных мыслей, которые лезут в голову посреди ночи, или взглядов, которые Джордж потом анализирует с точностью спектрометра, раскладывая на составные части: вот это было дружелюбие, вот это профессиональный интерес, а вот это, Макс, вот это было лишнее. Судзука встретила их прохладным ветром с гор и низким небом, затянутым тяжёлыми серыми облаками. Трасса, которую Макс любил больше всех остальных в календаре. Быстрая, опасная, не прощающая даже малейших ошибок. Знаменитые эски, слепые повороты, гравийные ловушки в самых неожиданных местах. Тут не было места полумерам и нужно было атаковать на пределе возможностей или не выходить из боксов вообще. Квалификацию он выиграл с комфортным отрывом, проехав свой лучший круг сезона. Шарль квалифицировался третьим, пропустив вперёд себя ещё и Норриса, который неожиданно оказался очень быстр на этой трассе. Джордж показал пятое время, и вечером в их моторхоуме он был мрачнее обычного. Однако он не кричал и не ругал машину. Просто сидел за столом с планшетом и пересматривал телеметрию своих кругов, сравнивая их с данными Макса. Его лицо было сосредоточенным и замкнутым. Макс подошёл к нему сзади и заглянул через плечо. На экране были наложенные друг на друга графики прохождения поворотов. Красная линия — его собственная. Синяя — Джорджа. В первом секторе синяя линия заметно дёргалась, уходя вверх на поребриках. — Ты слишком агрессивно атакуешь поребрики в первом секторе, — заметил Макс. — Особенно во втором повороте. Теряешь сцепление с задней оси на выходе. — Я знаю, — ответил Джордж, не поднимая головы и не отрываясь от экрана. — Машина не позволяет иначе. Мерседес недотягивает по прижимной силе, мы проигрываем вам на быстрых связках. — Тогда компенсируй траекторией. Попробуй заходить чуть глубже во второй поворот и раньше открывать газ. Если сместишь апекс на полметра вправо, у тебя будет больше скорости на выходе. Джордж поднял голову и обернулся. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность пополам с удивлением, но оно быстро сменилось привычной ироничной усмешкой. — Ты даёшь мне советы по пилотажу? Человек, который разбил три машины за прошлый сезон? — Две, — поправил Макс. — Третья разбилась сама, я тут ни при чём. Они оба усмехнулись, и напряжение вечера немного спало, как спускает воздух проколотая шина. Но позже, уже в постели, когда свет был выключен и в моторхоуме воцарилась тишина, Джордж долго не мог уснуть. Он лежал на спине и смотрел в потолок, и Макс чувствовал исходящие от него волны глухого, почти осязаемого беспокойства. Это было необычно. Обычно беспокоился Макс, а Джордж его успокаивал своим фирменным рациональным тоном. Сегодня всё было наоборот. Макс повернулся на бок и посмотрел на его профиль в темноте. — Что случилось? Ты весь вечер сам не свой. — Ничего, — ответил Джордж после паузы. — Просто думаю о завтрашней гонке. — Ты стартуешь пятым, это хорошая позиция для атаки. С твоим гоночным темпом ты можешь побороться за подиум. — Я пятый, — медленно повторил Джордж, словно пробуя это слово на вкус и находя его горьким. — А ты первый… опять. Макс приподнялся на локте и нахмурился. Он не понимал, куда ведёт этот разговор. Джордж никогда открыто не завидовал его результатам. Во всяком случае, не показывал этого и всегда умел отделять личное от профессионального. — В этом году у вас объективные проблемы с шасси, — сказал Макс. — Все это знают. Пресса пишет, инженеры признают. Ты выжимаешь из машины максимум, больше, чем она способна дать. Джордж повернул голову и посмотрел на Макса долгим, изучающим взглядом. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Ты прав, — сказал он. — Я выжимаю максимум из всего, что у меня есть. И снова это прозвучало совершенно нормально, но Макс уловил второй смысл, который колыхнулся где-то под поверхностью слов, как подводное течение. Из всего, что у него есть. Он хотел переспросить, уточнить, но Джордж уже закрыл глаза и повернулся на бок, давая понять, что разговор окончен и продолжения не будет. Гонка началась в два часа дня по местному времени. Макс стартовал с поула чисто, без пробуксовки, и уже к третьему повороту оторвался от ближайшего преследователя на полторы секунды. Машина слушалась идеально, как продолжение его собственного тела. Шины вышли в рабочую температуру почти мгновенно, двигатель тянул ровно и мощно. Он вошёл в тот самый ритм, который гонщики между собой называют «потоком». Когда перестаёшь думать и начинаешь просто чувствовать. Когда каждый поворот становится не математическим расчётом, а чистым инстинктом. Когда ты и машина становитесь одним целым. К десятому кругу его отрыв от второго места составлял почти четыре секунды. Шарль к тому времени красиво прорвался на третью позицию, обогнав Норриса в шпильке. Джордж держался четвёртым и, судя по времени на кругах, готовил атаку. Идеальный день. Идеальная гонка. Всё шло по плану. На тринадцатом круге всё пошло не так. Макс не сразу понял, что случилось. Машина вдруг перестала отзываться на нажатие педали газа. Двигатель ревел, обороты росли, но мощность не передавалась на задние колёса. Он почувствовал это всем телом раньше, чем осознал головой. Потерю ускорения на выходе из поворота. Странную лёгкость в руле. Машина превратилась в беспомощный кусок карбона, катящийся по инерции. Он нажал кнопку радиосвязи на руле. — Нет ускорения. Полная потеря мощности. Двигатель работает, но момент не передаётся. В наушниках затрещало, потом сквозь помехи пробился голос гоночного инженера, и он произнёс слова, которые Макс ненавидел больше всего на свете: — Бокс, Макс. Заезжай в бокс, если сможешь. Похоже на отказ MGU-K. Данные телеметрии показывают критическое падение напряжения. Он заглушил двигатель и покатился по инерции к ближайшему выезду с трассы. Машина остановилась у барьера безопасности на обочине, и он выбрался наружу, срывая шлем с головы. Трибуны гудели разочарованно. Кто-то махал голландскими флагами. Маршалы в оранжевых комбинезонах уже бежали к нему с огнетушителями наготове, хотя дыма не было и пахло только горячим маслом и пылью. Он стоял у машины и смотрел, как мимо проносятся остальные болиды. Сначала красный Ferrari Шарля. Потом оранжевый McLaren Норриса. Потом кто-то из Haas, кажется, Магнуссен. А потом проехал серебристый «Мерседес». Джордж. На какую-то долю секунды их взгляды встретились через открытые визоры шлемов, и Макс увидел странное выражение на его лице. Когда он вернулся в боксы, механики уже суетились вокруг машины, разбирая заднюю часть корпуса. Гоночный инженер подошёл к нему с планшетом в руках и начал что-то быстро объяснять про электрическую систему, про короткое замыкание в цепи высокого напряжения, перегретый элемент в блоке управления. Макс слушал вполуха, механически кивая в нужных местах. Он всё ещё не остыл после гонки, адреналин кипел в крови, требуя немедленного выхода. Гонку в итоге выиграл Шарль. Он стоял на верхней ступени подиума и улыбался своей открытой мальчишеской улыбкой, поднимая кубок над головой. Вторым финишировал Норрис, проехавший гонку почти без ошибок. Третьим... Джордж. Его первый подиум в этом сезоне. Макс смотрел прямую трансляцию церемонии на экране в комнате отдыха и видел, как Джордж поднимается на третью ступень пьедестала, как принимает поздравления от Ландо, как улыбается в камеры. Это была хорошая улыбка. Искренняя, почти счастливая, но что-то в ней заставляло Макса хмуриться и потирать переносицу. Что-то было не так, но он не мог сформулировать, что именно. Вечером в паддоке было шумно и людно. Команда Ferrari праздновала победу в своём гостевом моторхоуме, оттуда доносилась музыка и звон бокалов. Команда McLaren отмечала второе место более сдержанно, но тоже весело. «Мерседес» гудел громче всех, радуясь первому подиуму в сезоне и долгожданному успеху после череды неудач. Гонщиков приглашали на импровизированные вечеринки, и Джордж отправился в гостевой моторхоум своей команды около часа назад, чтобы принять участие в праздновании и пообщаться со спонсорами. Макс остался один. Он сидел в их общем моторхоуме и пытался разобраться в телеметрии своего схода, пересматривая графики снова и снова. Что-то не давало ему покоя. Не сам отказ как таковой, такие технические проблемы случаются в гонках постоянно. Что-то другое. Какая-то мысль, которая крутилась на самой границе сознания и упорно отказывалась оформляться в слова. В дверь постучали. Не требовательно, а осторожно, почти деликатно. Он открыл и увидел Шарля. Тот стоял на пороге в расстёгнутой на две верхние пуговицы белой рубашке, с початой бутылкой шампанского в одной руке и двумя бокалами в другой. Его взгляд был немного расфокусированным после празднования, но улыбка всё ещё держалась на лице. — Ты не пришёл на вечеринку, — сказал Шарль вместо приветствия. — Я тебя ждал. — Я не в настроении для вечеринок, — ответил Макс, отходя от двери и пропуская его внутрь. — Знаю, — Шарль прошёл в комнату и без приглашения опустился на диван, поставив бутылку и бокалы на журнальный столик. — Поэтому я сам пришёл. Решил принести бутылку проигравшему. Он протянул Максу шампанское. Макс взял бутылку, повертел в руках, прочитал этикетку. Дорогое, французское, явно из личных запасов Шарля. Потом поставил её на стол. — Я не проиграл, — сказал он. — Я сошёл. Это разные вещи. — Ещё хуже, — Шарль откинулся на спинку дивана и посмотрел на него. — Когда сходишь, даже не можешь бороться до конца. Просто сидишь на обочине и смотришь, как другие проезжают мимо. Хуже чувства нет. Макс сел напротив в кресло. Он хотел, чтобы Шарль ушёл, оставил его одного с цифрами и графиками. И одновременно хотел, чтобы он остался и отвлёк его от мрачных мыслей. В этом была вся проблема последних недель. Он постоянно хотел противоречивых, взаимоисключающих вещей, и это разрывало его изнутри. — Поздравляю с победой, — сказал он искренне. — Ты провёл отличную гонку. — Спасибо, — Шарль пожал плечами. — Хотя она какая-то дурацкая, если честно. Ты сошёл, Норрис ошибся на пит-стопе и потерял три секунды. Я просто доехал до финиша первым, не сделав ничего особенного. — Ты проехал лучший круг гонки на две десятые быстрее моего. Я видел телеметрию после финиша. Ты был быстр даже без давления. Шарль улыбнулся, и улыбка на этот раз была более искренней, менее дежурной. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел на Макса тем самым взглядом, от которого всегда становилось немного не по себе. Слишком открытым, внимательным и понимающим. — Ты поэтому сидишь тут один в темноте и смотришь в монитор? Анализируешь, почему проиграл? — Я анализирую, почему сошёл, — поправил Макс с нажимом. — И мне не нравится эта поломка. Совсем не нравится. — Что именно тебя смущает? Макс замялся. Он не знал, стоит ли говорить это вслух, не будет ли он звучать как параноик, но последние три недели он слишком много держал в себе, и слова давили изнутри, как пар в перегретом котле. А с кем ещё он мог поделиться? С Джорджем? Джордж сейчас праздновал свой первый подиум в сезоне и вряд ли хотел обсуждать технические проблемы машины Макса. С командой? Они и так знали всё, что было в телеметрии. — MGU-K вышел из строя, — медленно произнёс он, подбирая слова. — Мотор-генератор кинетической энергии. Эта деталь не ломается просто так посреди гонки без предупреждения. Её тестируют перед каждой гонкой, меняют по регламенту, проверяют по три раза. У нас не было никаких признаков деградации на предыдущих этапах. Абсолютно никаких. — Технические отказы случаются у всех, — осторожно заметил Шарль. — Брак материалов, ошибка сборки на заводе, человеческий фактор. Мы оба знаем, что в этом спорте ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов. — Да, — согласился Макс. — Случаются. Но сегодня утром, перед гонкой, Джордж заходил в наш бокс. Шарль перестал улыбаться и подался вперёд. — В каком смысле заходил? — Буквально. Пришёл перед стартовой процедурой, сказал, что хочет попрощаться и пожелать удачи перед гонкой. Мы немного поговорили, он постоял у машины. Я не обратил внимания, это же нормально. Но теперь я прокручиваю этот момент в голове снова и снова. Шарль молчал несколько секунд. Когда он заговорил, его голос был тихим и серьёзным. — Ты думаешь, что он мог... — Я ничего не думаю, — быстро перебил его Макс. — Я просто сопоставляю факты, которые не складываются в красивую картину. Джордж был в боксе незадолго до старта. Он стоял рядом с машиной. А через несколько часов эта машина ломается самым неожиданным образом в самый неподходящий момент. — Зачем ему это? Какой в этом смысл? Макс поднял на него глаза. Это был тот самый вопрос, который он задавал себе весь вечер, сидя перед монитором с графиками телеметрии. Зачем Джорджу саботировать его машину? Какой в этом рациональный смысл? Ответа не было — но была та странная фраза, сказанная вчера ночью в темноте. «Ты первый. Опять». И его тон, взгляд. — Психологический триллер какой-то, — произнёс Шарль, качая головой. — Ты сейчас серьёзно допускаешь такую возможность? — Я не знаю, что я допускаю, — честно ответил Макс. — Я просто... Он не закончил фразу, так как дверь моторхоума открылась без стука, и на пороге появился Джордж. Он был всё ещё в командной рубашке «Мерседеса» с логотипами спонсоров, с мокрыми от шампанского волосами и счастливой, почти сияющей улыбкой на лице. Но эта улыбка погасла моментально, как только его взгляд упал на Шарля, сидящего на диване напротив Макса. — О, — произнёс он, и это короткое слово прозвучало как выстрел стартового пистолета. — У вас тут, я смотрю, своя вечеринка. Шарль поднялся с дивана плавно, без резких движений. Он не выглядел испуганным или смущённым. Скорее собранным и спокойным, как перед стартом гонки. — Я пришёл поздравить Макса с поулом. Заодно принёс выпить. Шампанское ещё хорошее, между прочим. — Очень мило с твоей стороны, — ответил Джордж, и его голос звучал до тошноты вежливо, почти ласково, но Макс слишком хорошо знал этот тон. Так Джордж разговаривал с журналистами, которые задавали слишком личные вопросы или с теми, кого считал угрозой. — Но уже довольно поздно, а Максу нужно отдыхать. Завтра ранний перелёт, и у нас обоих плотное расписание. — Я как раз уходил, — Шарль кивнул Максу. — Увидимся на следующем этапе. Береги себя. Он вышел, и дверь за ним закрылась с мягким, почти беззвучным щелчком. Джордж стоял посреди комнаты, не двигаясь. Его улыбка исчезла полностью, сменившись тем самым холодным, жёстким выражением лица, которое Макс раньше наивно считал сосредоточенностью на работе, а теперь начинал воспринимать как скрытую угрозу. — Шарль Леклер в нашем моторхоуме, — произнёс он, растягивая слова. — Сидит на нашем диване с бутылкой шампанского. Интересная картина. — Он просто зашёл на десять минут, — сказал Макс, не отводя взгляда. — Я не приглашал его, он появился сам. — Я знаю, что ты его не приглашал, но ты его и не выгнал. Макс сжал зубы так, что заныли скулы. Ему не нравилось, куда стремительно катился этот разговор. Он снова чувствовал себя провинившимся школьником, которого отчитывают за невыученный урок, хотя не сделал абсолютно ничего плохого. Вот опять. Опять это унизительное чувство. — Как прошла вечеринка? — спросил он, пытаясь сменить тему и перевести разговор в нейтральное русло. — Отлично, — ответил Джордж, не купившись на манёвр. — Первый подиум в сезоне. Команда довольна, руководство поздравило лично, спонсоры наперебой предлагают продлить контракты. Всё просто замечательно. — Я рад за тебя. Правда, рад. — Правда? — Джордж подошёл ближе и остановился прямо перед Максом, глядя на него сверху вниз с высоты своих шести с половиной сантиметров разницы в росте. Его глаза были холодными и изучающими. — Потому что мне почему-то показалось, что ты гораздо больше заинтересован в обществе Шарля Леклера, чем в моём успехе. У тебя муж на подиум поднялся, а ты сидишь тут и пьёшь с посторонним альфой. — Я расстроен сходом. Ты это знаешь. — Конечно, знаю. Ты всегда расстроен сходами, это твоя стандартная реакция, но ты никогда не зовёшь Леклера в наш дом, чтобы обсуждать с ним свои расстройства. Обычно ты обсуждаешь их со мной. Со своим мужем. Или эта традиция тоже изменилась, пока я был на подиуме? Макс поднялся с кресла и теперь они стояли лицом к лицу. Вернее, Макс стоял лицом к подбородку Джорджа, но он давно привык к этому положению. — Послушай меня внимательно, — сказал он, стараясь говорить спокойно и размеренно. — Я не знаю, что ты себе напридумывал за этот вечер и какие сценарии успел построить у себя в голове, но между мной и Шарлем ничего нет. Вообще ничего. Мы просто разговаривали о гонке, моём сходе, телеметрии. Это был абсолютно рабочий разговор двух коллег. — Как и в прошлый раз под дождём у трассы. И в позапрошлый раз в коридоре пресс-центра. Вы всё время просто разговариваете о гонках. На трассе, под дождём, в нашем моторхоуме. Странная закономерность, тебе не кажется? Макс глубоко вдохнул и медленно, очень медленно выдохнул через нос, считая про себя до пяти. Он учился этой технике у спортивного психолога, которого Джордж зачем-то нанял два года назад, хотя Макс никогда не просил об этом. Контроль дыхания. Контроль эмоций. Контроль. Контроль. Контроль. — Я очень устал, — сказал он. — У меня был дерьмовый день, я сошёл с гонки по техническим причинам, и у меня нет ни сил, ни желания продолжать этот разговор. Давай не будем сейчас. Джордж помолчал, глядя на него в упор. Потом его лицо неожиданно смягчилось, жёсткие черты разгладились, и он положил обе руки на плечи Макса. Жест был почти отеческим. — Ты прав, — сказал он. — Извини. Я просто... ревную. Глупо, да? Бета ревнует омегу к альфе. Все эти дурацкие стереотипы, над которыми мы смеялись, а я веду себя точно как они предсказывали. Он усмехнулся, но Макс не почувствовал в этой усмешке ни капли настоящего веселья. Руки Джорджа лежали на его плечах тяжёлым грузом, и большие пальцы медленно, ритмично поглаживали выступающие ключицы, двигаясь по кругу. Движение должно было успокаивать, но в нём было что-то глубоко собственническое, почти хищное. — Я не дам тебе упасть, — прошептал Джордж, наклоняясь ближе. — Помнишь? Ты помнишь, что я тебе обещал? — Помню, — ответил Макс почти беззвучно. — Тогда не заставляй меня беспокоиться. Когда я вижу тебя с Леклером, я начинаю думать о всяких глупостях. Начинаю прокручивать в голове сценарии, которые мне совсем не нравятся. Ты же знаешь, как на нас смотрит мир. Как он смотрит на меня в особенности. Если ты уйдёшь к альфе... — Я не уйду, — перебил его Макс. — Я знаю. Просто напоминаю тебе, как это будет выглядеть со стороны. Все моментально скажут, что бета не справился, был недостаточно хорош для тебя и наши четыре года были ошибкой. Четыре года будут спущены в унитаз одним заголовком. Макс чувствовал, как внутри медленно закипает гнев, поднимаясь от живота к горлу. Причём здесь то, как это будет выглядеть со стороны? Причём здесь мнение мира, который четыре года назад уже вынес им свой вердикт и приговорил их отношения к провалу? Но он промолчал. Потому что спорить с Джорджем было бесполезно и отнимало слишком много сил. Джордж всегда находил правильные слова, чтобы перевернуть любую ситуацию в свою пользу и выставить себя жертвой. — Я не собираюсь никуда уходить, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, задавленно. — Сколько раз мне нужно это повторить, чтобы ты наконец услышал? Джордж шагнул ближе. Теперь между ними не осталось и ладони расстояния. Макс чувствовал тепло, исходящее от его разгорячённого алкоголем тела, и запах шампанского, смешанный с потом после долгой гонки. Джордж поднял руку и провёл кончиками пальцев по скуле Макса, по линии челюсти и напряжённой шее. Пальцы были прохладными, и кожа Макса моментально покрылась мурашками. — Я верю тебе, — тихо сказал Джордж. — Но верить мало. Мне нужно, чтобы ты доказал. Его пальцы сомкнулись на затылке Макса и сжали короткие волосы у самых корней. Не сильно, но достаточно, чтобы запрокинуть голову назад и заставить Макса смотреть вверх, прямо в холодные серые глаза, которые ничего не выражали. Макс сглотнул, и кадык нервно дёрнулся под натянутой кожей. Гнев всё ещё кипел внутри, но к нему уже примешивалось что-то другое. Тяжёлое, вязкое, горячее, поднимающееся откуда-то из низа живота. То, что всегда появлялось, когда Джордж брал контроль в свои руки. — Покажи мне, — повторил Джордж, наклоняясь к его уху и обжигая мочку горячим дыханием. — Покажи, что ты мой. Здесь и сейчас, без слов. Макс выдохнул сквозь зубы, чувствуя, как внутри борются два противоречивых импульса. Он мог оттолкнуть его прямо сейчас, развернуться и уйти, хлопнув дверью. В конце концов, он был быстрее на трассе, сильнее в плечах, агрессивнее в борьбе. Но здесь, в полутьме моторхоума, под руками Джорджа, всё это не имело никакого значения. Здесь правила устанавливал не он. И он сам, добровольно, четыре года назад отдал Джорджу право устанавливать эти правила. Он опустился на колени. Ковёр под ним был жёстким, синтетический ворс тут же впился в кожу сквозь тонкую ткань джинсов. Джордж стоял над ним, возвышаясь на все свои шесть с половиной сантиметров разницы в росте, и его лицо в полумраке единственной лампы выражало спокойное, почти ленивое удовлетворение. Словно всё шло по плану, который он составил заранее и от которого не собирался отклоняться. Макс поднял руки и взялся за ремень Джорджа. Пряжка была холодной и скользкой, и пальцы, всё ещё непослушные после гонки, справились не сразу. Он расстегнул её, потянул кожаный ремень из шлёвок, и тот с глухим стуком упал на пол. Потом пуговица на джинсах была тугая, не поддающаяся. Молния, которая поползла вниз с металлическим шелестом. Джордж не помогал ему и не подгонял. Он стоял абсолютно неподвижно, положив одну руку на затылок Макса, и только кончики пальцев чуть заметно подрагивали, поглаживая короткие волоски у основания черепа. Макс стянул джинсы с бёдер Джорджа, и они упали к щиколоткам. Под ними были боксеры из тёмно-серого хлопка, уже влажные спереди и натянутые так, что проступали все очертания. Макс прижался лицом к ткани и глубоко вдохнул запах. Тяжёлый, мускусный, с примесью пота после долгого гоночного дня. Он провёл губами по выступающей длине, и Джордж чуть заметно сместил вес с пятки на носок, подаваясь бёдрами вперёд. — Не играй со мной, — предупредил он, и пальцы на затылке сжались чуть сильнее, посылая сигнал. Макс стянул боксеры вниз. Член Джорджа освободился от ткани и качнулся прямо перед его лицом. Длинный, бледный, с выступающими голубоватыми венами по бокам и розовой влажной головкой, которая уже заметно блестела от выступившей смазки. Макс знал это тело до мельчайших деталей. Каждую вену и складку. Четыре года более чем достаточный срок, чтобы выучить тело партнёра наизусть. Он взял член в руку. Кожа была обжигающе горячей и бархатистой на ощупь, под ней перекатывались твёрдые ткани. Макс провёл большим пальцем по уздечке, и Джордж тихо, сквозь зубы, втянул воздух. Тогда Макс подался вперёд и взял головку в рот. Первое прикосновение языка к солоноватой коже. Он обвёл головку по кругу, медленно, надавливая кончиком языка на самое чувствительное место чуть ниже отверстия уретры. Джордж застонал низко и глухо, и рука на затылке Макса заметно дрогнула. Макс стал двигаться дальше, вбирая член глубже, сантиметр за сантиметром. Он расслабил горло, как научился за годы практики, и позволил головке скользнуть по нёбу, по корню языка, пока не упёрся носом в жёсткие завитки волос в паху Джорджа. — Вот так, — прошептал Джордж почти благоговейно. — Весь, до самого конца. Макс задержался в этом положении на несколько долгих секунд. Глаза слезились от напряжения, горло рефлекторно сжималось, пытаясь исторгнуть инородное тело, но он подавлял рвотный рефлекс усилием воли. Он смотрел снизу вверх, и сквозь пелену слёз видел лицо Джорджа: запрокинутое, с полузакрытыми глазами и приоткрытым ртом. Джордж выглядел почти уязвимым в этот момент. Макс начал двигаться, задавая ритм, который знал наизусть. Медленно сначала, отступая назад так, что головка почти полностью выскальзывала из губ, и снова насаживаясь ртом до самого основания. Язык работал безостановочно, обводя выступающие вены, прижимаясь к уздечке, скользя по нижней стороне ствола. Слюна текла по подбородку и капала на футболку, оставляя тёмные пятна на светлой ткани. Джордж начал двигать бёдрами в такт, сначала едва заметно, потом всё активнее и глубже. Его пальцы в волосах Макса сжимались и разжимались, контролируя глубину проникновения и задавая темп. Он трахал его рот размеренно и безжалостно, и Макс принимал это, расслабив челюсть и горло. Звуки, которые наполняли комнату, влажные, хлюпающие, с редкими сдавленными всхлипами, были откровенно непристойными и мучительно знакомыми. — Ты божественно это делаешь, — проговорил Джордж, и его голос был хриплым от возбуждения. — Идеально, как будто ты был создан именно для этого. Макс почувствовал, как член в его рту становится ещё твёрже, как набухают вены, как учащается пульс под тонкой кожей. Джордж был уже близко, на самом краю. Макс знал все признаки. Он удвоил усилия, двигая головой быстрее и засасывая сильнее, втягивая щёки почти до боли, создавая вакуум. Одна его рука легла на напряжённое бедро Джорджа, чувствуя, как дрожат мышцы под кожей. Вторая скользнула к собственной ширинке и надавила ладонью на болезненно твёрдый член сквозь грубую джинсу. Джордж кончил с глухим, гортанным стоном, который вырвался из самой глубины его груди. Горячая, солёная жидкость ударила в горло Макса, и он сглотнул её, не отстраняясь и не колеблясь. Джордж всегда требовал, чтобы он глотал. Это было обязательной частью их ритуала, и нарушать его не позволялось. Макс сглотнул ещё раз, потом ещё, пока последние капли не стекли по его языку. Только тогда он отстранился и вытер мокрый подбородок тыльной стороной ладони. Джордж стоял, прислонившись плечом к стене и тяжело дыша. Его лицо раскраснелось, на лбу блестели капли пота. Несколько секунд он молчал, восстанавливая дыхание и приходя в себя, а потом наклонился, взял Макса за подбородок пальцами и заставил поднять голову вверх. — Хороший мальчик, — прошептал он и поцеловал его в мокрый лоб, солоноватый от пота. — А теперь иди в спальню, Макс. Я ещё далеко не закончил с тобой. Макс поднялся на ноги, чувствуя, как затекли колени после жёсткого ковра. Он чуть пошатнулся, и Джордж поддержал его, крепко ухватив за локоть. Поддержал и подтолкнул в сторону спальни, направляя. Макс шёл первым, слыша за спиной его шаги. Размеренные, спокойные, уверенные. Джордж никогда не торопился в такие моменты. Он знал, что добыча никуда не денется и будет ждать его столько, сколько потребуется. В спальной части горела только одна маленькая лампа на прикроватной тумбочке, отбрасывая на стены длинные оранжевые тени. Джордж толкнул Макса на кровать, и тот упал на спину, раскинув руки. Матрас прогнулся под его весом, простыни были прохладными и пахли кондиционером для белья. Джордж навис сверху, упираясь коленями в матрас по обе стороны от бёдер Макса. Свет лампы падал на его лицо снизу, делая черты резкими, почти хищными. Красивыми и пугающими одновременно. — Ты сегодня был так по-настоящему расстроен сходом, — произнёс он, берясь за край футболки Макса. — Я видел твоё лицо, когда ты выбирался из машины. У тебя был такой взгляд, какого я давно не видел. Ты был в ярости. В настоящей, дикой, неконтролируемой ярости. — Я всегда в ярости, когда схожу с дистанции, — ответил Макс. — Ты это знаешь. — Знаю и мне это безумно нравится. Джордж стянул с него футболку через голову и отбросил в сторону. Ткань с мягким шорохом упала на пол и осталась лежать там. Ладони Джорджа легли на обнажённую грудь Макса. Тёплые и сухие, они ощупывали каждый сантиметр, как будто в первый раз. Пальцы прошлись по выступающим ключицам, с нажимом прошлись по грудине, обвели контуры грудных мышц, задержались на сосках. Джордж наклонился и взял один сосок в рот, обводя его горячим языком, посасывая, слегка прикусывая зубами. Макс зашипел и инстинктивно выгнул спину дугой. Соски у него всегда были очень чувствительными, и Джордж прекрасно знал это. Он играл на них, как на тонко настроенном музыкальном инструменте. Пока рот Джорджа был занят грудью Макса, его руки спустились ниже. Он расстегнул пуговицу на джинсах, резко дёрнул молнию вниз и просунул ладонь под резинку белья. Пальцы сомкнулись на члене Макса, твёрдом и влажном от выступившей смазки. Джордж провёл большим пальцем по головке, размазывая влагу по всей длине, и Макс застонал, вжимаясь затылком в подушку. — Ты уже такой мокрый, — прошептал Джордж, отрываясь от его груди и поднимая голову. — От минета, от того, что стоял на коленях и обслуживал меня. Тебе это нравится, да? Признайся. Макс не ответил. Он не мог выдавить ни слова. Джордж и не ждал ответа. Он стянул джинсы с бёдер Макса вместе с бельём одним резким движением, полностью обнажая его. Макс лежал на кровати абсолютно голый, возбуждённый до предела, полностью раскрытый и уязвимый. Его член стоял вертикально, прижимаясь к животу, и блестел в тусклом свете лампы. Джордж смотрел на него сверху вниз, и в его глазах читалось что-то первобытное. — Перевернись на живот, — скомандовал он. Макс перевернулся. Его член болезненно вжался в матрас, и он чуть подвинул бёдра, устраиваясь удобнее. Он слышал, как Джордж открывает ящик прикроватной тумбочки, как шуршит упаковка презерватива, как щёлкает пластиковая крышка флакона с искусственной смазкой. Каждый звук был отдельным, чётким, отпечатывался в сознании. Макс знал эту последовательность наизусть, до автоматизма. Она повторялась сотни раз за четыре года, и всегда в одном и том же, строго выверенном порядке. Никаких отклонений от протокола. Прохладные, скользкие от смазки пальцы коснулись его входа. Один палец вошёл внутрь медленно, осторожно, но без лишних церемоний и сантиментов. Джордж точно знал, сколько нужно подготовки и как её проводить. Он покрутил пальцем внутри, методично разминая напряжённые мышцы, и Макс задышал чаще, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Второй палец присоединился к первому, растягивая, раздвигая, проникая всё глубже. Джордж нашёл простату почти сразу и надавил подушечкой пальца, и Макс вскрикнул, вцепляясь в простыни так, что побелели костяшки. Перед глазами вспыхнули белые искры, и по всему телу прокатилась судорога. — Ты так громко реагируешь сегодня, — заметил Джордж спокойно, продолжая массировать чувствительную точку размеренными круговыми движениями. — Видимо, сход с гонки пошёл тебе на пользу. Эмоции наконец нашли выход. Макс хотел сказать, что дело совсем не в сходе. Что дело в самом Джордже, в его странном, пугающем поведении, в том, как он появился на пороге и прервал их разговор с Шарлем за секунду до чего-то очень важного, но он не мог говорить. Слова рассыпались на отдельные бессвязные звуки, когда Джордж добавил третий палец и продолжил растягивать его методично и безжалостно. Через минуту пальцы вышли. Макс услышал, как Джордж срывает упаковку с презерватива, как раскатывает тонкий латекс по всей длине ствола и добавляет дополнительную порцию смазки поверх. Потом матрас прогнулся под весом Джорджа, и его тело накрыло Макса целиком, как одеяло. Грудь прижалась к спине, колени раздвинули его бёдра шире, и головка члена упёрлась в подготовленное, растянутое отверстие. Джордж вошёл медленно, одним долгим, непрерывным движением. Макс чувствовал, как его наполняет изнутри, как растягиваются до предела мышцы и бешено пульсирует кровь в венах. Он застонал, и Джордж замер на несколько секунд, давая им обоим время привыкнуть. Его тело полностью накрывало Макса, придавливая к матрасу, лишая любой возможности пошевелиться. Одна его рука легла на поясницу, жёстко фиксируя, вторая скользнула вперёд и сомкнулась на горле. — Посмотри на меня, — приказал Джордж, и его голос был низким, гортанным, не допускающим возражений. Макс повернул голову, насколько позволяла хватка на горле. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Глаза Джорджа были тёмными, расширенными, с тонким ободком серой радужки вокруг огромных чёрных зрачков. В них горел тот самый огонь, который Макс когда-то по наивности принимал за страсть и желание. Теперь он не был уверен. Теперь ему казалось, что это что-то совсем другое. Что-то тёмное и опасное, чему он не мог подобрать названия. Джордж начал двигаться. Медленно сначала, длинными, размеренными толчками, которые заставляли Макса скользить вперёд по скомканным простыням. Каждый толчок выбивал остатки воздуха из лёгких и сопровождался влажным шлепком кожи о кожу. Рука на горле ритмично сжималась и разжималась в едином такте с движениями бёдер, и Макс балансировал на тончайшей грани, где острое удовольствие мешалось с животным страхом удушья. — Ты никуда не уйдёшь от меня, — шептал Джордж прямо в ухо Максу в ритм своим движениям, и слова падали тяжёлыми, горячими каплями. — Ты никогда не уйдёшь. Ты мой, полностью мой. Каждая клеточка твоего тела принадлежит мне и только мне. Его пальцы на горле сжались сильнее, перекрывая доступ воздуха. Кадык Макса упёрся в центр ладони, и дыхание перекрылось полностью. Перед глазами поплыли разноцветные пятна. Кровь гулко застучала в висках, в стиснутом горле, в самых кончиках пальцев. Древние инстинкты кричали об опасности, требовали немедленно бороться, вырываться, спасаться, но Макс не двигался. Его тело предательски обмякло, полностью подчиняясь, и это было самым страшным. Не то, что Джордж методично душил его, а то, что он позволял ему это делать. — Ты дышишь, только потому что я позволяю тебе дышать, — произнёс Джордж, и это прозвучало как утверждение неоспоримого факта. Пальцы разжались. Воздух хлынул в лёгкие, обжигая гортань, и Макс закашлялся, задрожал всем телом. Джордж не остановился ни на секунду. Он продолжал трахать его, глубоко и ритмично, и рука на горле теперь просто лежала, не сжимаясь, но постоянно напоминая о своём присутствии. А потом он сделал кое-что новое. Его свободная рука скользнула под подушку, на которой лежала голова Макса, и извлекла что-то оттуда. Макс не видел, что именно, но услышал тихий, характерный металлический звон. Холодная сталь коснулась его запястья. Щёлкнул тугой замок. Наручники. Джордж защёлкнул одно кольцо на запястье Макса, второе на металлической спинке кровати. Металл впился в кожу, холодный и безжалостно жёсткий. Макс дёрнулся всем телом, но было уже поздно. Его правая рука оказалась намертво прикованной к изголовью. Он мог двигать только левой. — Тише, тише, — прошептал Джордж, продолжая свои размеренные, ни на секунду не прерывающиеся толчки. — Это всего лишь простая предосторожность. Ты слишком много бегаешь в последнее время. Слишком много гуляешь под дождём с посторонними людьми. Макс отчаянно дёрнул руку. Цепь натянулась до предела и жалобно звякнула. Спинка кровати была металлической, массивной, намертво прикрученной к полу моторхоума. Он никуда не мог деться. Вообще никуда. — Джордж, прекрати... — Ш-ш-ш. Я же сказал тебе, тише. Расслабься и просто получай удовольствие. Ты же знаешь, я никогда не сделаю тебе по-настоящему больно. Я никогда не причиняю тебе боль, только забочусь о тебе. Всегда, каждую минуту. Его пальцы снова сомкнулись на горле, но теперь уже мягче, интимнее, почти нежно. Джордж продолжал двигаться внутри Макса в гипнотическом ритме, и Макс чувствовал, как помимо его воли приближается оргазм, подкатывает волнами, и ненавидел себя за это каждой клеткой своего существа. Ненавидел своё предательское тело, которое реагировало на стимулы вопреки животному страху и голосу разума. Ненавидел свой член, который тёрся о скомканные простыни и истекал смазкой. Ненавидел те стоны, которые вырывались из его горла прямо под пальцами Джорджа. — Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня, — прошептал Джордж, и в его голосе звучало торжество. — Ты уже на грани и хочешь кончить. Ну же, давай. Кончай для меня. Покажи мне, что ты мой. Покажи, что каждый твой оргазм безраздельно принадлежит мне. И Макс кончил с протяжным, почти болезненным стоном, который вырвался из самой глубины его существа. Его тело содрогнулось в последней судороге, мышцы конвульсивно сжались вокруг члена Джорджа, горячая сперма выплеснулась на простыни. Сознание на одно бесконечное мгновение померкло, схлопнулось в точку. Остались только пульсация, животный жар и рука на горле. Джордж кончил сразу после него, с глухим утробным рыком, вжимаясь бёдрами в ягодицы Макса и изливаясь в презерватив. Несколько долгих секунд он лежал неподвижно, тяжело дыша и уткнувшись лицом в мокрый затылок Макса. Потом осторожно вышел и откатился на бок. Макс лежал, всё ещё прикованный к спинке кровати, и смотрел в стену перед собой невидящим взглядом. По его щекам текли слёзы, и только теперь он с удивлением заметил их. Джордж деловито снял использованный презерватив, завязал его узлом и бросил в мусорную корзину у кровати. Потом наклонился над Максом. Его пальцы коснулись мокрой щеки и бережно стёрли слёзы. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Ты же знаешь это, да? — Знаю, — прошептал Макс одними губами. Это было единственное, что он мог сейчас произнести. — Всё, что я делаю, я делаю только для нас и нашей семьи. Для маленького Кими. Макс молча кивнул. Он не мог говорить. Горло саднило так, будто его натёрли наждачной бумагой, и он точно знал, что завтра утром там проступят синяки. Джордж поцеловал его в плечо и поднялся с кровати. Прошёл в ванную, и Макс услышал шум воды из крана. Он лежал неподвижно и смотрел на наручник, который всё ещё удерживал его запястье. Металл был матовым, тщательно обработанным, без острых краёв. Качественная дорогая вещь. Явно не из дешёвого секс-шопа, а откуда-то, где подобные изделия делают на заказ по индивидуальным меркам. Джордж вернулся через минуту с влажным тёплым полотенцем. Он тщательно протёр спину Макса, убрал сперму с простыней. Двигался аккуратно и заботливо, как опытный медбрат. Потом отстегнул наручник и бережно растёр запястье Макса, разгоняя застоявшуюся кровь. — Кожа немного натёрлась, — констатировал он, осматривая следы на запястье. — Ничего серьёзного, просто покраснение. Я сейчас принесу крем. Он принёс из ванной небольшой тюбик с пантенолом и аккуратно, почти нежно нанёс прохладную мазь на покрасневшую кожу. Его движения были любящими и осторожными. Макс лежал и молча позволял ему делать всё это, потому что уже не знал, что ещё ему остаётся. — Завтра утром я посмотрю, как заживает, — сказал Джордж, завинчивая колпачок тюбика. — Если будет всё ещё болеть, наложим тонкую повязку перед вылетом. Журналисты всё равно ничего не заметят под длинным рукавом толстовки. Он лёг рядом и привычным движением притянул Макса к себе, обхватывая руками поперёк груди. Большие пальцы начали размеренно поглаживать рёбра. Дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже и спокойнее. Через пять минут Джордж уже крепко спал. Макс лежал в его объятиях, глядя в потолок, и смотрел на наручники, которые Джордж оставил прямо на прикроватной тумбочке. Они лежали там, аккуратно сложенные, с маленьким ключом, заботливо вставленным в замочную скважину. Как будто ничего особенного не произошло и это была самая обычная ночь в их жизни. Он вспомнил свой сход с гонки. Вспомнил сегодняшнее утро, когда Джордж заходил в бокс Red Bull и стоял рядом с машиной, разглядывая её, а так же его странный взгляд через открытый визор, брошенный на долю секунды. И впервые за четыре года Макс с кристальной ясностью понял, что боится не ошибиться. Он боится, что уже опоздал и всё зашло слишком далеко, а обратной дороги нет.