Тёплый ветер перемен

Парк за школой весной превращался в отдельное государство. Там было всё: скамейки с облупившейся краской, фонтан, который включали только на майские праздники, и бесконечное поле одуванчиков. Одуванчики уже отцвели наполовину, превратившись в пушистые шары, и стоило дунуть — сотни парашютиков улетали в небо. Нелли сидела на скамейке с эскимо в шоколадной глазури и наблюдала, как Сена с диким энтузиазмом пыталась сдуть все одуванчики в радиусе километра. — Ты представляешь, сколько желаний можно загадать? — на выдохе сказала Сена. — На каждый парашютик — одно! — Если бы желания сбывались от количества сдутых одуванчиков, я бы уже была президентом галактики, — спокойно ответила Нелли, слизывая капельку мороженого с палочки. — Вечно ты всё портишь своим цинизмом. — Это не цинизм. Это реализм. Сена плюхнулась рядом, отряхивая джинсы от зелёной пыльцы. Она никогда не обижалась на Нелли всерьёз. Да и невозможно было обидеться на человека, который в прошлом месяце, когда у Сены разболелся живот перед контрольной, молча пододвинул свой бутерброд и сказал: «Ешь. Дура. Нечего тут геройствовать». Никакого «ой, бедненькая», никаких объятий. Просто бутерброд. И это почему-то помогло больше, чем вся жалость мира. — Слушай, — Сена вдруг понизила голос. — А что с Даней? Видела его лицо после уроков? Нелли даже не пришлось напрягать память. Он стоял у окна на втором этаже и смотрел куда-то сквозь стекло. Лепестки вишни налипли на раму, а он не шевелился. Мирон подошёл, что-то спросил, Даня покачал головой. И улыбка у него была такая — кривая, ненастоящая. — Лика, — коротко сказала Нелли. — Скорее всего, они ссорятся. — Откуда ты знаешь? — У меня есть глаза и уши. И мозг между ними. Сена хотела возразить, но в этот момент из-за поворота показались Алина и Дана. Алина несла огромный букет полевых цветов — видимо, сорвала на клумбе у тёти Зины, за что им всем прилетит. Дана шла сзади и, кажется, спорила сама с собой. — Он опять на меня смотрел! — выпалила Алина, приблизившись. — На биологии. Сидел через ряд, но я чувствовала. — Кто? — не поняла Сена. — Даня! Кто же ещё? — Алина закатила глаза. — Я серьёзно. Он на меня смотрел целых десять секунд. Мирон его толкнул локтем, тогда он отвернулся. — На меня тоже смотрел, — мрачно добавила Дана. — Но я думаю, это потому, что я зевнула. У меня аллергия на пыльцу, между прочим. А не потому, что я ему интересна. — Никто и не говорит, что ты ему интересна, — хмыкнула Сена, и тут же получила от Даны испепеляющий взгляд. Нелли молчала. Она видела, куда на самом деле смотрел Даня на биологии. Не на Алину, не на Дану. Он смотрел в окно. На тот самый тополь за забором. Просто Алина сидела как раз на линии взгляда. Ничего личного. — Девочки, — Нелли встала и отряхнула пальто. — Давайте смотреть правде в глаза. Даня встречается с семнадцатилетней девицей из другой школы. Он даже не знает, как большинство из нас зовут. Мы для него — просто фоновый шум. — Жестко, — только и сказала Алина. — Честно, — поправила Нелли. — И если вам от этого обидно — займитесь чем-нибудь полезным. Например, подготовкой к Екатерине Николаевне. Она обещала внезапную проверочную. Эффект был магическим. Алина схватилась за сердце, Сена застонала, а Дана побледнела. Екатерина Николаевна — учительница русского — была женщиной непредсказуемой. В прошлый раз она «внезапно» зачитала стихотворение собственного сочинения про осень и поставила двойки тем, кто не плакал. Задание переписать отзыв на стих на три страницы. — Ты уверена? — с надеждой спросила Сена. — Абсолютно. Валентина Филипповна трепалась в учительской. — Откуда ты вообще всё знаешь? — восхитилась Алина. Нелли пожала плечами. Она не сказала, что задержалась после уроков, чтобы помочь Леониду Аркадьевичу расставить стулья в актовом зале — и случайно услышала разговор учителей. Не сказала, что Валентина Филипповна (та самая, которую боялись даже девятиклассники) на самом деле пьёт чай с мятой и коллекционирует смешные наклейки с котами. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. — Просто наблюдаю, — ответила Нелли. — И вы учитесь. --- На следующий день в школе пахло хлоркой и почему-то жареной картошкой — в столовой экспериментировали с меню. На втором этаже, прямо напротив кабинета литературы, висело объявление: «Конкурс весенних хокку. Принимаются работы от 5 до 11 класса. Победитель получит сертификат в книжный». — О, — Сена ткнула пальцем в бумажку. — А давай напишем? — Тебе слабо даётся даже проза, — сказала Дана. — А тебе? Ты рифмуешь «кровь» и «любовь» в каждой записке. Я видела! — Это был дневник! И ты рылась в моём дневнике?! Алина уже смеялась, не разбирая слов. Её смех заливал коридор, и даже проходивший мимо Леонид Аркадьевич — молодой учитель истории, вечно в свитере с оленями и с загадочной улыбкой — обернулся. — Что за веселье? — спросил он, поправляя очки. — Надеюсь, вы не мой кабинет разгромили? — Нет, Леонид Аркадьевич, — ответила за всех Нелли. — Мы культурно обогащаемся. Изучаем японскую поэзию. — Похвально. Только смотрите, Александра Евгеньевна (учительница ИЗО и МХК, строгая дама с идеальным маникюром) попросила передать, что завтра приносим краски. Будешь рисовать сакуру. — Я умею рисовать только палки, — честно призналась Сена. — Палки — это основа минимализма, — серьёзно ответил Леонид Аркадьевич и ушёл в сторону учительской, оставив после себя запах кофе и свежего печенья. В столовой, куда они спустились на большой перемене, было шумно. Семиклассники оккупировали дальние столы и громко обсуждали, кто кому поставил подножку на физре. Девятиклассники держались особняком — в углу, у окна, где сквозь неплотно закрытые рамы залетали лепестки. Даня сидел один. Мирона не было видно. Перед ним стоял стакан с компотом, остывшая котлета и телефон, экран которого он разглядывал так, будто пытался прожечь дыру взглядом. — Смотрите, — шепнула Алина. — Он один. — Плохо выглядит, — добавила Дана, и в её голосе промелькнуло что-то похожее на сочувствие, что было странно для вечно обиженной Даны. Нелли молча встала, взяла поднос и подошла к столу девятиклассников. Сена попыталась её перехватить, но опоздала. — Занято? — спросила Нелли, кивая на стул напротив Дани. Он поднял глаза. Тёмные круги, потерянный взгляд. Даже ямочка на подбородке казалась не нахальной, а грустной. — Нет, — сказал он хрипло. — Садись. Нелли села. Она не спрашивала «как дела», не лезла с утешениями. Вместо этого она достала из кармана пачку овсяного печенья (которое пекла сама, но в этом не призналась бы и под пыткой) и положила перед ним. — У тебя котлета несъедобная. Столовая сегодня пересолила. Ешь это. Даня посмотрел на печенье, потом на неё. И вдруг усмехнулся. Первая настоящая эмоция за день. — Ты всегда такая… заботливая? — Нет. Я всегда такая надоедливая. Просто иногда маскирую это под печенье. Он взял одно, надкусил. И кивнул. — Спасибо. Она встала, забрала свой поднос и пошла обратно к подругам, которые смотрели на неё круглыми глазами. — Ты… ты села с ДАНЕЙ? — прошептала Сена. — И дала ему печенье, — добавила Алина. — И даже не покраснела, — закончила Дана с ноткой восхищения. — Потому что не в чем краснеть, — ответила Нелли, садясь на своё место. — У человека, судя по всему, случилось что-то плохое. А печенье — это не признание в любви. Это просто так... Она отвернулась к окну, чтобы никто не увидел лёгкий румянец, который всё же проступил на щеках. За окном продолжала лететь сакура. Теплый ветер гнал облака пыльцы, лепестков и одуванчиков. И где-то в этом хаосе каждой из них предстояло найти что-то своё. А Даня так и сидел с печеньем в руке, провожая Нелли взглядом. И думал о том, что Лика написала сегодня утром: «Я встретила другого. Извини». Он просто сидел и жевал овсяное печенье от странной восьмиклассницы, которая даже не спросила, что у него случилось. Может, и к лучшему. Конец второй главы.