Дежавю.

Я уверен, что всё повторится: этот город и эта вьюга

Только в следующий раз, я боюсь, мы не узнаем друг друга

(song: Не здесь и не с нами—ОН ЮН)

Москва, ФСБ Кабинет был маленьким, заставленным папками и старыми компьютерами, которые давно просились на замену. Алла Андреевна Романова сидела за столом, склонившись над рапортом. Чёрная гелевая ручка бегала по бумаге, оставляя ровные строчки служебных формулировок. «…в ходе проведения контртеррористической операции было установлено…» На спине — старая потёртая косуха. Алла носила её даже зимой. Все привыкли. В дверь постучали — коротко, сухо. — Да, — сказала Алла, не поднимая головы. Вошедшего она узнала по походке. Сергей Александрович Костенко. Генерал-майор. Её начальник. Тот, кто когда-то брал её, выпускницу академии, в управление. Он остановился посередине кабинета, засунув руки в карманы форменных брюк. Молчал. Слишком долго. Алла подняла голову. Чёрные волосы упали на лицо — она машинально убрала их за ухо. Зелёные глаза, светлые, почти прозрачные на ярком свету настольной лампы, смотрели внимательно, с лёгкой настороженностью. Бледная кожа — после бессонных ночей синева под глазами. — Много ещё? — спросил Костенко, кивнув на рапорт. — Часа два, — ответила Алла. Она отложила ручку. — Что-то случилось? Костенко прошёлся по кабинету — до стены, повернулся обратно. — Бред, — сказал он наконец. — Полный бред. — Сергей Александрович, вы меня пугаете, — Алла попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Объясните. Костенко остановился прямо перед её столом. Положил на столешницу две бумаги — тонкий лист и старый, потрёпанный, пожелтевший от времени. — Нужно лететь в Вашингтон, — сказал он. — За людьми. В посольство. — «За людьми» — это значит привезти? Встретить? — уточнила Алла. — Забрать в Россию. Со всеми формальностями. — Он ткнул пальцем в тонкий лист. — Вот список. Алла взяла бумагу, пробежала глазами. Павел Вершинин. Анастасия Мадышева. Алексей Горелов. Анна Антонова. Георгий Петрищев. Пять имён. — И что с ними не так? — спросила она. — Обычное заявление на восстановление документов. — Подписались именами мёртвых детей, — сказал Костенко. Голос ровный, но Алла знала его достаточно долго, чтобы услышать под этой ровностью тревогу. — Все пятеро убиты в 1995 году. Алла замерла. Костенко взял вторую бумагу — старую, потрёпанную, пожелтевшую. Протянул ей. — Это список, найденный у киллера. Того самого, который работал в девяносто пятом. Я вёл это дело. Алла взяла старый лист. Бумага была хрупкой, края истлели. Печатная машинка, неровные буквы. Список из пяти имён. Тех же самых. — Тогда, в девяносто пятом, — продолжил Костенко, — мы вышли на след киллера. Он работал по заказу. Убили пятерых детей. Всех из этого списка. Мы нашли дом, где он прятался. Но когда вошли — он подорвал себя гранатой. Дело закрыли. Заказчика так и не нашли. Алла переводила взгляд с нового списка на старый. — И сейчас кто-то приходит в посольство США и говорит: «Я Павел Вершинин, восстановите мне паспорт»? — переспросила она. — Именно. — Костенко сел напротив. — Я лечу с тобой. Алла подняла бровь. — Генерал-майор собственной персоной? Настолько серьёзно? Костенко посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Это моё старое дело, Романова. Я должен видеть их своими глазами. — Он замолчал. — Когда вылет? — Через шесть часов. Билеты у секретаря. Костенко поднялся. У двери задержался на секунду. — И, Романова, — сказал он. — Будь осторожна. С этими… детьми. Что-то с ними не так. Дверь закрылась. Алла осталась сидеть, глядя на два списка — новый и старый. Павел Вершинин. Что-то было в этом имени… какое-то смутное чувство. Дежавю. Она убрала бумаги в папку, сунула её в рюкзак. Накинула косуху поверх форменной рубашки. «Отосплюсь в самолёте», — подумала она. Она не знала, что не будет спать. И что то, что она увидит в Вашингтоне, перевернёт всё. ***** Посольство встретило их гулом кондиционеров и запахом кофе из автомата. Костенко прошёл вперёд, Алла — чуть сзади. Секретарь проводил их до комнаты ожидания на втором этаже. — Они там, — сказал он, кивнув на дверь. Костенко открыл дверь первым. Они сидели за длинным столом. Пятеро. Две девушки и трое парней. Вымотанные, бледные, с красными глазами — будто не спали несколько суток. Когда Алла вошла, все пятеро подняли головы. И она почувствовала это снова. Дежавю. Каждое лицо казалось смутно знакомым. Будто она видела их во сне. Но когда её взгляд упал на того, кто сидел с краю, ближе к окну — сердце пропустило удар. Светло-русые волосы, усталые серые глаза. Обычное лицо. Ничего особенного. Но когда он поднял взгляд и посмотрел на неё, у Аллы внутри что-то ёкнуло. Павел поднялся со своего места. В руке была стеклянная бутылка бутылка с водой — он разбил её и вода хлынула на пол. — Стоять! — его голос был резким, хриплым. — Не подходи! Он отступил на шаг, выставив руку вперёд, будто пытался отгородить ребят от Костенко. — Он хочет нас убить, — сказал Павел, не оборачиваясь к своим. Ребята напряглись. Настя встала из-за стола, Лёша сжал кулаки. Костенко не двинулся с места. Он стоял на пороге, засунув руки в карманы, и смотрел на Павла спокойно, почти равнодушно. —Нам не нужны неприятности,—спокойным голосом ответил он,— чем я вам так не понравился? Охранники в дверях напряглись, положили руки на кобуры. Костенко, не оборачиваясь, поднял ладонь — жест, который Алла знала: не вмешиваться. — Ты меня не знаешь? — удивился Вершинин. — А должен? — Зачем ты здесь? —спросил Павел, опуская осколок бутылки. —Что бы сделать то о чем вы просили,—заговорила Алла, пойдя ближе к Костенко,—доставить вас на Родину.Но сначала нам прийдется поговорить. ****** Москва, 2013 год. Был тёплый летний вечер. Москва шумела где-то за спиной — машины, голоса, музыка из открытых окон. Алла и Настя шли по тротуару, не спеша, болтая о всякой ерунде. Алла была в черно-белой тельняшке, черные волосы были распущены, спадавшие на плечи и черных слегка рваных джинсах. — Ну и дура, — сказала Настя, кивнув на какую-то вывеску. — Ты бы его послала ещё на первом свидании, а она второй месяц страдает. — У каждого своя дурость, — пожала плечами Алла. Она была задумчивой сегодня. Даже больше, чем обычно. — Ты чего? — спросила Настя, заметив это. — Из-за учёбы? Алла вздохнула. — Из-за отчисления, — сказала она. — Не так давно же всё случилось. А меня всё ещё спрашивают: «А почему? А что так? А может, восстановишься?» — она поморщилась. — Слушай, сложно было. Учёба тяжелая. Постоянно что-то мешало. Не моё, наверное. — А что твоё? — Не знаю, — Алла посмотрела вперёд. — Пока не нашла. Настя хотела что-то ответить, но в кармане завибрировал телефон. Она достала, прочитала сообщение от Лёши. — Всё, — сказала Настя, пряча телефон обратно. — Лёша заболел. Встретиться не получится. — Жалко, — без особого энтузиазма ответила Алла. Они прошли ещё полквартала. И вдруг музыка — громкая, басы, голоса — ударила из окон дома, мимо которого они проходили. Из знакомого дома. Алла подняла голову. Пашин дом. Она узнала его сразу — столько раз ждала здесь, столько раз проходила мимо… В окнах горел свет. Там явно кто-то был. Много кого-то. — Это же… — начала Настя и замолчала. Пашина вечеринка. О которой Алла знала. И на которую она сказала: «Не пойду». — Он тебя звал? — спросила Настя. — Да, — тихо ответила Алла. — Но мне не очень хотелось. Да и… не до тусовок сейчас. Настя смотрела на светящиеся окна. Смотрела на Аллу. Что-то щёлкнуло в её голове. — Лёша сказал, что заболел, — медленно проговорила она. — Ага, — Алла не понимала, к чему она клонит. — А сам, получается, здесь. Они переглянулись. И обе сразу всё поняли. — Пошли, — сказала Настя. Голос стал жёстче. — Насть, не надо… — Нет, надо, — Настя уже шла к подъезду. — Лёша мне врёт, Паша закатил вечеринку, а ты сидишь и страдаешь неизвестно из-за чего. Всё, хватит. Алла не двинулась с места. Стояла на тротуаре, засунув руки в карманы косухи, и смотрела на освещённые окна. Там смеялись. Там играла музыка. Там была жизнь, от которой она сама отказалась. — Алла! — крикнула Настя уже из подъезда. — Иди, — ответила та. — Я тут подожду. — Ты трусиха, знаешь? — Знаю, — Алла усмехнулась. — Иди уже. Настя скрылась за дверью. Через секунду музыка стала громче — кто-то открыл дверь. Голоса. Смех. Алла стояла под фонарём и ждала. Она не знала, что этот вечер изменит всё. Не знала, что это было начало, которое закончится слишком быстро. Но сейчас — сейчас она просто стояла под фонарём, и ждала подругу. Музыка гремела на всю улицу. Алла стояла под фонарём ровно минуту. Может, две. Смотрела на освещённые окна, слушала музыку, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое и незнакомое. «Трусиха». Слово Насти застряло где-то под рёбрами. — Да ну тебя, — пробормотала Алла себе под нос и двинулась к подъезду. Дверь была открыта — Настя не стала её закрывать. Алла поднялась по лестнице на 4 этаж, где всегда было шумно, когда Паша закатывал вечеринки. Знакомая квартира, знакомая дверь — приоткрыта, из щели льётся свет и басы. Настя стояла напротив Лёши, который пытался принять вид "а я тут вообще ни при чём". Не получалось. Настя замахнулась и со всей силы — ну, может, не со всей, но убедительно — ударила его по лбу. Вершинин стоял рядом , прикрывая свою усмешку кулаком. — Вот такая к тебе скорая приехала! — голос Насти звенел от возмущения. Лёша охнул, потёр ушибленное место. Алла прислонилась к косяку, сложив руки на груди, и позволила себе лёгкую усмешку. Не злую. Скорее — усталую, понимающую. Настя перевела взгляд на комнату, где угадывались силуэты гостей, и бросила уже в сторону: — Он, наверное, бабу какую-то привёл. Я сейчас зайду и сама всё увижу. — Какую бабу? — попытался возмутиться Лёша. — Насть, там никого… Но Настя уже шагнула в комнату. Алла — следом. Не потому что хотела. Потому что оставлять подругу одну в этом цирке было бы свинством. Она вошла и сразу поняла — да, это полный цирк. Посреди комнаты, на журнальном столе, стояла Перфилова. Да, точно она. Казалось, она в своём репертуаре. «Танцевала» — если это можно было так назвать. Кто-то подбадривал её, кто-то смеялся. — И Перфилова тут, — сказала Алла с усмешкой, но без веселья. Голос ровный, чуть сухой. Паша ближе подошёл к ней, легко обнял за плечо — так, по-свойски, как обнимал всех знакомых девчонок. Но что-то в его жесте было… чуть дольше, чем надо. Чуть теплее. — Она с Артёмом, — сказал он, и Алла перевела взгляд на стол. Действительно, рядом с Перфиловой стоял какой-то парень — Алла его раньше не видела. Словно из ниоткуда возник. Артём, значит. — Не с нами же, — сказал Лёша. Кивнул на себя и на Пашу. Усмехнулся. Настя сверкнула глазами. Паша усмехнулся — уголком губ, лениво. — Оставайтесь, — сказал Паша девчонкам. — Вы чего, только пришли и сразу уйдёте? Лёша уже повёл Настю к дивану, что-то шепча ей на ухо — видимо, пытался как-то сгладить свою ложь про болезнь. Алла закрыла входную дверь. Рука Паши всё ещё лежала у неё на плече. — Ты же сказала, что никуда сегодня не пойдёшь, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. Алла подняла на него глаза. — Я имела в виду эту вечеринку, — ответила она. Голос ровный, но внутри что-то дрожало. Паша усмехнулся. Наклонился и поцеловал её в висок — легко, почти невесомо. — Хорошо, — сказал он. — Что ты всё-таки здесь. Алла не ответила. Не знала, что сказать. Только стояла, чувствуя тепло его губ на виске, и слушала, как громко бьётся сердце. Это был хороший вечер. Настолько хороший, что Алла выпила лишнего. Настолько хороший, что Паша оказался рядом, когда она выходила на балкон проветриться. Настолько хороший, что она не стала отказываться, когда он взял её за руку и повёл в спальню. Это было не в первый раз. Какие-то непонятные мутки тянулись ещё со школы. То вместе, то не вместе. То «привет» делают вид, что всё нормально. То снова не могут пройти мимо друг друга. Она не любила это слово — «мутки». Слишком грязно для того, что было между ними. Но и названия у этого не было. Это был один из тех вечеров, где всё только начиналось. Никто из них ещё не знал, что такое Чернобыль, Зона и что значит — потерять друг друга по-настоящему. Она тогда ещё не знала, что этот вечер станет воспоминанием. Которое она не сможет забыть. Даже когда мир перевернётся. Даже когда она умрёт в одной реальности и не родится в другой. А потом — появится снова. ******* Они поднялись на крышу посольства. Ветер был холодным, небо над Вашингтоном — серым, низким. Внизу шумел город, но здесь, наверху, казалось, что они отрезаны от всего мира. Только бетон, ветер и шестеро людей, которые смотрели друг на друга с недоверием и болью. Костенко встал так, чтобы всех видеть. Алла — чуть сзади и слева. Привычное положение — прикрывать спину начальника. — Генерал-майор Костенко, главное следственное управление Федеральной службы безопасности, — представился он ровно. — Это лейтенант Романова. Паша смотрел только на Аллу. Он не понимал. Не понимал, почему всё так. Почему её не было в той реальности — в СССР, где правили другие законы и где он искал её повсюду. Почему она смотрит на него сейчас — такими же зелёными глазами, но без воспоминаний. Как на чужого. — Ваши имена нам сообщили, как только поступил сигнал о вас, — продолжал Костенко. — Мы сразу же вылетели из Москвы. — Почему именно из-за нас? — спросил Гоша. — С чего такая важность? Алла перевела взгляд с Петрищева на Пашу. — Ты там чуть не бросился на нас, — сказала она, обращаясь прямо к нему. — Есть основания бояться сотрудников государственной безопасности? Паша молчал. Смотрел на неё. На чёрные волосы, которые трепал ветер. На старую косуху — ту самую, которую он уже видел в другой жизни. Он не ответил. Аня шагнула вперёд, голос её дрожал от напряжения: — Может, вы перестанете задавать нам вопросы и объясните хоть что-то? — Почему мы не можем домой поехать? — поддержал Лёша. — Почему за нами посылают каких-то людей? Почему мы разговариваем на крыше ? Алла посмотрела на Костенко. Тот едва заметно кивнул. Она ответила: — Потому что посольства прослушиваются вдоль и поперёк. А здесь есть хоть какая-то надежда на конфиденциальность. Они переглянулись — Алла и Сергей Александрович. Короткий, привычный взгляд людей, которые работали вместе не один год. — В девяносто пятом году, — начал Костенко, — в Бутаковском заливе рыбаки обнаружили труп ребёнка. — При чём здесь мы? — перебила Аня. Алла посмотрела на неё спокойно, но твёрдо: — Проявите терпение. Костенко продолжал: — В скором времени это стало серией. Всего — пять детей. — Кто эти дети? — спросил Гоша. — Чьи они? Костенко сделал паузу. Их никто не искал. Ни заявлений от родителей, ни обращений в полицию. Пять имён, пять жизней, которые оборвались, — и ни одного человека, который бы пришёл и спросил: «Где мой ребёнок?» Следствие зашло в тупик. Но потом вышли на киллера. Наёмник, профессионал, работал чисто. Когда его взяли, он молчал. А потом — подорвал себя гранатой. Имя заказчика так и не удалось узнать. Перед тем как взорвать себя, киллер успел сказать одно слово. — «Дьявол», — Костенко произнёс это без пафоса, просто — как факт. — Бойцы тоже слышали. Давали показания. Но начальство решило, что это признаки безумия. Его признали маньяком. Меня — героем, чуть было не погибшим при исполнении долга. Убийства прекратились. И только я знал — почему. Алла слушала. Но всё это время она чувствовала на себе взгляд Паши. Он не смотрел на Костенко. Он смотрел только на неё. И от этого взгляда — тяжёлого, ищущего, полного вопросов — у неё внутри что-то сжималось. — Но разве убийства прекратились не потому, что вы остановили убийцу? — спросила Аня. — Нет, — ответила Алла. — Потому что всё было сделано. Паша нахмурился. Он не понимал. — Что — всё? — спросил он. — Что было сделано? Костенко достал из внутреннего кармана пиджака старый, пожелтевший лист бумаги. Развернул. В центре — неровная дыра. Пулевое отверстие. — Список, найденный у киллера, — сказал он. — Пять имён. Настя наклонилась, разглядывая бумагу. — А вы не думали, — сказала она медленно, — что это был не список жертв? А список на будущее? Алла шагнула ближе. — Если приглядеться, — сказала она, указывая на лист, — видны карандашные линии. Все имена вычеркнуты. Она достала из папки второй лист — тонкий, новый, с машинописным текстом. Список, который ребята подали в посольство на восстановление документов. Костенко взял его, приложил к старому. Он переводил взгляд с одного списка на другой, снова на них. — Почему вы назвались этими именами? — спросил Костенко. Тишина повисла над крышей. Ветер свистел в ушах. Никто не отвечал. Лёша смотрел на Настю. Настя — на Пашу. Аня закусила губу. Гоша молчал. Первым заговорил Лёша. — Договор, — сказал он. Костенко нахмурился: — Что? Лёша выдохнул. Сделал шаг вперёд. — Доставляете нас на родину — рассказываем вам всю правду. Алла усмехнулась — сухо, без веселья. — Ты понимаешь, кого ты хочешь шантажировать? — спросила она. Паша подал голос. Впервые за всё время на крыше. — Это не шантаж, — сказал он. — Это договор. Он смотрел на Аллу. Она — на него. Ветер трепал её чёрные волосы. — Договор, значит, — повторила Алла. — Хорошо. Посмотрим.