Пепел под снегом

ЭПИЛОГ. ТА, КОТОРАЯ ЗАСТАВИЛА ЛЁД РАСТАЯТЬ I Через два года после войны Рафаэль стал похож на себя прежнего — и одновременно совершенно другого. Прежние мышцы вернулись: широкие плечи, сильные руки, уверенная походка. Шрам на скуле зажил, превратившись в тонкую белую линию, которая делала его лицо ещё более мужественным. Но главное изменилось не тело. Глаза. Те самые ледяные голубые глаза, которые когда-то заставляли слуг вздрагивать, а девиц — терять дар речи, теперь стали тёплыми. Не всегда — только когда смотрели на неё. На Амелию. На их сына. На маленькую дочь, которая родилась через год после свадьбы и которую назвали Катрин — в честь матери Амелии. — Ты стал красивее, чем был, — сказала как-то Амелия, глядя на мужа после возвращения с охоты. — Я стал счастливее, — ответил он, стягивая перчатки. — Это лучше любой красоты. Она сама расцвела за эти два года. Исчезла та бледная, испуганная девочка, которая когда-то мыла полы в замке Рошфоров и прятала рубцы под длинными рукавами. Теперь перед зеркалом стояла женщина с живыми серыми глазами, румяными щеками и лёгкой, едва заметной улыбкой, которая не сходила с губ. — Ты похожа на мать, — сказал ей однажды герцог Альберт. — Точь-в-точь. Такой же свет изнутри. Амелия не знала, какой «свет изнутри» видел отец. Но она чувствовала, как прошлая боль отпускает. Не исчезает — шрамы остаются навсегда, — но перестаёт определять её жизнь. II Новый дворец стоял на холме, с видом на море. Рафаэль купил его через полгода после свадьбы — большой, светлый, с огромными окнами и садом, где можно было бегать часами. Западное крыло он отдал под детские комнаты, восточное — под библиотеку (там они часто сидели по вечерам, он читал вслух, она слушала, положив голову ему на плечо). — Здесь у нас будет много новых воспоминаний, — сказал он, когда они впервые переступили порог. — Счастливых? — спросила Амелия. — Только счастливых, — пообещал он. Он сдержал слово. III Люсьен рос. В шесть лет он был копией отца — те же тёмные волосы, те же голубые глаза, та же серьёзность не по возрасту. Но в отличие от Рафаэля в детстве, мальчик умел смеяться. Громко, заливисто, запрокидывая голову. — Ты научил его этому, — заметил как-то Рафаэль. — Чему? — не поняла Амелия. — Смеяться. По-настоящему. Я в его возрасте не умел. — Ты не умел, потому что тебя никто не научил, — она коснулась его щеки. — Теперь умеешь. Он поймал её руку и поцеловал. Катрин родилась в начале весны, когда сад цвёл белой пеной. Маленькая, светловолосая, с серыми глазами — вылитая Амелия. Рафаэль боялся брать её на руки первые три дня — такая хрупкая, такая невесомая. А потом привык. — Она — моя слабость, — признался он однажды, укачивая дочь перед сном. — Только она? — поддела Амелия. — И ты, — он посмотрел на жену поверх головки младенца. — Вы обе — моя слабость и моя сила. Люсьен обожал сестру. Приносил ей игрушки, читал вслух сказки (хотя ещё не очень хорошо умел читать), защищал от воображаемых драконов. — Когда она вырастет, я никому не дам её в обиду, — заявил он. — Хороший брат, — одобрил Рафаэль. — Как ты, — ответил мальчик. Рафаэль промолчал, но в тот вечер долго смотрел на спящих детей и думал о том, что никогда не был хорошим братом для Марго. Но это было в другой жизни. Теперь он мог стать хорошим отцом. IV Слухи о любви эрцгерцога и его жены разлетелись по всей империи. Говорили, что он смотрит на неё так, будто она — единственная женщина на земле. Что он не изменяет (невероятно для человека, который когда-то был ловеласом). Что он сам купает дочь по утрам и читает сыну на ночь. — Это неприлично, — шептались придворные дамы. — Эрцгерцог — и занимается такой ерундой. — Это прекрасно, — отвечали им более романтичные особы. Девушки империи завидовали. Не злобно, а с тоской — такой любви не было больше ни у кого. Амелия, бывшая горничная, которую никто не знал, стала образцом верности, счастья и женской мудрости. — Как ты это делаешь? — спросила её однажды молодая графиня, которая никак не могла удержать мужа. — Никак, — ответила Амелия. — Просто мы оба пережили ад. И теперь ценим рай. Графиня не поняла, но кивнула. V Теодор приезжал раз в месяц — обязательно с игрушками для Люсьена и сладостями для Катрин. Он так и не женился. Говорил, что не нашёл ту, которая заставит его сердце биться чаще, чем это делала Амелия когда-то. Но в его словах не было горечи — только тихая, спокойная братская любовь. — Ты похож на дядюшку, — сказал ему однажды Люсьен. — Я и есть дядюшка, — ответил Теодор. — Нет, настоящий дядюшка — это тот, кто живёт далеко и присылает подарки. А ты — брат мамы. Теодор рассмеялся. — Умный мальчик. Весь в отца. — В маму, — поправила Амелия. — В обоих, — уступил Теодор. Они играли в саду в крокет, пускали кораблики в пруду и читали старые приютские истории. — Ты счастлива? — спросил Теодор однажды, когда они сидели на веранде и пили чай. — Очень, — ответила Амелия. — Он заслужил? — Думаю да, — она помолчала. — Но я заслужила. И наши дети заслужили. А он… он старается. Каждый день. И это главное. Теодор кивнул, отставил чашку и улыбнулся. — Я рад за тебя. Правда. — Я знаю. VI Элоиза сияла. Она стала главной светской львицей Эрнонии — её приглашали на все балы, её мнение спрашивали о политике, её копировали. Она так и не вышла замуж — говорила, что «герцогиня может позволить себе быть разборчивой». — Ты просто не встретила того, кто сможет тебя приручить, — поддразнивала её Амелия. — Я не хочу, чтобы меня приручали, — фыркала Элоиза. — Я хочу, чтобы мной восхищались. И это у меня отлично получается. Герцог Альберт часто приезжал во дворец. Играл с внуками в шахматы (Люсьен уже выигрывал три партии из пяти), пил чай с дочерьми, спорил с Рафаэлем о политике. — Ты хороший зять, — сказал он однажды. — Только хороший? — усмехнулся Рафаэль. — Не испытывай судьбу. Они рассмеялись. Старый герцог чувствовал, что время его на исходе, но не боялся. Он успел увидеть дочь счастливой. Он успел понянчить внуков. Он успел простить себя за то, что не нашёл Амелию раньше. — Всё, что ни делается, — к лучшему, — сказал он однажды за ужином. — Даже ад? — спросила Амелия. — Даже ад, — ответил отец. — Если он привёл тебя сюда. VII Ночью, когда дети спали, а слуги расходились, Рафаэль и Амелия оставались вдвоём. Иногда сидели в библиотеке у камина. Иногда выходили в сад — под старую яблоню, которую пересадили из старого поместья. В этот вечер они лежали в постели, и Рафаэль водил пальцем по её руке, рисуя невидимые узоры. — Ты сегодня была прекрасна, — сказал он. — Я каждый день прекрасна, — сонно ответила она. — Это правда. Но сегодня — особенно. На тебя смотрели. Она открыла глаза. — Смотрели? Кто? — Граф де Монфор. И его сын. И этот молодой барон из Австрии. И ещё полдюжины хищников, которые не сводили с тебя глаз за ужином. Амелия села, глядя на него. — Ты ревнуешь? — Нет, — он отвернулся. — Да. Немного. — Рафаэль, — она коснулась его подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Я твоя жена. Я ношу твоё имя. Я родила тебе двоих детей. Ты единственный мужчина, которого я когда-либо любила. Зачем тебе ревновать? — Не знаю, — он вздохнул. — Глупость. Старая привычка. Я слишком долго боялся тебя потерять. — Теперь не потеряешь, — она поцеловала его в уголок губ. — Я никуда не уйду. Даже если ты рассердишься. Даже если постарею. Даже если ты станешь совсем невыносимым. — Я уже невыносим? — спросил он, притягивая её к себе. — Немного. Но я привыкла. Он засмеялся — тихо, тепло — и поцеловал её. За окном шумело море. Где-то в детской заплакала Катрин, и через минуту топот маленьких ног возвестил о том, что Люсьен уже успокаивает сестру. — Слышишь? — сказала Амелия. — Он справляется без нас. — Он — молодец, — Рафаэль уткнулся носом в её волосы. — Весь в мать. — В отца, — возразила она. — В нас обоих. Они лежали в темноте, прислушиваясь к звукам дома. К тихому пению няньки. К шёпоту ветра. К биению своих сердец, которые наконец-то бились в унисон. — Я люблю тебя, — сказал Рафаэль. — Я знаю, — ответила Амелия. — И я тебя люблю. Даже несмотря на всё. — Несмотря на всё — это самое ценное. Она уснула у него на груди, а он долго смотрел на неё — на её распущенные волосы, на шрам на мизинце, который напоминал о прошлом, на браслет с жемчужиной, который она никогда не снимала. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ждала. За то, что верила. За то, что дала мне шанс. Она не ответила — спала. Но её рука сжала его пальцы во сне. Этого было достаточно. КОНЕЦ ЭПИЛОГА КОНЕЦ РОМАНА Эта история началась со слез под старой яблоней и закончилась смехом в саду у моря. Между ними были боль, бегство, война и чудо, которое называют любовью. Говорят, что лёд нельзя растопить. Но если долго стоять рядом с горящим сердцем — даже ледяной герцог однажды превратится в человека. Амелия де Рошфор, урождённая де Ворей, знает об этом всё. Её сын, Люсьен, однажды станет таким же упрямым и смелым, как его отец — но более добрым. Её дочь, Катрин, будет напоминать всем смех матери и свет, который та несла даже в самые тёмные времена. Их история — не сказка. В ней были шрамы, потери и сомнения. Но в ней была любовь. Настоящая. Которая ждёт, прощает и возвращается даже тогда, когда, кажется, надежды уже нет. Конец