Бесконечная история

В какой-то момент это стало рутиной. Не в плохом смысле слова — не в смысле «заебало, опять одно и то же», — а в том хорошем, стабильном смысле, которого Стасу не хватало всю жизнь. Он приходил к Виктору раз в неделю. Иногда дважды, если графики позволяли. Обычно в пятницу или субботу — в те вечера, когда обоим не нужно было с утра бежать на службу и можно было позволить себе засидеться допоздна. У него в квартире Вяземского появились свои тапочки. Это случилось как-то само собой, без обсуждения. После третьего или четвертого визита Виктор, открывая дверь, просто сказал: «Я купил тебе тапочки». И поставил перед ним пару черных войлочных тапок без задников. Размер был подходящий — видимо, Виктор прикинул на глаз и не промахнулся. Стас тогда только хмыкнул и сунул ноги внутрь. Тапки оказались мягкими и теплыми, и он почувствовал себя немного по-дурацки, но спорить не стал. Теперь эти тапки стояли в прихожей, рядом с тапками Виктора. Две пары — одна большая, другая чуть меньше. Это было единственным визуальным свидетельством того, что Стас здесь бывает. Ну, еще кружка. Кружка появилась примерно тогда же. В первый раз Виктор налил ему чай в какую-то явно дорогую фарфоровую чашку на блюдце, и Стас чувствовал себя идиотом, держа эту чашку в своих лапищах. На втором визите ему досталась другая чашка, попроще. А на третий Виктор выставил на стол тяжелую керамическую кружку темно-синего цвета, без рисунка, основательную, с толстой ручкой. — Это твоя, — сказал Виктор буднично. — Я заметил, что ты предпочитаешь кружки побольше. — Ты заметил? — Стас тогда удивился. — Ты выпил три чашки чая в прошлый раз. Маленькая посуда — это неудобно. — И ты купил мне кружку. — Да. Пользуйся. Теперь эта кружка ждала его на кухне каждый раз. Виктор никогда не пил из нее сам — она всегда стояла чистая, отдельно от остальных. И каждый раз, когда Стас брал ее в руки, тяжелую и удобную, внутри у него что-то тихо щелкало. Как будто какая-то деталь пазла вставала на место. Сегодня была пятница, а пятница означала, что вечером он поедет к Виктору. Стас понял это где-то в середине дня, когда стоял на плацу и орал на Горохова, который снова перепутал направление при отработке штурмовой схемы. Он орал, вкладывая в голос всю командирскую мощь, но часть сознания спокойно отсчитывала часы до вечера. Тренировка закончится в пять. Душ — пятнадцать минут. Переодеться — еще десять. Доехать до центра — полчаса. Значит, в шесть пятнадцать он уже будет у дверей. И от этой мысли ему было легче орать, разбирать завалы бумаг и терпеть бесконечные вопросы Лехи Кравченко, который, кажется, что-то подозревал, но боялся спросить в лоб. — Командир, ты сегодня какой-то... ну, не дерганый, — заметил Леха, заглядывая в каптерку под конец дня. — Обычно ты к вечеру злой как черт. — Я злой, — машинально ответил Стас, не отрываясь от заполнения ведомости. — Не, не злой. У тебя лицо другое. Как у кота, который знает, что вечером дадут сметану. — Иди на хрен, Кравченко. Стас метнул в него скомканной бумажкой, но Леха уже скрылся за дверью. А Стас остался сидеть и думать, что Леха, при всем своем идиотизме, иногда бывает до отвращения проницательным. К шести пятнадцати он действительно стоял у дверей пентхауса. Дверь открылась раньше, чем он успел нажать на звонок — Виктору, видимо, успела доложить охрана снизу. — Привет, — сказал Виктор. Он был в домашнем — темно-зеленый свитер, мягкие брюки, на ногах такие же войлочные тапки, как у Стаса, только серые. — Заходи. У меня сегодня осетинские пироги. — Ты готовил? — Стас снял берцы и сунул ноги в свои тапки. Те уже немного обмялись и сидели идеально. — Нет, заказывал. Но в хорошем месте, не переживай. Готовить осетинские пироги — это отдельный вид спорта, у меня не хватит времени. — Я даже не знаю, что это такое. — Узнаешь. Это вкусно. Стас прошел в гостиную. На журнальном столике уже стояли две кружки — синяя для него и белая для Виктора. Чай был заварен. Экран телевизора показывал заставку стримингового сервиса. Пахло выпечкой, сыром и пряностями. — Я заказал с мясом, с сыром и с картошкой, — сказал Виктор, появляясь из кухни с большим блюдом. Пироги лежали на нем, круглые, румяные, с глянцевой корочкой. — Они здесь нарезаны на куски. Бери руками, тут приборы не нужны. — Ты разрешаешь мне есть руками? — Стас ухмыльнулся. — В твоем доме? — В моем доме можно все, что не портит паркет. Ешь. Они сели за стол. Стас взял кусок пирога с мясом и откусил. Тесто было тонким, начинка — сочной и пряной. Он застонал. — Блядь, — сказал он с набитым ртом. — Это охрененно. — Я знал, что тебе понравится. Ты вообще любишь простую еду. — А это простая? — По сути — да. Тесто, мясо, лук, специи. Просто хорошо сделанное. — У тебя какое-то чутье. Ты всегда выбираешь то, что мне заходит. — Я наблюдательный, — Виктор пожал плечами. — Ты любишь сытное, мясное, желательно с хлебом. Овощи тоже ешь, но как гарнир. Сладкое не очень. Чай пьешь черный, без сахара. Кофе тоже черный. Я просто запоминаю. Стас отложил пирог и уставился на него. — Ты реально все это запомнил? — А что такого? Ты был у меня несколько раз, я смотрел, что ты ешь. Это не сложно. — Никто никогда не запоминал, что я ем. — Ну, — Виктор чуть улыбнулся, — значит, они были невнимательные. Стас не нашелся что сказать. Он просто взял еще кусок пирога и принялся жевать. Внутри у него разливалось тепло — и от еды, и от осознания, что кто-то действительно обращает внимание на такие мелочи. Не потому что должен. А потому что интересно. После ужина они перешли на диван. Это тоже стало частью ритуала: поесть, убрать со стола (Стас всегда порывался помочь, но Виктор отмахивался и загружал посудомойку сам), заварить свежий чай и перейти в гостиную. Там Виктор обычно включал какой-нибудь фильм, который выбирал заранее, и они садились на просторный, мягкий диван с кучей подушек, которые Стас в первый раз сгреб в сторону, но потом привык. — Что сегодня? — спросил Стас, усаживаясь. — Опять ужасы? — Нет. Сегодня триллер. Про маньяка. — Это то же самое. — Нет, в триллере нет призраков. Только человек. И он не выпрыгивает из шкафа, он ходит и убивает. Это психологически. — Там будет скример? — Возможно, один. В середине. — Ты его уже знаешь. — Я читал отзывы. — И ты мне не скажешь, когда он будет. — Нет. Стас вздохнул. Он знал, что это безнадежно. Он мог спорить, угрожать, требовать компенсацию в виде сумки Луи Виттон (которую Виктор все равно никогда бы не купил, потому что оба понимали, что это шутка). Но в итоге он все равно садился на диван и смотрел то, что выбрал Виктор. Потому что после фильма (каким бы он ни был) всегда следовало то, ради чего Стас, собственно, и приезжал. Обнимашки. Они начались как-то сами собой — с того самого вечера, когда Стас впервые положил голову Виктору на плечо. С тех пор каждый просмотр фильма сопровождался этим странным, но удивительно приятным ритуалом. Где-то к середине фильма Виктор оказывался ближе, его рука ложилась на плечо Стаса, и Стас, больше не колеблясь, приваливался к нему. Иногда они меняли положение — Стас откидывался на спинку, а Виктор приобнимал его одной рукой. Иногда Стас клал голову ему на плечо. Иногда они сидели просто рядом, соприкасаясь плечами, и этого было достаточно. Сегодня, когда фильм начался и на экране замелькали мрачные кадры дождливого города, Стас уже знал, что через полчаса будет сидеть в объятиях Виктора. Он ждал этого. Он не говорил об этом вслух — ему было тридцать четыре, и он был командиром отряда, и признаваться в том, что он любит обниматься, было бы как-то... смешно. Но внутри он честно признавал: это лучшая часть недели. Фильм шел своим чередом. Маньяк ходил по городу, детектив его искал, музыка нагнетала. Стас комментировал вслух, как обычно: — Ну почему они никогда не вызывают подкрепление? Он один идет в заброшенный склад. Один. Зачем. — Чтобы было интереснее, — отвечал Виктор. — Это не интереснее. Это тупость. Я бы за такое на учениях выгнал с полигона. — Ты и так выгоняешь. Ты рассказывал про Горохова. — Горохов — отдельный случай. Тот хотя бы живой. А этот в кино сейчас умрет. — Это триллер. Может, и не умрет. — Умрет. Вот увидишь. Примерно через полчаса Виктор подвинулся ближе. Стас почувствовал это движение, еще до того как его плеча коснулась знакомая теплая ладонь. Он не повернул головы, просто чуть сместился, давая понять, что готов. И через секунду рука Виктора крепко обняла его за плечи и Стас позволил себе расслабиться в этом объятии. Вот оно. То, ради чего он ждал всю неделю. Дело было не просто в том, что его обнимали. Хотя и в этом тоже. Дело было в том, как именно это происходило. Виктор обнимал не нежно, но надежно. Его рука ложилась на плечо Стаса со спокойной уверенностью человека, который знает, что он делает и зачем. Он не гладил, не сюсюкал, не пытался «проявить ласку» в том смысле, в каком это делали бывшие подруги Стаса. Он просто прижимал к себе и это было как вернуться домой после долгой дороги. Стас, со своими габаритами, со своей массой, со своей вечной ролью «большого и сильного», почти никогда не был на принимающей стороне. Он всегда был тем, кто обнимает, защищает и решает проблемы. Женщины ждали от него именно этого — чтобы он взял их в охапку, прижал, сказал «все будет хорошо». И он делал это. И ему это в какой-то степени нравилось. Но он никогда не был тем, кого обнимают, кому говорят: «Все будет хорошо». Потому что с его габаритами и шрамом никому не приходило в голову, что ему это может быть нужно. А Виктору пришло. И он делал это так, будто это было самым естественным делом на свете. Стас прикрыл глаза, не обращая внимания на экран. Ему было тепло и уютно. Рука Виктора лежала у него на плече, а его собственная голова — он только сейчас заметил — уже привычно покоилась на плече Виктора. Он чувствовал, как тот дышит: размеренно, глубоко и спокойно. Слышал его сердцебиение, если прислушивался. Чувствовал запах — чего-то чистого, с легкой ноткой мяты от чая. — Удобно? — тихо спросил Виктор. — Ага, — так же тихо ответил Стас. На экране детектив как раз заходил в какой-то темный подвал, и Стас уже знал, что сейчас будет. Он не ошибся. Музыка резко оборвалась, наступила звенящая тишина, и из темноты с диким криком вылетел маньяк. Звук был такой, что у Стаса подпрыгнуло сердце. Он заорал. И одновременно подпрыгнул на месте. Если бы не рука Виктора, он бы, наверное, опять свалился на пол. Но рука удержала его, прижала обратно, и он остался сидеть, вцепившись в подлокотник и матерясь сквозь зубы. — Блядь! Да сколько можно! Это каждую неделю! Виктор рядом с ним уже смеялся. Хрипловато, негромко, но с нескрываемым удовольствием. Его рука все еще держала Стаса за плечо, и смех этот Стас чувствовал через прикосновение. — Это было предсказуемо, — заметил Виктор, когда немного успокоился. — Я же сказал — в середине. — Ты не сказал, что он так заорет! — А как он должен был заорать? Шепотом? — Хотя бы без этого визга. У меня уши заложило. — Это триллер, Стас. Там должно быть страшно. — Я тебя ненавижу. — Нет, не ненавидишь. Если бы ненавидел, не сидел бы здесь. Стас промолчал. Потому что Виктор был прав. Он не ненавидел. Он сидел здесь, на этом диване, в этих тапках, с этой кружкой, и каждую пятницу ждал момента, когда сможет снова оказаться в этой руке. И скримеры были частью сделки — той самой, на которую он согласился добровольно. — Ладно, — буркнул он. — Давай досматривать. — Досматривай. Уже скоро развязка. Остаток фильма прошел без особых происшествий. Маньяка поймали, детектив выжил, что было удивительно для жанра. Стас к тому времени уже почти успокоился и снова привалился к Виктору, который не убирал руки. Ему было так комфортно, что он почти задремал. Почти. Когда пошли титры, он не шевелился. Ему не хотелось разрушать момент. Виктор тоже не двигался. Экран погас, и в комнате остался только свет от торшера. — Стас, — позвал Виктор негромко. — М? — Ты не спишь? — Нет. Просто... лежу. — Хорошо. Они помолчали. Потом Стас сказал: — Знаешь, я когда-то думал, что хочу просто чистый дом, горячий ужин и чтобы мне не ебали мозг. И обнимашки на диване перед теликом. — И? — И сейчас я это получил. Все по списку. Ну, кроме того, что в моем списке не было ебучих скримеров каждую неделю. Виктор тихо рассмеялся. — Скримеры — это плата за ужин. Ты же знаешь. — Знаю. Я просто думаю... Это странно. Я всю жизнь пытался построить что-то похожее с женщинами. Не получалось. А с тобой получилось само собой. Как так вышло? — Возможно, потому что мы оба знаем, чего хотим, и не играем в игры. Ты не пытаешься быть мачо. Я не пытаюсь быть романтиком. Мы просто... существуем рядом. — «Существуем рядом», — повторил Стас. — Звучит не очень романтично. — А мы разве романтики? — Нет. Мы два старых ворчливых мужика. — Вот именно. Стас усмехнулся и наконец поднял голову с плеча Виктора. Тот убрал руку, но не сразу — как будто нехотя. — Мне пора, наверное, — сказал Стас. — Завтра суббота. Можешь не торопиться. — Я знаю. Но тебе, наверное, тоже отдохнуть надо. — Я отдыхаю с тобой, — сказал Виктор спокойно, как констатировал факт. Стас не нашелся что ответить. Он просто встал, потянулся, чувствуя, как хрустят суставы после долгого сидения в одной позе. Виктор тоже поднялся и проводил его до прихожей. Там Стас снял тапки и поставил их ровно рядом с тапками Виктора. Надел берцы, зашнуровал. Виктор стоял рядом, прислонившись к стене, и смотрел. — В следующий раз, — сказал он, — я приготовлю лазанью. И фильм будет без скримеров. — Врешь. — Не вру. Я нашел одну итальянскую драму. Про повара. Никаких маньяков, только еда. — Ты это уже говорил про «Голос тишины». — Там был сюрреализм. Это другое. — Ладно. Посмотрим. Я все равно приду. — Знаю. Стас выпрямился и посмотрел на Виктора. Тот стоял в своем темно-зеленом свитере, скрестив руки на груди, и улыбался той самой полуулыбкой, которая делала его лицо не холодным, а просто спокойным. Стас хотел сказать что-то вроде «спасибо» или «это лучшее, что со мной было», но слова не шли с языка. Он просто протянул руку. Виктор пожал ее. — Спокойной ночи, Стас. — Спокойной, Виктор. Он вышел в холл и вызвал лифт. Когда двери закрывались, он видел, как Виктор все еще стоит в проеме двери, и в последний момент тот поднял руку в коротком прощальном жесте. По дороге домой Стас думал. Думал о том, что его жизнь разделилась на «до» и «после» не в тот момент, когда они впервые встретились в ресторане. Она разделилась тогда, когда он впервые пришел в эту квартиру и обнаружил, что здесь его ждут. С тапками, с кружкой, с горячим ужином и диваном, на котором можно просто сидеть и молчать. Он никогда не был на принимающей стороне. А теперь каждую неделю его обнимали так, будто он имел на это полное право. И это было, пожалуй, самое большое изменение в его жизни — то, что в пятницу вечером можно было приткнуться к плечу человека, которого боится вся отрасль, и чувствовать себя в полной безопасности. Дома его встретила пустая квартира. Но теперь пустота не казалась такой гнетущей. Потому что он знал: через неделю, максимум две, он снова наденет свои тапки, возьмет свою кружку и сядет на свой угол дивана. И все повторится — ужин, чай, фильм с всратым скримером, объятия. И это была такая простая, такая скучная, такая предсказуемая рутина, что Стас, засыпая, не мог поверить своему счастью. Утром он напишет Виктору. Спросит, как спалось. Скинет какого-нибудь злого кота. Пожалуется на отчеты. И получит в ответ суховатое, но теплое сообщение. И это тоже будет частью рутины.