Пепел под снегом

ГЛАВА 6. ЛОВЕЛАС В ЧЁРНОМ ПЛАЩЕ I Карета ждала их в конце улицы. Чёрная, лакированная, с гербом де Рошфор на дверце — Амелия узнала её сразу. В такой же увозили её когда-то в замок, тогда, два года назад, только тогда она сидела на жёсткой скамье для прислуги, а сейчас… — Прошу, — Рафаэль распахнул дверцу и протянул руку. Амелия замешкалась. Коснуться его пальцев? Это было одновременно самым желанным и самым страшным, что она могла себе представить. — Не бойся, я не кусаюсь, — усмехнулся он. — По крайней мере, пока. Она вложила ладонь в его руку — и мир сузился до точки касания. Его пальцы были сухими, твёрдыми, но не холодными, как она помнила, а тёплыми. Живыми. Рафаэль помог ей подняться в карету, шагнул следом и захлопнул дверцу. Мир снаружи исчез. Остались только бархатные сиденья, задернутые шторы, масляная лампа под потолком — и он, сидящий напротив. Слишком близко. Слишком красиво. II При свете лампы Амелия наконец разглядела его как следует. Два года изменили Рафаэля. В семнадцать он был высоким, угловатым, с острыми скулами и колючим взглядом. В девятнадцать он превратился в мужчину, от которого у неё перехватило дыхание. Чёрные волосы, чуть длиннее, чем носили в свете, падали на высокий лоб. Глаза — всё те же, ледяные, голубые, как зимнее небо, — теперь смотрели на неё из-под тяжёлых век с ленивым интересом хищника, который не спешит нападать, потому что жертва и так никуда не денется. Рот. О боже, его рот. Тонкие губы, чуть изогнутые в вечной полуусмешке. Линия челюсти — резкая, мужская, без намёка на юношескую мягкость. Шея, открытая над воротником белой рубашки, с маленькой ложбинкой, куда так и хотелось… Амелия опустила глаза. — Тебе нравится то, что ты видишь? — спросил Рафаэль. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Розовым, потом алым, потом пунцовым. — Я… я не… — Ты покраснела, — констатировал он. — Сильно. Как маков цвет. Рафаэль откинулся на сиденье, закинул ногу на ногу и сложил руки на груди. В его глазах плясали бесенята — такие же ледяные, но теперь весёлые. — Это забавно, — сказал он. — Ты прожила в аду два года, выносила побои, унижения, работала как ломовая лошадь — и краснеешь, как институтка, от того, что какой-то мужчина сел с тобой в карету. — Вы не «какой-то мужчина», — вырвалось у Амелии прежде, чем она успела прикусить язык. — А кто же? Она молчала. В горле пересохло. — Ну же, Амелия, — его голос стал мягче, почти ласковым, но от этого ещё более опасным. — Скажи. Кто я для тебя? Она подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза — серое в голубое, бедность в богатство, страх в ледяное спокойствие. — Вы тот, кто вытер мои слёзы, — сказала она тихо. — А потом исчез на два года и не написал ни строчки. Рафаэль замер. Улыбка сползла с его лица. — Ты права, — сказал он после долгой паузы. — Я не писал. Я думал, так будет лучше. — Для кого? — Для тебя. Карета качнулась на ухабе. Лампа качнулась вместе с ней, и тени заплясали по стенам, по лицу Рафаэля, по его рукам, сжимающим подлокотник. — А теперь? — спросила Амелия. — Что теперь, Рафаэль? Он не ответил. Только смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, от которого у неё горела кожа под платьем. III Она отвела глаза, потому что больше не могла выносить этого взгляда. Уставилась в окно — за шторой уже мелькали огни замка, скоро они приедут, скоро этот постыдный румянец сойдёт с её щёк, и она снова станет незаметной серой тенью. — Ты слышала что-нибудь обо мне за эти два года? — спросил Рафаэль небрежно, будто речь шла о погоде. — Нет, — солгала Амелия. — Лжёшь. — Он усмехнулся. — Ты покраснела ещё сильнее. Значит, слышала. Она молчала. — И что же ты слышала? — он наклонился вперёд, сократив расстояние до опасного. — Что я разбиваю сердца? Что девицы плачут по ночам, шепча моё имя? Амелия стиснула зубы. — Я слышала, что вы прослыли ловеласом, месье. — О, «месье»? — Рафаэль притворно поморщился. — Как официально. А ещё что? — Что после ночи с вами девушки остаются одни, — голос Амелии дрогнул. — А вы… вы просто забавляетесь. Тишина. Очень долгая тишина. — Кто тебе рассказал? — спросил Рафаэль уже без насмешки. — Слуги говорят. У них есть уши везде. — Даже в стенах академии? — Особенно в стенах академии, — Амелия наконец осмелилась посмотреть на него. — Говорят, есть тайный клуб. Туда приходят девушки, которые хотят развлечься с молодыми аристократами. А наутро вы делаете вид, что не знакомы. И никто не разглашает, потому что… — Потому что если разгласит — потеряет репутацию, — закончил Рафаэль равнодушно. — Да, это правда. Я был в этом клубе. И да, я оставил нескольких девушек с разбитыми сердцами. Он сказал это так просто, как будто речь шла о том, что он сегодня не доел суп. Амелия почувствовала тошноту. — Зачем вы мне это говорите? — Чтобы ты знала, кто я на самом деле, — Рафаэль откинулся на сиденье. — Не герой из твоих снов. Не благородный рыцарь, который спасёт тебя. А холодный, расчётливый эгоист, которому скучно жить и который развлекается, как может. Карета остановилась. Замок вырос за окнами — тёмный, угрюмый, с горящими свечами в окнах. — Мы приехали, — сказал Рафаэль. — Иди. А завтра… завтра, если хочешь, приходи в библиотеку. После полуночи. Я буду ждать. Амелия не двинулась с места. — Зачем? — спросила она шёпотом. Он посмотрел на неё — и в его ледяных глазах вдруг мелькнуло что-то, похожее на боль. — Потому что ты единственная, кто смотрит на меня не как на чудовище, — сказал он тихо. — А как на человека, который однажды вытер твои слёзы. И я хочу знать, осталось ли в тебе ещё что-то… кроме страха. IV Амелия вышла из кареты на ватных ногах. Рафаэль остался сидеть внутри, даже не выглянул в окно. Дверца захлопнулась, карета покатила к конюшням, и Амелия осталась одна посреди двора, под холодными звёздами, с горящим лицом и бешено бьющимся сердцем. — Ты дура, — прошептала она себе. — Он использует тебя. Как всех тех девушек. Но ноги уже несли её к чёрному входу, в темноту коридоров, в каморку, где на подушке лежал шёлковый платок с вышитой буквой «А». Она упала на кровать, свернулась калачиком и прошептала в подушку: — Завтра. Я приду завтра. И сама не поняла — это было обещание ему или приговор себе.