Бесконечная история

Предложение поступило во вторник утром. Стас сидел в каптерке, разбирал график учений на следующую неделю и прикидывал, как бы так исхитриться, чтобы успеть все и не сдохнуть. Телефон пиликнул. Он глянул на экран. Виктор: «Стас, у меня идея. В субботу в городе открывается "Дом ужасов". Большой, по лицензии известного японского парка. Говорят, очень страшный. Я хочу туда». Стас отложил ручку. Перечитал сообщение. Потом еще раз. Потом набрал ответ: «Нет. Даже не думай. Я после твоих фильмов сплю с включенным светом, а ты меня в живой аттракцион тащишь». «Там актеры. Живые люди. Это совсем другое». «Да, живые люди, которые будут выпрыгивать на меня из углов. Я знаю, как работают эти места. Меня туда не затащишь». Прошла минута. Потом пришло новое сообщение, и Стас, прочитав его, понял, что проиграл еще до начала торга. «Я приготовлю утку по-пекински. Сам. С нуля. С хрустящей корочкой, блинчиками, соусом хойсин и нарезкой. У меня есть рецепт, и я давно хотел попробовать. Если ты согласишься на "Дом ужасов", утка будет в субботу вечером. Если нет — я закажу пиццу, и мы будем смотреть документалку про Рим». Стас уставился в телефон. Утка по-пекински. Собственноручного приготовления. Не ресторанная, не доставка, а та, которую Виктор сделает сам, стоя у плиты, закатав рукава своего дорогущего свитера. Это был запрещенный прием. Это был удар ниже пояса. Он только вчера вечером по видеосвязи жаловался, что сто лет не ел нормальной утки, и Виктор, разумеется, запомнил. «Ты манипулятивный ублюдок, — написал Стас. — Ты знал, что я не смогу отказаться». «Я просто предложил хороший обмен. Ты получаешь утку, я получаю аттракцион. Справедливо». «Справедливо было бы наоборот: я тебя пугаю, ты мне готовишь утку». «Но ты не умеешь пугать. У тебя слишком добрая аура». «Какая, блядь, добрая аура?» «Добрая. Это страшно только на первый взгляд». Стас зарычал и швырнул телефон на стол. Потом поднял. Еще раз перечитал переписку. И набрал: «Во сколько в субботу?» «В четыре. Потом поедем ко мне, я поставлю утку в духовку». «Я тебя ненавижу». «Я знаю. До субботы». В субботу с утра Стас был сам не свой. Он провел короткую тренировку с личным составом (всего час, потому что в выходной он имел право не гонять бойцов до полусмерти), потом вернулся домой и начал готовиться. Мысленно. «Дом ужасов» — это не фильм. В фильме можно зажмуриться. В фильме можно уткнуться в плечо Виктора и переждать. А в живом аттракционе на тебя будут выпрыгивать реальные люди. В темноте. Специально обученные. И им плевать, что ты командир отряда с двадцатью годами службы за спиной. Он оделся попроще — черная футболка, куртка, джинсы. Никакой сковывающей одежды. Если придется бежать, он хотел быть готовым. Потом сел на диван, включил телевизор и просидел так до половины четвертого, гипнотизируя стену. В три тридцать он сел в такси и поехал к парку аттракционов. Виктор ждал его у входа. Выглядел он до отвращения бодро — в легкой куртке поверх свитера, с шарфом, небрежно наброшенным на шею. Никакого беспокойства. Наоборот — в его светлых глазах плескалось предвкушение. — Ты сияешь, — мрачно сказал Стас, подходя. — Как ребенок перед елкой. — Я давно хотел сходить в такое место. Но одному неинтересно, а с тобой — идеально. У тебя такая яркая реакция. — Яркая реакция — это когда я ору и матерюсь? — Именно. Это бесценно. — Ты садист, Вяземский. Клинический. — Возможно. Пойдем, я уже купил билеты. «Дом ужасов» выглядел именно так, как положено выглядеть дому ужасов: трехэтажное здание в викторианском стиле, с облупленной краской, фальшивыми гробами на газоне и вывеской, с которой стекали бутафорские кровавые потеки. Из открытых окон доносились чьи-то крики — то ли запись, то ли реальные посетители. У входа уже толпилась небольшая очередь, человек десять. Стас глянул на здание и почувствовал, как внутри все сжимается. — Три этажа? — спросил он глухо. — Три. И подвал, кажется. Но это не точно. — Подвал. Отлично. Просто замечательно. — Ты можешь держаться за меня, если хочешь. — Я не буду за тебя держаться. Я командир отряда. Я прошел две горячие точки. — Конечно-конечно, — Виктор улыбнулся. — Пойдем. Очередь двигалась быстро — людей запускали группами по пять-шесть человек. К тому моменту, когда подошла их очередь, Стас успел проклясть себя, Виктора, японские парки аттракционов, утку по-пекински и весь мир в придачу. — Готов? — спросил Виктор, когда они шагнули в темный проем входной двери. — Ненавижу тебя, — ответил Стас. И пошел внутрь. Первые несколько минут были терпимыми. Темный коридор, мерцающие лампы, зловещая музыка из скрытых динамиков. Ничего особенного. Стас шел чуть впереди, готовый ко всему. Виктор держался рядом, почти плечом к плечу, и молчал. — Пока не страшно, — сказал Стас вполголоса. — Это потому что они ждут, — так же тихо ответил Виктор. — Кого? — Пока ты расслабишься. Стас сглотнул. И в этот самый момент из-за поворота с диким воплем вылетел актер — в рваном окровавленном халате, с мертвенно-бледным лицом и красными линзами в глазах. Он возник буквально из ниоткуда, и звук, который он издал, был похож на смесь визга и хохота. Стас заорал от всей души. И дернулся назад так резко, что врезался спиной в стену. Актер, довольный произведенным эффектом, скрылся за другой дверью. Из темноты донеслось его хихиканье — уже не игровое, а человеческое, почти сочувствующее. Виктор рядом со Стасом стоял, прижав ладонь ко рту, и плечи его тряслись. — Это первый коридор, — заметил он сквозь смех. — Первый, Стас. — Да пошел ты! — прохрипел Стас, отлепляясь от стены. — Их тут сколько вообще?! — Судя по сайту, около тридцати актеров. Но может, больше. — Тридцать?!! — Пойдем. Не задерживай очередь. Они двинулись дальше. И с каждым шагом Стас проклинал себя за то, что согласился. Потому что актеры в этом месте были профессионалами. Они не просто выпрыгивали — они появлялись отовсюду: из люков в полу, из потайных дверей в стенах, даже с потолка однажды спустилась девушка с распущенными черными волосами, висящая вниз головой. Стас заорал тогда так громко, что сам удивился, как у него не сорвало голосовые связки. К середине первого этажа он окончательно забыл про гордость, про командирское достоинство и про то, что он, мать его, ветеран. Он вцепился в руку Виктора мертвой хваткой и не отпускал. Виктор не возражал. Наоборот — он приноровился идти так, чтобы Стасу было удобно за него держаться. Его рука была теплой и надежной, и это было единственное, что не давало Стасу просто развернуться и выбежать наружу через пожарный выход. — Ты как? — тихо спросил Виктор, когда они миновали особенно страшную комнату, полную манекенов, которые внезапно оживали. — Я тебя убью, — прошептал Стас, не разжимая пальцев. — После утки. Но убью. — Договорились. На втором этаже стало хуже. Лампы почти погасли, и коридоры освещались только редкими вспышками стробоскопа. В этом дерганом свете актеры выглядели еще страшнее — их лица то исчезали в темноте, то резко проявлялись прямо перед носом. Стас понял, что просто не может идти с открытыми глазами. Он зажмурился и дальше передвигался на ощупь, ведомый Виктором. — Здесь ступенька, — предупреждал Виктор. — Сейчас дверь. Аккуратно, пол неровный. — Ты мой поводырь, блядь, — шипел Стас. — Поводырь в аду. — Хорошее определение. Я запомню. Третий этаж добил его окончательно. Там была сцена в больничном морге: актеры в халатах, заляпанных бутафорской кровью, каталки с «трупами», которые вдруг начинали шевелиться, и один парень с бензопилой — без цепи, но с соответствующим звуком. Когда бензопила взревела у Стаса над ухом, он сделал единственное, что мог: вцепился в Виктора обеими руками и уткнулся лицом ему в плечо. — Все, — прошептал он. — Я больше не могу. Выводи меня отсюда. Виктор крепко, по-хозяйски обнял его одной рукой и повел к выходу. Последние метры они прошли вот так: Стас, почти висящий на Викторе, с закрытыми глазами, вздрагивающий от каждого шороха, и Виктор, прокладывающий путь сквозь последних актеров. Дверь на улицу открылась с глотком свежего воздуха. Стас отлепился от Виктора, сделал три шага и встал, уперев руки в колени и тяжело дыша. Виктор вышел следом. И заржал. Он ржал в голос, не стесняясь проходящих мимо людей. Ржал, откинув голову, придерживая шарф, чтобы не свалился. Его плечи тряслись, на глазах выступила влага, и он даже не пытался скрыть своего веселья. — Стас... — выговорил он между приступами смеха. — Ты... ты висел на мне, как ребенок. Как маленький мальчик, который потерялся в магазине. — Я тебя... ненавижу, — выдавил Стас, все еще не в силах разогнуться. — Ты... ты — манипулятивный ублюдок. Ты знал. Знал, на что меня тащишь. — Конечно, знал. Именно поэтому я тебя и позвал. — Ты — зло. Ты — воплощение зла. — Воплощение зла, которое приготовит тебе утку. Идти можешь? Или тебя донести? Стас выпрямился. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось. Он посмотрел на разрумянившееся от смеха лицо Виктора, на его веселые глаза, на шарф, съехавший набок, и поймал себя на том, что не может злиться. Да, его только что тридцать минут мучили актеры. Да, он орал так, что наверняка сорвал голос. Да, он вел себя как напуганный школьник. Но Виктор смеялся искренне, от души, и этот смех стоил всего. — Ладно, — сказал он. — Утка. Ты обещал утку. — Будет утка. Поехали. В машине Стас всю дорогу молчал, приходя в себя. Виктор вел «Гелендваген», иногда поглядывая на него с теплой усмешкой, но ничего не говорил. И правильно делал. Когда они вошли в квартиру, Виктор первым делом прошел на кухню и достал из холодильника утку — уже замаринованную, готовую к духовке. — Я подготовил ее с утра, — объяснил он, закатывая рукава. — Маринад из меда, соевого соуса, чеснока и специй. Сейчас она будет запекаться часа полтора. А пока — хочешь чаю? Или чего покрепче? — Чаю, — буркнул Стас, опускаясь на свой угол дивана. Чай появился через несколько минут. Стас сидел, обхватив кружку ладонями, и чувствовал, как понемногу отпускает напряжение. На кухне шкворчала утка, по квартире поплыл запах меда и специй. Виктор суетился у плиты, и было в этом что-то настолько домашнее, что Стас почувствовал, как внутри разливается тепло. Через час с лишним утка была готова. Виктор вытащил ее из духовки — румяную, с хрустящей корочкой, истекающую соком. Нарезал тонкими ломтиками, выложил на блюдо. Рядом поставил тарелки с блинчиками, нарезанным огурцом, перьями лука и соусником с хойсином. — Это выглядит как в ресторане, — признался Стас, усаживаясь за стол. — Пробуй. Блинчик, соус, утка, огурец, лук. Сворачиваешь — и ешь. Стас попробовал. И застонал. Утка была нежной, сочной, с пряным сладковатым привкусом, а хрустящая корочка трескалась на зубах. Сочетание с холодным огурцом и луком давало тот самый контраст, который превращал еду в событие. — Я за это продал душу, — сказал он, дожевывая. — За эту утку. Я прошел через ад, но утка, сука, того стоила. — Я рад. Еще блинчик? — Давай. Ели молча. Утка исчезала стремительно. Стас не помнил, когда в последний раз так наслаждался едой. То ли утка действительно была выдающейся, то ли контраст с пережитым ужасом делал ее вкуснее, то ли просто сам момент — тихая квартира, уютный свет, человек напротив, — делал все лучше. Когда на блюде остались только косточки, Стас откинулся на стуле и похлопал себя по животу. — Все, — объявил он. — Я прощаю тебя. «Дом ужасов» забыт. Эта утка — компенсация. — А обнимашки? — спросил Виктор, и в его голосе мелькнула уже знакомая ироничная нотка. — Я думал, обнимашки тоже входят в компенсацию. — Ты понимаешь, что ты сейчас сам напросился? — Возможно. Стас хмыкнул и поднялся из-за стола. Виктор тоже встал, и они перешли на диван. Чай давно остыл, телевизор был выключен, но ни один из них не торопился завершать вечер. Виктор сел первым, и Стас опустился рядом и почти сразу привалился к нему. Виктор обнял его так же, как всегда. И Стас, закрыв глаза, позволил себе раствориться в этом объятии. — Знаешь, — пробормотал он, — я тут подумал. Ты меня заманил в «Дом ужасов». Ты знал, что я буду орать. Ты знал, что я вцеплюсь в тебя мертвой хваткой. Ты все это спланировал. — Возможно, — повторил Виктор. — А потом приготовил мне лучшую утку в моей жизни. И теперь сидишь и обнимаешь меня. Это самая сложная и самая эффективная схема соблазнения, которую я когда-либо видел. — Ты забыл про фильмы. Фильмы тоже были частью схемы. — Точно. Фильмы со всратыми скримерами. Все это время ты выстраивал этот план. Шаг за шагом. — Ну, — Виктор пожал плечами, не разжимая объятий. — Я говорил тебе давно: я много читаю. В том числе про стратегическое планирование. Стас рассмеялся. И смех этот был легким. Он смеялся, уткнувшись лицом в плечо Виктора, и чувствовал, как теплая ладонь размеренно гладит его по спине. — Ладно, — сказал он наконец. — Ты выиграл. Я признаю. Твоя стратегия сработала. Я здесь, я сытый, я обнятый — и я больше не хочу никуда уходить. — Так не уходи. Они просидели так еще, наверное, с час. Виктор включил тихую музыку — джаз, который Стас уже слышал раньше, — и в гостиной стало еще уютнее. Никаких фильмов сегодня. Никаких скримеров. Только два взрослых мужика на диване, один из которых обнимал другого, а второй наконец-то никуда не торопился. Когда Стас все же засобирался домой, Виктор проводил его до дверей. — Спасибо, — сказал Стас, зашнуровывая берцы. — За утку. За «Дом ужасов», блядь. За все. — Тебе понравилось в «Доме ужасов»? — Нет. Но я рад, что сходил. Ты был счастлив. Это стоило того. Виктор помолчал. Потом сказал: — Приходи в следующую пятницу. — Я приду. Ты же знаешь. Он вышел в холл и вызвал лифт. Двери закрылись, отрезав вид на человека в проеме — в домашнем свитере и довольной улыбкой на лице. Человека, который заманил его в ад и потом накормил королевским ужином. Человека, который обнимал его так, как никто и никогда. По дороге домой Стас снова думал. Думал о том, что его жизнь теперь — это странная комбинация ужаса и уюта, страха и смеха. Что каждое «свидание» с Виктором — это сначала пытка, а потом награда. Что он, кажется, никогда не найдет другого человека, который будет так хитро и заботливо делать его счастливым и одновременно пугать до усрачки. Дома он написал: «Я доехал. Утка была божественная. Ты все равно ублюдок». Ответ пришел сразу: «Я знаю. И ты знаешь, что в следующий раз я придумаю что-то еще. И ты снова согласишься». «Да. Соглашусь».