Красный свет

Между Гран-при Японии и следующим этапом в Катаре выпало десять дней. Десять дней, которые Джордж, разумеется, уже распланировал с точностью до минуты. Четыре дня в Монако с Кими, два дня на симуляторе в Брэкли для работы над обновлениями, три дня в Дохе на акклиматизацию и брифинги с командой, один день резервный на случай задержек рейсов, внезапных встреч со спонсорами или любых других форс-мажоров. Макс получил расписание по электронной почте в то утро, когда они вылетали из Нагои. Тема письма была стандартной, выверенной за годы: «План на межгоночный период, версия финальная». Отправитель Джордж Расселл. Получатель Макс Ферстаппен. Копия для личного ассистента и няни. Он прочитал письмо в такси по дороге в аэропорт, пробежал глазами по строчкам и ничего не ответил, даже не кивнул. Монако встретил их тёплым средиземноморским ветром и запахом моря, смешанным с выхлопными газами дорогих автомобилей на набережной. Квартира, которую они снимали уже третий год подряд, располагалась в новом доме с панорамным видом на порт. Высокие потолки, огромные окна от пола до потолка, минимум мебели. Джордж лично выбирал интерьер, советуясь с модным миланским дизайнером, и результат выглядел как разворот из архитектурного журнала. Безупречно, стильно и абсолютно безжизненно. Ни одной лишней вещи или одной случайной детали. Если бы Макс проводил здесь больше времени, чем эти короткие перерывы, конечно, он бы возмутился такой обстановке. Однако, приезжая сюда, он больше думал о сыне. Макс бросил сумку прямо в прихожей, не разбирая вещи, и сразу пошёл в детскую. Кими сидел на мягком ковре в окружении разноцветных деталей и сосредоточенно собирал конструктор. Ему было три с половиной года, и он уже выглядел как маленькая копия Джорджа. Те же светлые волосы, тот же открытый разрез глаз, та же упрямая манера хмурить брови, когда что-то не получалось с первого раза. От Макса ему достались только губы и форма подбородка, что конечно придавало малышу его шарма, но характер уже сейчас проступал смешанный. Упрямство и вспыльчивость от одного родителя, методичность и усидчивость от другого. Когда Макс вошёл, Кими поднял голову от своей постройки. Его лицо на секунду озарилось широкой улыбкой, но он не побежал обниматься, как делали бы другие дети. Вместо этого он поднял над головой какую-то пластиковую деталь и радостно закричал: — Папа! Смотри! Я делаю коробку! Как в машине! Макс опустился на ковёр рядом с ним, скрестив ноги, и взял в руки пластиковую шестерёнку. Она была ярко-жёлтой, с крупными тупыми зубцами. Кими смотрел на него с нетерпением, ожидая реакции. Макс повертел деталь в пальцах, потом кивнул. — Похоже на настоящую, — сказал он. — А где большая коробка, в которую всё это вставляется? — Вот! — Кими обеими руками показал на пустую коробку из-под обуви, которую он приспособил под основание своей конструкции. Внутри уже были проложены разноцветные провода и какие-то пластиковые трубки, явно стащенные у няни из ящика для рукоделия. — Тут всё внутри будет крутиться. Вот эта крутит эту, а эта крутит колёса. Макс почувствовал, как внутри медленно разливается тёплое, почти забытое чувство. Он редко видел сына по-настоящему, без гонок и перелётов. Гоночный календарь съедал две трети года без остатка, а в оставшееся время Джордж обычно находил разумные и логичные причины, почему Кими лучше оставаться в Монако под присмотром няни. — Перелёты слишком изматывают ребёнка в этом возрасте, — говорил он. — У него ещё не сформировался режим сна, а смена часовых поясов может навредить развитию. — В паддоке слишком много шума и бактерий, — объяснял он. — Дети гонщиков часто болеют в первые годы, я читал исследования. — Ему нужен стабильный режим, — убеждал он. — Няня прекрасно справляется, она профессионал с двадцатилетним стажем. Аргументы всегда были разумными и логичными. У Джорджа всегда были разумные и логичные аргументы, против которых нечего было возразить. — Ты приехал надолго? — спросил Кими, не отрываясь от конструктора и пытаясь приладить очередную шестерёнку. — На четыре дня, — ответил Макс. — А потом опять на гонку уедешь? — Да, но я вернусь, постараюсь поскорее. Кими кивнул, принимая этот ответ как данность, и протянул ему ещё одну деталь. Они стали собирать коробку передач вместе, сидя рядом на ковре. Руки Кими были ещё совсем маленькими, пальцы пухлыми и неуклюжими, но двигались они с той же сосредоточенной точностью, что у Джорджа. Макс ловил себя на том, что почти не смотрит на конструктор, а только на сына. На то, как Кими покусывает нижнюю губу, когда думает, хмурит светлые брови или постукивает пальцами по ковру, прежде чем взять следующую деталь. Джордж зашёл в детскую примерно через час. Он остановился в дверях и несколько секунд молча наблюдал за ними, прислонившись плечом к дверному косяку. Потом подошёл ближе и сел на ковёр рядом с Максом, положив руку ему на плечо. — Я заказал ужин из того ресторана, который тебе нравится, — сказал он. — Привезут через двадцать минут. Кими, мой руки, пожалуйста. И убери конструктор в коробку. Кими послушно встал, отряхнул колени и побежал в ванную, оставив детали разбросанными по ковру. Джордж проводил его взглядом и повернулся к Максу. — Ты даже не переоделся с дороги. До сих пор в самолётной одежде сидишь. — Я хотел сразу увидеть сына, — ответил Макс. — Соскучился. — Понимаю, но ты мог хотя бы сумку с порога убрать, она так и валяется в прихожей. Макс промолчал. Он поднялся с ковра, чувствуя, как затёкли ноги, и пошёл в прихожую. Поднял тяжёлую сумку, отнёс её в спальню и поставил на банкетку. Всё это он делал автоматически, даже не задумываясь. Джордж сказал, значит Макс сделал. Так было всегда, из года в год. Вечером они уложили Кими спать вместе. Джордж сидел на краю кровати и читал ему книжку про самолёты, медленно переворачивая страницы, а Макс стоял в дверях и смотрел на них. Кими заснул на середине рассказа про устройство турбины, так и не дослушав до конца. Джордж поправил одеяло, наклонился и поцеловал сына в лоб, потом вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. — Он скучал по тебе, — сказал Джордж негромко, когда они остались вдвоём в гостиной. — Очень скучал. Спрашивал няню каждый вечер, когда папа приедет. — Я тоже по нему скучал, — ответил Макс. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю, видел, как ты на него смотрел весь вечер, как будто боялся, что он исчезнет. Макс пожал плечами и ничего не ответил. Он не умел говорить о чувствах и облекать их в слова. Джордж умел, он вообще всё умел, что касалось слов и формулировок. Он подошёл к Максу и обнял его за плечи, притягивая к себе в почти отеческом жесте. — Ты хороший отец, — прошептал он. — Просто ты слишком много работаешь, хотя оба слишком много работаем, это правда. Но это всё ради него. Всё, что мы делаем, мы делаем ради Кими. Макс закрыл глаза и позволил себя обнять. Ему хотелось верить в это. Хотелось думать, что бесконечные перелёты, гонки, интервью и рекламные контракты действительно нужны Кими. Что деньги и слава обеспечат сыну безбедное будущее, но где-то глубоко внутри росло сомнение, что Кими гораздо нужнее не далёкое будущее, а самое обычное настоящее. Что три с половиной года это именно тот возраст, когда у ребёнка формируется базовая привязанность к родителям, а привязывался Кими в основном к няне… На третий день пребывания в Монако Макс повёз Кими в парк аттракционов на окраине города. Джордж остался дома, сославшись на срочную видеоконференцию с инженерами из Брэкли, которая должна была затянуться на несколько часов. Макс был рад этому. Ему хотелось провести с сыном время наедине, без постоянного присутствия Джорджа и его поджатых губ, когда Кими делал что-то не по расписанию. Они катались на карусели с расписными деревянными лошадками, и Кими громко смеялся, запрокидывая голову назад. Они ели сахарную вату, огромную и розовую, и Кими перепачкал щёки и нос липкой сладкой патокой. Они стреляли в тире по пластиковым уткам, и Кими неожиданно выиграл большого плюшевого медведя, которого тут же назвал Максом и прижал к себе обеими руками. — Он будет спать со мной, — заявил Кими. — Вместо той книжки. Это был самый обычный день, но Макс чувствовал, как что-то внутри медленно отпускает. Словно тугая гайка, закрученная слишком сильно, наконец ослабла на пол-оборота. Вечером, когда Кими уснул в детском кресле на заднем сиденье машины по дороге домой, Макс достал телефон и увидел непрочитанное сообщение. Оно было не от Джорджа. «Ты в Монако? Я тоже прилетел на пару дней. Если хочешь выпить кофе, я знаю место, где нет папарацци и вообще никого. Ш.» Макс долго смотрел на экран, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее обычного. Он оглянулся на спящего сына в детском кресле, прижимающего к себе плюшевого медведя, потом посмотрел на часы. Джордж всё ещё был на своей бесконечной конференции, которая должна была закончиться не раньше чем через час. «Где?» — напечатал он, потом стёр. Потом напечатал снова. «Я не могу надолго. Скажи адрес». Ответ пришёл почти мгновенно. Адрес был в старой части города, в узком переулке за кафедральным собором. Макс знал это место, оно было отделено от туристических маршрутов, и там действительно редко появлялись журналисты. Он отвёз Кими домой, передал сонного мальчика няне и сказал, что поедет прогуляться перед ужином. Няня кивнула и ничего не спросила. Она никогда не задавала лишних вопросов, всё-таки её нанимал лично Джордж после серии собеседований. Кафе называлось «Le Petit Coin» и располагалось в подвале здания восемнадцатого века. Внутри было темно, прохладно и густо пахло свежемолотым кофе с корицей. Шарль сидел за крошечным столиком в самом дальнем углу, в бейсболке, низко надвинутой на лоб, и пил эспрессо из маленькой чашки. Когда Макс вошёл и огляделся, он поднял руку и помахал. — Ты всё-таки пришёл, — сказал он, и в его голосе смешались удивление и радость. — У меня только полчаса, — предупредил Макс, опускаясь на стул напротив и ставя локти на стол. — Может, чуть больше, но не сильно. — Полчаса гораздо лучше, чем ничего, — Шарль улыбнулся. — Что будешь пить? — Чёрный чай, без сахара. Шарль заказал чай, и они замолчали на минуту, ожидая, пока официант принесёт заказ. Он смотрел на Макса изучающе, но без давления. Просто как на старого друга, с которым давно не виделся вне паддока. — Как ты после Японии? — спросил он наконец. — Я имею в виду, вообще, не только гонку. — Нормально, — пожал плечами Макс. — А ты как после победы? — Устал праздновать, если честно. Команда гуляла два дня, но я бы предпочёл выиграть, когда ты на трассе, а не на обочине. Это совсем другое ощущение, сам знаешь. Макс кивнул. Он прекрасно понимал. Победа над сильным соперником всегда значила в сто раз больше, чем победа над пустой трассой. Шарль отпил кофе и поставил чашку на блюдце, потом наклонился чуть ближе и заговорил тише: — Слушай, я давно хотел спросить кое-что. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, но то, что я видел в паддоке последние пару месяцев... особенно в Судзуке... мне кажется, что-то не так. С тобой что-то происходит. — Всё в полном порядке, — автоматически ответил Макс. — Я не про гонки спрашиваю, а про тебя и Джорджа. Макс напрягся всем телом и рука сжала чашку с горячим чаем сильнее, чем нужно. Он не хотел этого разговора. Не здесь. Не сейчас. И тем более не с Шарлем. — У нас всё нормально, — сказал он. — Мы просто устали оба. Сезон тяжёлый. — Я не говорю, что у вас что-то ненормально, — осторожно продолжил Шарль, тщательно подбирая слова. — Просто я вижу, как ты меняешься, когда он оказывается рядом. Ты становишься... меньше. Я не знаю, как это правильно объяснить. Ты словно гаснешь. Как лампочка, которую прикрутили. Макс опустил взгляд в чашку. Чай был слишком горячим, почти обжигал пальцы сквозь тонкий фарфор. Он знал, о чём говорит Шарль и знал слишком хорошо, но не хотел признавать это вслух. Признать значило бы согласиться с тем, что он слаб и позволил загнать себя в угол. Что он, Макс Ферстаппен, четырёхкратный чемпион мира, самый агрессивный гонщик всего пелотона, не может справиться с собственными отношениями. — Ты не понимаешь всей ситуации, — сказал он. — У нас семья, маленький сын, ему ещё четырёх нет. Это не просто отношения, которые можно взять и разорвать в любой момент, как контракт. — Я ни слова не сказал про то, что их нужно разрывать, — Шарль покачал головой. — Я просто спросил, счастлив ли ты? Это простой вопрос. На него можно ответить «да» или «нет». Макс поднял глаза и Шарль смотрел на него без тени жалости и капли превосходства. Просто с искренним беспокойством за друга. И это было хуже всего. Потому что если Шарль, который знал его десять лет, с самого картинга, видел проблему так ясно, значит, проблема действительно существовала. Не выдуманная, а настоящая. — Я справляюсь, — сказал Макс, это была самая честная фраза за весь их разговор. Шарль помолчал немного, потом кивнул и убрал руки со стола, давая понять, что не будет давить дальше. — Хорошо. Я не лезу. Это твоя жизнь, ты сам разберёшься, но если тебе когда-нибудь понадобится поговорить... или просто выпить кофе и помолчать. То можешь приходить, в любое время. — Спасибо, — сказал Макс. Они допили молча. В этом молчании было что-то особенное, чего Макс не испытывал уже очень давно. Не напряжение, не необходимость заполнять паузы словами, а тихий покой. Словно можно было сидеть и ничего не говорить, и это было абсолютно нормально. С Джорджем так никогда не получалось и приходилось постоянно отчитываться, объясняя каждое слово. Когда Макс вышел из кафе, солнце уже садилось за красные черепичные крыши Монако. Он шёл по узкому мощёному переулку и думал о том, что сказал Шарль. «Ты становишься меньше». Это слово застряло в голове как заноза. Меньше. Он действительно чувствовал себя меньше. Не на гоночной трассе. На трассе он всё ещё был королём, и никто не мог этого оспорить, но за её пределами, в моторхоуме, в этой стерильной квартире с панорамным видом, в постели, он сжимался до размеров, удобных для Джорджа. Дома его ждал Кими, уже проснувшийся и игравший с няней. И Джордж, который к этому времени вернулся со своей конференции и теперь сидел в гостиной с ноутбуком на коленях. — Где ты был? — спросил он, не поднимая головы от экрана. — Я думал, ты уже дома. — Гулял. Решил пройтись по набережной, подышать воздухом. — Где именно гулял? — По набережной. Дышал морем. Джордж поднял голову и посмотрел на Макса долгим, изучающим взглядом. Что-то неуловимое мелькнуло в его серых глазах, но он ничего не сказал. Просто коротко кивнул и вернулся к работе. Макс прошёл в детскую. Кими спал, раскинувшись на кровати звёздочкой и сжимая в руках плюшевого медведя, которого они выиграли в тире. Макс поправил одеяло и постоял минуту, глядя на сына, затем наклонился и мягко поцеловал его в лоб. Он думал о том, что Кими растёт в идеально организованном мире. Расписание, режим, развивающие игры, подобранные специалистами. Всё по плану, без отклонений. И где-то в этом безупречном плане совсем не было места для спонтанности. Для того, чтобы просто побегать босиком по лужам после дождя или съесть мороженое прямо перед обедом, перепачкавшись с головы до ног. Джордж называл это стабильностью и правильным воспитанием. Макс начинал думать, что это клетка. И самое страшное заключалось в том, что эта клетка была выстроена с любовью. На следующий день они улетали в Доху. Макс прощался с Кими в прихожей, опустившись на одно колено, чтобы быть с ним одного роста. Он обнял сына, и Кими обхватил его шею обеими руками, прижимаясь щекой к щеке. — Ты скоро приедешь? — спросил он тихо. — Через две недели, сразу после гонки, — ответил Макс. — А мне можно посмотреть гонку по телевизору? Няня сказала, можно, если ты разрешишь. — Конечно, можно. Смотри на машинки. Одна из них будет моя. — А Джордж тоже будет ехать? — Будет, мы оба будем там ехать. Кими засмеялся и звонко поцеловал Макса в щёку и Макс поцеловал сына в ответ, не желая отпускать. Джордж стоял рядом, держа в руках два чемодана, и его лицо было спокойным и бесстрастным, но Макс заметил, как он поглядывает на часы. Время. В самолёте Джордж сел рядом и взял Макса за руку, переплетая их пальцы. — Я рад, что ты провёл время с Кими, — сказал он. — Ему это было очень нужно и тебе тоже, я видел. — Да, — согласился Макс. — Мне это было нужно это больше, чем я думал. Он закрыл глаза и притворился, что спит, но внутри крутилась мысль, которую он никак не мог прогнать. Шарль сказал: «Ты становишься меньше». И сейчас, в стальном чреве самолёта, летящего в Катар, Макс Ферстаппен впервые за четыре года честно подумал о том, что раньше он был больше. Гораздо больше. Отель в Дохе был тем же, что и всегда. Сорок второй этаж, номер с видом на Персидский залив, две отдельные спальни, просторная гостиная, огромная мраморная ванная. Джордж бронировал его за три месяца и всегда настаивал на одном и том же этаже. Предсказуемость была его религией, в которой не было места случайностям. До гонки оставалось четыре дня. Четыре дня тренировок, брифингов, интервью и рекламных съёмок, расписанных по минутам. Макс получил обновлённое расписание тем же утром, когда они заселились в номер. Оно лежало на журнальном столике в гостиной, распечатанное на белой бумаге, с официальным заголовком «Гран-при Катара. Индивидуальный план. Ферстаппен М.». Индивидуальный план, составленный кем-то другим. Он смотрел на этот лист, и внутри медленно закипало что-то, чему он долго не давал выхода. То что копилось неделями, месяцами, возможно, годами. Сход в Японии. Наручники в постели. Рука на горле. Письма, отправленные от его имени без спроса. Решения, принятые без его участия. Жизнь, распланированная до последнего вдоха человеком, который даже не был альфой, но умудрился подчинить его так, как не подчинил бы ни один альфа в мире. Джордж вышел из душа. На нём было белое гостиничное полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, и капли воды всё ещё блестели на плечах. Он выглядел расслабленным и довольным. После Японии его позиции в команде заметно укрепились, подиум прибавил хороших очков в личный зачёт, и теперь он пребывал в том редком состоянии, когда абсолютно всё шло по плану. Макс стоял у окна, но не смотрел на залив. Он смотрел на отражение Джорджа в стекле. — Я хочу поговорить, — сказал он. Джордж взял с кровати заранее разложенную свёрнутую пижаму и начал одеваться. Его движения были спокойными и размеренными, как всегда. — О чём именно? О расписании? Я внёс небольшие коррективы на четверг, там получилась накладка с интервью для Sky Sports и сеансом у физиотерапевта, они пересекались по времени. Я передвинул физиотерапевта на час позже, так что у тебя будет время спокойно пообедать перед съёмками. — Я не об этом хочу говорить, — сказал Макс. Джордж застегнул пуговицы на пижамной рубашке и повернулся к Максу. Его лицо выражало ровное, вежливое внимание. Такое же, с каким он слушал инженеров на технических брифингах. — Тогда о чём? Макс отошёл от окна, остановился в центре комнаты, и теперь их разделяло всего пара метров. Он видел каждую деталь лица Джорджа: тонкую вертикальную морщинку, прорезавшую лоб, чуть приподнятую бровь, лёгкую вечернюю тень щетины на подбородке. — О нас с тобой и о том, как мы живём. Джордж моргнул. Морщинка на лбу стала чуть заметнее. — Я не понимаю. Объясни конкретнее, что ты имеешь в виду? — Ты всё решаешь за меня, — сказал Макс. — Абсолютно всё. Расписание, письма, встречи, что я ем на завтрак, когда я ложусь спать, с кем я разговариваю. Ты отвечаешь на мои имейлы без моего ведома, составляешь мои планы на неделю, даже выбираешь мне одежду для интервью. Я не могу вспомнить, когда в последний раз сам решал, что надеть. Джордж склонил голову набок. Он не выглядел ни удивлённым, ни обиженным. Скорее заинтересованным, как учёный, который наблюдает за неожиданным поведением лабораторного образца. — Ты никогда не жаловался на это раньше, — заметил он. — Ни разу. Ты сам говорил, что ненавидишь бумажную работу и все эти организационные вопросы и называл их пустой тратой времени. Я просто взял это на себя, чтобы тебе было легче. — Я знаю, зачем ты это делаешь, но теперь я хочу... Макс запнулся. Слова, которые он репетировал в голове последние несколько часов, вдруг показались ему неуклюжими и неправильными, но он всё равно заставил себя произнести их. — Я хочу больше контроля над собственной жизнью, сам решать, куда идти и что делать. Хочу, чтобы ты спрашивал меня, прежде чем делать что-то от моего имени. В комнате повисла тяжёлая тишина. Джордж не двигался. Его лицо оставалось спокойным, как гладкая поверхность замёрзшего озера, но что-то изменилось в глазах. Что-то холодное и острое мелькнуло под поверхностью и исчезло. — Хорошо, — сказал он наконец. — Если ты так хочешь, я буду спрашивать. Я не знал, что тебя это настолько беспокоит. Ты мог сказать раньше, мы бы обсудили. — Я говорю сейчас. — Я тебя услышал. Джордж подошёл к нему и остановился вплотную. Его рука привычно легла на плечо Макса, и большой палец начал поглаживать выступающую ключицу. Это был жест собственника, но сегодня Макс чувствовал его иначе, ведь он не собирался прогибаться. — Я люблю тебя, — сказал Джордж. — И я хочу, чтобы тебе было комфортно. Если тебе нужно больше личного пространства, ты его получишь, но не забывай, что всё, что я делаю, я делаю ради нас обоих. Ради тебя и Кими. — Я не забываю, — ответил Макс. — Вот и хорошо. Значит, мы договорились. Джордж наклонился и поцеловал его мягко, почти нежно, но Макс не закрыл глаза. Он смотрел на Джорджа и думал о том, что этот разговор был слишком лёгким. Слишком простым. Джордж никогда не сдавался так быстро и без боя. Никогда. Ночь накрыла Доху душным одеялом. Кондиционер в номере работал на полную мощность, но воздух всё равно оставался тяжёлым и влажным. Макс лежал в постели и смотрел в потолок. Разговор с Джорджем не принёс облегчения. Наоборот, он оставил после себя странное, горьковатое послевкусие. Как будто Макс выиграл битву, которая не была настоящей. Джордж лежал рядом, на своей половине кровати, и читал книгу в мягкой обложке. Какие-то мемуары генерального директора крупной корпорации, что-то про лидерство и эффективное управление. Он переворачивал страницы медленно, размеренно, и этот тихий шорох бумаги действовал Максу на нервы. Он повернулся на бок и посмотрел на Джорджа. Профиль на фоне лампы был чётким, почти резным. Прямой нос, твёрдый подбородок, длинная шея. Макс знал это лицо лучше, чем своё собственное отражение в зеркале. Знал каждое выражение, каждую гримасу, каждый оттенок улыбки. И всё равно сейчас оно казалось ему совершенно чужим. Ему вдруг захотелось перевернуть ситуацию, но не просто поговорить, а сделать что-то. Доказать самому себе, что он всё ещё может контролировать хоть что-то в этих отношениях и он не просто ведомый, не просто омега, который слепо подчиняется бете. Он Макс Ферстаппен, выигрывал чемпионаты мира и проходил повороты на такой скорости, на какой другие боялись даже думать. И он не будет просто лежать и ждать, пока Джордж снова возьмёт контроль в свои руки. Он сел на кровати, на что Джордж оторвал взгляд от книги. — Не спится? — спросил он. — Нет. Макс взял книгу из его рук и закрыл её, не закладывая страницу. Джордж нахмурился, но ничего не сказал. Он просто наблюдал за Максом с тем самым выражением, которое всегда появлялось, когда ситуация выходила из-под его контроля, и он пытался быстро понять, как вернуть всё обратно. Макс потянулся и положил ладонь на грудь Джорджа. Ткань пижамы была мягкой и тёплой, под ней ровно и спокойно билось сердце. Он провёл рукой вниз, к животу, ощущая, как напрягаются мышцы под его пальцами. Джордж не двигался и не помогал. — Что ты делаешь? — спросил он наконец. — То, что хочу. Макс наклонился и поцеловал его. На этот раз без привычной оглядки. Он целовал требовательно и жёстко, заставляя Джорджа откинуться на подушки. Его руки скользнули под пижамную рубашку, прошлись по груди, по рёбрам, по выступающим косточкам бёдер. Джордж отвечал на поцелуй, но всё ещё был сдержан. Его тело реагировало медленнее обычного, словно он до конца не понимал, куда ведёт эта сцена. Макс расстегнул его пижаму и стянул её с плеч. Он целовал шею Джорджа, ключицы, грудь, спускался ниже, прокладывая дорожку. Его движения были резкими, почти грубыми и чувствовал, как внутри поднимается не только возбуждение, но и злость. Злость на себя, на Джорджа, на всю эту ситуацию. И он превращал злость в действие. Он стянул с Джорджа пижамные штаны вместе с бельём и отбросил их в сторону. Джордж лежал обнажённый, полувозбуждённый, и смотрел на Макса всё с тем же изучающим выражением. Он не сопротивлялся, но и не помогал. Просто ждал, что будет дальше. Макс спустился ниже и взял член Джорджа в рот. Он работал быстро и агрессивно, не так, как обычно. Никакой медленной подготовки или плавного ритма. Он задавал темп сам, и этот темп был жёстким. Джордж втянул воздух сквозь зубы и положил руку на затылок Макса. Пальцы привычно сжали волосы, пытаясь контролировать глубину и скорость, как они делали это всегда. Макс остановился. Он отстранился и поднял голову. — Убери руку. Джордж замер и их взгляды встретились. Впервые за долгое время Макс увидел в глазах Джорджа что-то похожее на замешательство. Он не привык получать приказы. — Что? — переспросил он. — Ты прекрасно слышал. Убери руку, сегодня я веду. Несколько секунд Джордж колебался. Макс видел, как в его голове быстро прокручиваются варианты. Уступить означало признать, что он не всегда главный, но не уступить означало пойти на открытый конфликт. Джордж не любил открытых конфликтов и предпочитал обходные манёвры, тонкую дипломатию, долгосрочную стратегию. Он убрал руку и положил её на простыню. Макс продолжил. Теперь он контролировал всё. Ритм, глубину, продолжительность. Джордж лежал слегка постанывая сквозь сжатые зубы, только мышцы на его животе напрягались и расслаблялись в такт движениям. Он дышал чаще, чем обычно, и на лбу выступила испарина. Макс чувствовал, как член во рту становится твёрже, как набухают вены, как учащается пульс. Он знал, что Джордж уже близко, и нарочно замедлился. — Не останавливайся, — выдохнул Джордж. — Я сам решу, когда остановиться. Он довёл его почти до самой грани, а потом отстранился. Джордж застонал от разочарования и подался бёдрами вверх, ища потерянный контакт. Макс смотрел на него сверху вниз. Влажные губы, раскрасневшееся лицо, расширенные зрачки. Джордж Расселл, который всегда выглядел собранным и безупречным, сейчас был растрёпанным и уязвимым. И впервые за четыре года Макс чувствовал себя выше него. — Теперь ты, — сказал он. — Что я? — Теперь ты делаешь мне. Так же. Джордж приподнялся на локтях. Его взгляд прояснился, и в нём мелькнуло что-то похожее на сопротивление. — Я не... — Ты делал это раньше, — перебил его Макс. — Много раз и сейчас ты сделаешь это, потому что я прошу. — Ты не просишь. Макс наклонился ближе и приблизил лицо к лицу Джорджа. Их носы почти соприкасались. — Да, в чём проблема? Тебе не нравится быть в моей позиции? Джордж сжал челюсти так, что заходили желваки. В его глазах горел холодный огонь, который Макс раньше принимал за уверенность, а теперь ясно видел как угрозу. Несколько секунд они смотрели друг на друга в молчаливом противостоянии, потом Джордж опустил взгляд и кивнул. — Хорошо, ложись. Макс лёг на спину. Его член был твёрдым и влажным, возбуждение пульсировало внизу живота. Джордж встал на колени между его разведённых ног и наклонился. Его губы коснулись головки, и Макс выдохнул сквозь зубы. Джордж работал медленно и методично, как делал абсолютно всё в своей жизни. Его язык обводил головку по кругу, опускался по стволу, возвращался обратно. Губы смыкались плотно, создавая вакуум. Он знал тело Макса так же хорошо, как своё собственное, и использовал это знание сейчас, но без обычного контроля. Он просто делал, что велели, и в этом отсутствии инициативы было что-то почти оскорбительное. Макс запустил пальцы в его волосы и направил движение. Джордж позволил. Он брал глубже, когда Макс надавливал, и отстранялся, когда Макс тянул назад. Ритм был рваным, неидеальным, совсем не таким, как тот, что Джордж обычно задавал сам, но Максу было всё равно. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, и сосредоточился только на этом. Он кончил с громким стоном, и Джордж сглотнул, не отстраняясь. Потом поднял голову и вытер губы тыльной стороной ладони. Его лицо ничего не выражало. Макс лежал и восстанавливал дыхание. Пот катился по вискам, сердце колотилось о рёбра. Он смотрел на Джорджа и ждал хоть какой-то реакции. Нежности, возможно или признания. Или хотя бы намёка на то, что этот момент что-то изменил в их расстановке сил. Но Джордж просто встал с кровати и пошёл в ванную. Макс услышал, как течёт вода, как он чистит зубы и полощет рот. Всё делалось методично, тщательно, как всегда. Когда Джордж вернулся, он был одет в свежую пижаму. Его лицо снова было спокойным, и только холод в глазах выдавал истинные чувства. — Это было интересно, — сказал он, садясь на край кровати. — Я хотел... — начал Макс. — Я знаю, чего ты хотел, тебе хотелось почувствовать себя главным. Поздравляю. Ты добился своего. Как ощущения? Макс сел на кровати и его тело всё ещё было расслабленным после оргазма, но внутри росло другое напряжение. Он слышал сарказм в голосе Джорджа, и этот сарказм задевал сильнее, чем любые прямые обвинения. — Я не пытался тебя унизить, — сказал он. — Разве? Ты приказал мне встать на колени, отсосать тебе и проглотить. Всё это сразу после того, как зачитал мне лекцию о том, что я слишком тебя контролирую. Как ты думаешь, как это выглядит со стороны? — Я просто хотел... — Равноправия? — перебил его Джордж. — Нет, Макс, ты хотел мести. Ты хотел поставить меня на место и ты это сделал. Я на коленях обслужил тебя, как ты обслуживал меня сотни раз до этого. Ты почувствовал разницу? Макс молчал, он не знал, что ответить. Потому что Джордж был абсолютно прав. Это была не попытка выровнять баланс, а демонстрация силы. И она не принесла ему ни капли удовлетворения. — Ты думаешь, что я контролирую тебя, — продолжил Джордж, и его голос стал заметно жёстче. — Но ты даже не замечаешь, как сам контролируешь меня. Ты думаешь, мне нравится отвечать на твои бесконечные письма? Планировать твои дни до минуты? Решать все бытовые вопросы, пока ты носишься по трассе и играешь в короля? Я делаю это, потому что кто-то должен это делать. Потому что если я не буду, наша жизнь превратится в хаос за одну неделю. И наш сын останется без стабильности. — Не надо приплетать сюда Кими, — сказал Макс. — Кими здесь при чём всегда! Абсолютно всё, что я делаю, я делаю ради него! Ради того, чтобы у него был дом и нормальная семья, а не два гонщика, которые видят его раз в пару месяцев между перелётами и спонсорскими мероприятиями! Макс встал с кровати. Его трясло. От злости, от обиды, от осознания того, что каждое слово Джорджа попадало в самую цель. Он не знал, как спорить с этим и как объяснить, что проблема не в том, что Джордж делает, а в том, как он это делает. Что контроль может быть заботой, а может быть оружием. И что он сам уже давно не разбирал, где проходит граница. — Я устал от этого разговора, — сказал он. — Я тоже, но ты его начал, не я. Макс схватил с кресла свои джинсы и футболку и начал быстро одеваться. Джордж смотрел на него, и его лицо снова было безупречно спокойным. Только пальцы, судорожно сжимающие край матраса, выдавали напряжение. — Ты куда собрался? — Проветриться. — Сейчас час ночи. У нас завтра брифинг в восемь утра. — Я в курсе. Макс вышел в коридор и захлопнул дверь. Эхо от удара разнеслось по пустому этажу и затихло. Он стоял босиком на ковровой дорожке отеля и только теперь понял, что забыл обувь. Возвращаться не хотелось. Он спустился на лифте в лобби, прошёл мимо сонного портье и вышел на улицу. Ночная Доха была душной и влажной. Воздух пах морем и выхлопными газами, где-то вдалеке гудели машины. Макс сел на скамейку у бассейна и уставился на воду. Сейчас, сидя в темноте, босиком, в мятой футболке, он чувствовал себя меньше, чем когда-либо. Не потому что проиграл этот дурацкий спор, нет… Макс наконец понял: он даже не знает, кто он такой без Джорджа. Каждый его день был расписан по минутам, решение принято кем-то другим, каждое слово взвешено и одобрено. Он был идеальным проектом, идеальным гонщиком, идеальным партнёром. Но где в этой идеальности был настоящий Макс Ферстаппен? Тот самый, который в картинге шёл на обгон по внешней траектории в проливной дождь, когда все остальные жались к внутренней. Тот самый, который орал на инженеров и швырял шлем о стену после поражений. И тот что однажды сказал журналисту в прямом эфире: «Я здесь не для того, чтобы всем нравиться. Я здесь, чтобы побеждать». Где он был теперь?