Глава 1
17 мая 2026 г., 22:34
Мальчик со светлыми волосами, аккуратно перевязанными чёрной шёлковой лентой, вбежал в старый, пропахший плесенью сарай. Там, лёжа на мягком прошлогоднем сене, которое вскоре будут использовать как подстилку для лошадей, дремала маленькая фигурка, телосложением напоминающая двенадцатилетнего ребенка. Однако ему было уже шестнадцать, он имел какой-никакой статус и целый список диагнозов, который обновлял каждый месяц врач со странной фамилией.
— Артюр, ты уснул? — мальчик подошёл к сену и сел прямо на него, не боясь испачкать дорогой костюм. — Я опоздал всего на десять минут.
— На семнадцать. И за десять минут до оговоренного времени пришёл я, — спящий медленно повернулся на спину, его волосы расплелись и теперь из чёрных кудрей торчала солома. — Получается почти полчаса.
— У меня была конная прогулка, я не виноват, — он лёг рядом, когда Рембо немного подвинулся, освобождая место. — Пьер захотел сделать лишний круг.
Артюр приподнялся на локтях. Выглядел он не лучшим образом: волосы растрепались после сна, под глазами была синева, а само лицо казалось восковым из-за болезненной бледности.
— Поль, тут так холодно, — выдохнул он, и Верлен прекрасно знал, что это не жалоба.
— Тебе везде и всегда холодно, — пробормотал мальчик, но тут же приподнялся, стянул с себя пиджак и накинул его на плечи друга. — Может, пойдём на солнце погреться?
— Увидят, — Рембо получше завернулся в пиджак, спрятав руки подмышками, и сел полноценно.
Поль хмыкнул и протянул руку, чтобы вытащить соломинку из волос Артюра. Тот не дёрнулся даже когда почувствовал боль — Верлен потянул слишком сильно и зацепил прядь. В последнее время он вообще редко отстранялся от прикосновений, и это безразличие к чужой близости было для него странно, но не могло не радовать Поля, хотя и вызывало тревогу.
— У тебя опять кровь? — спросил Верлен тише, глядя на едва заметное бурое пятнышко на манжете рубашки Рембо.
— Носом пошла. Ничего страшного, уже всё хорошо.
Поль сочувственно улыбнулся краешком губ, хотя знал, что лучше не надо было. Артюр ненавидел, когда над ним смеялись, даже по-доброму, даже из жалости. Особенно из жалости, ведь сам себя он не жалел. Но в этот раз он промолчал.
Снаружи послышался голос Пьера. Он видел, что его младший брат убежал в эту сторону, но не знал, куда конкретно.
— Они тебя потеряли, — сказал Рембо, закрывая глаза.
— Я никуда не пойду, только же пришёл.
— Ты не должен лежать на сене рядом с доходягой, который не может пробежать двадцать метров без отдышки.
— Не говори так о себе, — Верлен отвернулся к деревянной стене, глядя в щель, через которую пробивался дневной свет. — Мне это неприятно.
— Извини.
Поль ничего не ответил, лишь придвинулся ближе и положил подбородок на макушку Артюра, чувствуя, как шею колет солома. Он пах йодом, которым круглосуточно отпаивал его врач.
— Тебе не обязательно всё время меня жалеть, — тихо сказал мальчик. — Я не сломанная игрушка.
— А я и не жалею, — соврал Верлен. Потому что жалел. Каждый день, каждый раз, когда видел, как Рембо дрожит при малейшем ветерке, хватает ртом воздух спустя полчаса неспешной прогулки или когда замечал еще более тёмную синеву под его глазами. — Тем более игрушки.
Артюр усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой, и быстро погасла.
Голос Пьера послышался ближе. Дверь сарая скрипнула от ветра. Поль замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, но он не отпустил Рембо. Наоборот, прижал его чуть крепче.
— Если он нас найдёт, — прошептал Артюр, — скажешь, что это я тебя затащил.
— Не скажу.
— Поль, не спорь.
— Не скажу, — повторил он твёрже, в голосе прорезалась знакомая нотка: таким же тоном месье Верлен отдавал приказы слугам. — Хватит решать за меня, что мне делать.
Снаружи послышалось разочарованное «Поль, ну ты где?», звук шагов отдалялся от старого сарая.
— У тебя руки холодные, — сказал Артюр после долгого молчания.
— У тебя ещё холоднее, — Верлен осторожно взял его за запястье, притянул руку к себе и сжал в своих пальцах. Руки Рембо были почти белыми, с заусенцами, которые он постоянно откусывал, из-за чего ногти были в маленьких капельках запёкшейся крови.
— Скоро приедет твой новый учитель, — Артюр не отнял руки, открыл глаза и поднял голову, глядя куда-то в потолок, разглядывая паутину.
— Я всё равно буду приходить.
— Не сможешь. У тебя уроки будут.
— Сбегу.
На несколько минут они замолчали. Где-то далеко ржали лошади, кто-то звал прислугу, ветерок шелестел листьями.
— Я уверен, что ты настоящий, — сказал он едва слышно. — Но иногда мне кажется, что я тебя выдумал.
— Выдумать такого красивого? — Поль улыбнулся, надеясь разрядить тяжесть, повисшую между ними. Но Артюр не улыбнулся в ответ. Только чуть заметно покачал головой.
— Такого терпеливого, — поправил он.
Верлен почувствовал, как что-то кольнуло под рёбрами. Он провёл большим пальцем по костяшкам Рембо, грея каждую косточку.
— Тогда считай, что тебе повезло. А если я твоя фантазия, то ты станешь великим писателем. Когда снова возьмёшься за перо.
— Считаю, — тихо ответил Артюр и снова закрыл глаза. Вариант с фантазией причинял физическую боль. Почти такую же, как мысль о том, что однажды Поль не придёт.
Верлен лёг поближе, прижался щекой к чужому плечу, чувствуя неприятную шершавость соломы на голых участках кожи. Пахло йодом, сеном и какой-то горьковатой травой. Наверное, ещё какими-то лекарствами.
***
Мори Огай, поправив на переносице тонкую оправу очков, отложил книгу про медицину и взглянул на напольные часы. Под стеклом мерно-успокаивающе покачивался маятник. Рембо опаздывал. Это было странно —обычно мальчик появлялся с точностью, присущей всем французским школьникам, которых с детства приучали к вежливости и пунктуальности. — Идёт! — раздался звонкий голос Чуи. Мальчик стоял на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и следил глазами за дорожкой. — Спускайся, — негромко сказал Мори, поднимаясь и на всякий случай вытягивая руку, готовый подхватить сына. — Упадешь же. Чуя спрыгнул, мелькнув кудряшками рыжих волос на периферии отцовского взгляда, и исчез в тёмном коридоре. Огай улыбнулся уголками губ: сын всё больше походил на свою мать. Порывистостью, огненно-детской непоседливостью, и тем, как он тянулся к тем, кто казался слабее, желая хоть как-то помочь. Дверь открылась с тихим скрипом. Артюр стоял на пороге. Дрожащий от холода, с соломой, застрявшей в спутанных чёрных кудрях. Один тонкий колосок зацепился за воротник рубашки там, где ткань прилегала к шее, но он почему-то его не чувствовал. — Bonjour, Monsieur, — выдохнул мальчик с лёгким поклоном. — Bonsoir, — поправил его Мори, протягивая руку в белой замшевой перчатке, чтобы достать колосок из волос Рембо. — Где так долго пропадали? — Мы с месье Верленом гуляли. Я оступился и упал в кормушку для лошадей, — мальчик говорил быстро, словно торопясь отделаться от объяснений, и виновато улыбался, хотя в глазах не было ни капли раскаянья во лжи. — А потом его позвали на занятия. Мори задержал пальцы у виска мальчика на мгновение дольше. Рембо из-за заторможенности сознания, вызванной болезнью, всегда требовалось какое-то время, чтобы обдумать свои слова. Но сейчас его ответ звучал так, будто он его повторял про себя несколько минут подряд и где-то записал, чтобы точно не забыть. Потом врач обратил внимание, что волосы и одежда только в соломе, но не в грязи. Значит, упал он не в грязную кормушку, а там, где лошадей не было и быть не должно. Тогда стало ещё очевиднее, что Артюр бесстыдно лжёт. Но Огай лишь кивнул, сохраняя на лице спокойное, почти отстранённое выражение, и убрал с его плеча белую ниточку. Такого же цвета, как пиджак Верлена, который недавно был накинут на плечи Рембо. А после спрятал эту ниточку в карман, делая вид, что она ничего не значит.***
Когда Артюр, переодетый в свежую рубашку, сидел на кровати, укутанный в два шерстяных одеяла, Мори взял со стола чашку со светло-коричневым раствором. Рембо уже даже не протестовал. Привык за несколько лет — хотя, по его ощущениям, за всю жизнь — к таким методам лечения. Лучше, чем умереть в мучениях. По крайней мере, так он убеждал себя каждый раз, когда чувствовал отвратительный вкус йода. — Вы же принимали лекарство вчера перед сном? — сухо спросил врач тоном без капли жалости. — Ты уже взрослый мальчик, знаешь, что это необходимо. — Да, конечно. Как я могу вас ослушаться? — мальчик беззлобно закатил глаза. — Даже если вы не следите и это ужасная гадость. — Лекарства не обязаны быть вкусными, — ответил Огай, но в голосе проскользнула крошечная, едва уловимая нота не то жалости, не то усталости от собственного бессилия. Заболеванию Артюра ещё не дали названия, но и он, и Мори знали, что от него же страдала мать мальчика — женщина с прекрасными глазами, большим кошельком и телом, которое предавало её день за днём. А дети, как известно, не всегда берут от родителей самое лучшее. Рембо повезло унаследовать красивую внешность: ясные зелёные глаза, тёмные мягкие кудри, которые любил заплетать маленький Чуя. Но здоровье его сильно подвело. В дверях бесшумно появился Чуя. Он уже успел прогуляться по дому, чтобы не мешать отцу работать, и теперь стоял, заложив руки за спину, глядя на Артюра. — Пап, всё же хорошо? — спросил мальчик у отца, не отводя глаз от Рембо, который даже под двумя одеялами продолжал заметно дрожать. — Да, — ответил Мори, заканчивая смешивать лекарство. — Иди отдыхать, милый. На ужине увидитесь. Чуя кивнул, но не ушёл сразу. Сделал шаг к кровати, положил на край одеяла маленькую ладонь, поправил сползший уголок, и только потом вышел, бесшумно притворив за собой дверь. Врач подал Артюру стакан с раствором йода и этилового спирта. Мальчик обхватил стакан обеими руками, поднёс к губам, на секунду зажмурился и выпил всё одним долгим глотком. — Понимаете, — начал он, когда во рту наконец-то прошёл неприятный горький привкус, — я готов терпеть вкус. Но это же бессмысленно, да? Мы просто оттягиваем неизбежное. — Это «неизбежное» можно оттягивать долго, — спокойно ответил Мори. — Но только если вы не будете падать в стога с сеном и перемерзать. Вам не пять лет, чтобы так рисковать здоровьем ради сомнительных приключений. — А если я умру сегодня ночью? — вопрос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём не было страха. — Не умрёшь, — твёрдо сказал Огай, надевая очки и снова берясь за книгу. — Потому что я твой врач. И ответственный человек, которому ваш отец доверил самое ценное — свою жену и сына. Рембо хотел что-то возразить, даже открыл рот, чтобы набрать воздух для долгих споров, но вместо этого улыбнулся. Мори этого не увидел: он уже был больше заинтересован чтением, чуть склонив голову набок. А может, сделал вид, чтобы не улыбнуться самому и не показать этому хрупкому мальчику, как сильно чужая обречённость может царапать душу даже закалённого страшными ранами и смертями врача. Артюр отвернулся к окну и лёг на подушку, подтянув одеяло к самому подбородку. На улице заморосил мелкий дождь. Капли ползли по стеклу, искажая очертания сада, превращая мир в размытое пятно. Он смотрел на этот дождь и думал о том, что Поль, наверное, сейчас сидит за огромным столом и что-то пишет своим каллиграфическим почерком. Или не спит — тоже смотрит в окно и слушает, как шуршит за окном ветер. И думает о нём. — Готовьтесь к ужину, — когда мальчик уже почти уснул, Мори громко захлопнул книгу. Рембо вздрогнул от хлопка. Артюр не знал, зачем он сидит тут каждый раз, но присутствие Огая действительно помогало расслабиться. Всего за несколько минут оно убаюкивало, и часто это было единственное время за день, когда он чувствовал себя почти спокойно. — Ещё пару минут можно? — прошептал мальчик, не открывая глаза. — Лучше не рисковать. Вы же знаете, вашего опоздания никто не одобрит, — Мори бесшумно поднялся. Иногда Рембо пугало, как тихо он умеет перемещаться. — Не хочу есть, — Артюр всё же открыл глаза. — Тошнит. — Как будто вы не привыкли, — Огай поправил воротник своей рубашки, даже не взглянув в зеркало, чтобы удостовериться, что он сделал всё идеально. И так это знал. — Но не советую обращать на своё недомогание лишнее внимание. Надеюсь увидеть вас за столом. — Он всё равно привык меня таким видеть, — Рембо не уточнил, кто «он», и так было понятно. — Вы говорили, что вам становится лучше. Поэтому сегодня вы должны показать, что лечение работает. Он ждёт прогресса. Не огорчайте его. Артюр посмотрел на свои бледные руки. Ему действительно становилось легче. Но когда рядом был Верлен, говорил «всё будет хорошо» и гладил по волосам. А не чашка с лекарством, после которой хотелось лечь и перестать существовать. Мори он этого не уточнял — видел, как врач улыбается хоть какому-то прогрессу, и не хотел его расстраивать. Иногда правда не так важна. — Вы будете за столом? — спросил Рембо тихо, уже зная ответ. Мори всегда был там, став за несколько лет почти членом семьи. — Разумеется, — врач сунул подмышку книгу и направился к двери, задержался на пороге на секунду. — И умойтесь холодной водой. У вас глаза красные. Мальчик медленно спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись прохладного пола, и по телу снова пробежала волна холода. Он посидел так мгновение, собираясь с силами. Впереди был ужин. А после ужина — новый сложный день. И так каждый раз, пока не станет легче воспринимать происходящее вокруг. Или пока не перестанет иметь значение.***
Рембо зашёл в столовую, когда за столом уже сидели и Мори с Чуей, и его отец во главе стола. Это был мужчина тридцати восьми лет, с военной выправкой, которая не исчезает даже в кругу семьи. На его лице с выделяющимися скулами, обрамленном бакенбардами с ранней сединой, Артюр уже давно не видел хоть какой-то радости. Мужчина поднял на сына серые, вечно уставшие, до боли безразличные глаза. Глядя на него, трудно было представить, что когда-то этот человек был полностью доволен жизнью и радовался рождению ребенка. Теперь же между ними стояла невидимая стена, которая скорее всего никогда не пропадёт. По крайней мере, Рембо в это не верил. Взгляд Артюра упал на место, где обычно сидела мадам Рембо. Стул был пуст, аккуратно придвинут к столу, но без тарелки, без прибора, без салфетки. Она не будет есть? — А... — Где твое уважение? — прервал вопрос месье Рембо. Мальчик плотно сжал губы, потупил взгляд и совершил два поклона. Сначала отцу — глубоко наклоняет корпус вперёд с прямой спиной, задерживаясь в этом положении на мгновение, голову не опускает полностью, но взгляд направлен в угол стола — ни в коем случае не на отца. — Monsieur, je vous présente mes respects Потом обернулся к Мори, встретился с его более добрыми глазами и тоже поклонился, уже не так низко, но все равно уважительно. — Monsieur, je vous salue Чуя встал, поклонился Артюру, повторил за ним «Monsieur, je vous salue» и сел обратно, получив кивок от Рембо. Хоть в такие редкие моменты он мог насладиться своим положением, пусть даже за счёт возраста Чуи. Только после этого месье Рембо едва заметно кивнул на свободное место, позволяя Артюру сесть. Тот молча занял свой стул, опустившись на него с прямой, почти деревянной спиной. Перед ним сразу же поставили тарелку с едой. После третьего глотка супа Рембо понял, что совершил ошибку, не притворившись умирающим и не оставшись в своей комнате. Суп был бы наслаждением для кого угодно, но только не для него. Он чувствовал, как с каждым глотком внутри разливается не тепло, а странная, уже знакомая тяжесть. Он тихо, стараясь не звякнуть, чтобы не привлечь внимания, отставил ложку. — Не нравится? — голос отца прозвучал без всякого интереса, скорее с ноткой усталого «Опять?», которую Артюр выучился распознавать ещё в детстве, когда здоровье начало подводить. — Вкусно, месье. — он поднял взгляд ровно настолько, чтобы ответить, и снова опустил его в тарелку. Рембо заставил себя съесть ещё немного. Просто чтобы не нарваться на более грубые комментарии, а закончить этот день как обычно — тишиной. Каждый глоток требовал от него усилий, которых он не мог объяснить. Просто становилось трудно держать спину прямой. Просто мир вокруг начинал казаться ненастоящим, слишком ярким и громким. — Артюр, — Отец не повышал голоса. При Мори никогда. Но в столовой вдруг стало ощутимо тише — так тихо, что стало слышно, как в соседней комнате шуршит прислуга. — Я ем. Он отрезал маленький кусочек утки. Поднёс ко рту. Прожевал. Желудок не болел. Он просто… засыпал. Вместе с остальным телом. Артюр чувствовал, как энергия, которую должна была дать еда, уходит куда-то не туда. Или не приходит вовсе. Он съел половину. Отставил тарелку. Не потому, что не нравилось, просто жевать стало невыносимо трудно. Челюсти слушались плохо, как будто после долгого тяжёлого сна. Взгляд сам собой тянулся к пустому стулу матери. — Мадам Рембо сегодня очень устала, — сухо сказал отец, заметив его взгляд. В его голосе не было ни беспокойства, ни сочувствия. — У неё мигрень. Надеюсь, у тебя нет оправданий такого же рода. — Нет, месье. Мори едва заметно улыбнулся с другого конца стол. Артюр не мог принять его поддержки, потому что отец смотрел. Всегда смотрел и всегда видел больше, чем хотелось бы. Десерта он почти не помнил. Что-то очень сладкое, шоколадное, с жидкой начинкой, которая растекалась по языку. Каждый кусочек застревал комом где-то в горле, хотя физически проходил нормально. Ложка казалась тяжелее, чем должна быть. Хотелось просто положить голову на стол, закрыть глаза и провалиться в сон, но нельзя, потому что это непочтительно. Потому что это слабость. Потому что отец всё равно заметит и спросит: «Что с тобой опять не так?» и в этом «опять» будет столько презрения, что оно раздавит сильнее болезни. Он доел. Поставил ложку ровно параллельно краю тарелки, как учили в детстве, когда каждое движение за столом должно было несколько раз обдумываться. Выпрямил спину, хотя каждый позвонок просил его согнуться. Несмело поднял глаза на месье Рембо. — Можно мне идти, месье? — Иди. Артюр встал. Поклонился. Три поклона — отцу, Мори, Чуе, который смотрел на него широкими глазами и, если бы не рука Огая у него на плече, точно бы побежал за ним. Коридор встретил приятной тишиной и вечерней прохладой, от которой стало немного легче дышать. Закрыв за собой дверь, он прислонился лбом к стене, чувствуя, как тяжёлый ужин не даёт сил, а забирает последние. И как внутри что-то тихо кричит: «Я же не притворяюсь. Мне правда тяжело. Никто не верит, потому что я слишком хорошо научился улыбаться. Ведь я знаю, что никто не может помочь».
