Дежавю.

Я искал тебя в каждой

чёртовой очереди

Где ты?

(song: Где ты? — Элли на маковом поле,лампабикт)

Самолёт гудел. За иллюминатором — плотные облака, холодное северное небо. Паша сидел у окна, сжимая подлокотники. Рядом, в кресле, расположился Никита. Кто он был — Паша до конца не знал.Лица он не видел — только один глаз, живой, внимательный, немного усталый. Шрамы уходили под маску, голос был хриплым, сорванным. Кто он, откуда — вопросов было много, но спрашивать было некогда. В самолёте были все. Настя, Лёша, Гоша. И Аня — она проходила по проходу в форме стюардессы, спокойная, сосредоточенная на работе. Паша проводил её взглядом. — Это та самая Аня, — сказал он тихо. — Та, что приходила к Антонову. Мы к Антонову и пошли потому, что думали, что он её отец. А она — детдомовская, оказывается. Мужчина в маске, не отрываясь от планшета, ответил: — Чем больше я углубляюсь в науку, тем больше начинаю верить в судьбу. Паша удивился такому ответу от незнакомца, но спорить не стал. Он помолчал. Потом, помедлив, произнёс: — Выходит, все снова собираются вместе? Он сказал это как-то отстранённо. Мысли были не здесь. Где она? Почему её нет? Ни в этой реальности, ни в какой другой. В СССР — не родилась. В той, откуда они пришли, — погибла. Он смотрел на проплывающие облака и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Мужчина в маске заметил его взгляд. Оторвался от планшета. — Ты о чём задумался? — спросил Ник. Голос хриплый, но мягкий. Паша не ответил. Только покачал головой. — Да так, — сказал он. — Ни о чём. Девушку одну вспомнил. — Ту, которой нет? Паша удивлённо посмотрел на него. — Откуда ты знаешь? Никита усмехнулся — насколько это было возможно. — Я много чего знаю, — сказал он. — И не спрашивай откуда. Лучше скажи — ты её ищешь? — Ищу, — Паша вздохнул. — Но найти не могу. Её вообще нигде нет. — Нигде? — переспросил тот. — Везде, где я был, — нет. Как будто её никогда не существовало. Никита посмотрел на него долгим взглядом. Что-то в этом взгляде было… знакомое. Тёплое. Но Паша не мог понять — что. — С научной точки зрения, — начал Никита, откладывая планшет и поворачиваясь к Паше всем телом, — это называется нестабильность временной ветки. Есть люди-якоря. Они присутствуют в каждой реальности, в каждом временном отрезке. Как правило, это те, кто влияет на глобальные события. Кто меняет ход истории. — А она? — спросил Паша. — А она — не якорь, — Никита покачал головой. — Она появляется только в одной ветке. В той, где её существование запускает цепную реакцию. Как спичка, от которой загорается костёр. Но сама спичка — одноразовая. — То есть… — Паша сглотнул, — её существование — ошибка? — Не ошибка. Случайность. Или подарок. Как посмотреть, — Никита склонил голову. — В одной ветке судьба сводит вас вместе. Вы успеваете узнать друг друга, почувствовать что-то… — он замолчал на секунду, — а потом ветка схлопывается. Или она погибает. Исчезает. И больше не повторяется нигде. Паша слушал. Внутри всё холодело. — Этого всего не может быть, — сказал он глухо. — Все же здесь. Все живы. Мы что-то делаем. Зачем, если всё бесполезно? — А я и не говорю, что бесполезно, — ответил Никита. — Просто… если ты ищешь её, чтобы вернуть — не вернёшь. Если чтобы вспомнить — это возможно. — Я не хочу просто вспоминать, — голос Паша стал твёрже. — Я хочу, чтобы она была здесь. Сейчас. Рядом. Никита молчал. Его единственный глаз был непроницаем. — Я тоже так хотел, — сказал он наконец. — Очень давно. Паша хотел спросить — кого? Но что-то остановило его. Он не был готов к ответу. Вместо этого он спросил: — Ты веришь, что мы сможем всё исправить? Никита взял планшет, но прежде чем уткнуться в него, бросил коротко: — Я верю, что мы должны попытаться. Даже если шанса нет. Паша отвернулся к иллюминатору. Облака плыли. Самолёт летел. ***** Самолёт стоял на взлётной полосе, когда они поднялись по трапу. Внутри было тихо, просторно и как-то непривычно пусто. Ряды кресел тянулись вперёд, но почти все они были свободны. Самым первым по коридору шёл Костенко — прямой, собранный, с неизменной папкой под мышкой. За ним — Алла, руки в карманах косухи, взгляд спокойный, оценивающий. Потом — ребята. Настя, Лёша, Гоша, Аня, Паша. — А почему самолёт пустой? — спросил Гоша, оглядываясь по сторонам. Алла, не оборачиваясь, ответила ровно: — Дипломатический борт. Гоша помолчал. Потом, понизив голос, сказал с лёгкой опаской: — Я как-то не очень хочу лететь в пустом самолёте… Он хотел добавить что-то ещё, но Лёша, шедший следом, молча ударил его по плечу — не больно, скорее предупреждающе. Алла остановилась. Повернулась. Зелёные глаза прищурились. — В каком смысле? — спросила она. Паша, который всё это время шёл чуть позади и смотрел в спину Аллы, подал голос: — Это просто детские страхи Гоши. Алла задержала взгляд на Паше на секунду дольше, чем следовало. Потом кивнула и пошла дальше. Самолёт взлетел. Кто-то пристегнулся, кто-то нет. Настя и Лёша сидели в задней части салона, прижавшись друг к другу. Их губы встречались снова и снова — как будто они пытались убедиться, что оба живы, оба здесь, оба настоящие. Гоша устроился в том же ряду, что и Костенко. Генерал-майор уже говорил по спутниковому телефону, договариваясь о встрече в Москве. Гоша слушал краем уха, но не вслушивался — смотрел в иллюминатор, на облака, которые были такими же, как в том самолёте, в СССР. Или другими. Он уже не знал. Аня шла по проходу к Паше. Он сидел у окна, задумчивый, рассеянный — показывал ей. Она села рядом, и Паша, оглянувшись по сторонам, поднял вилку. Не рукой — силой мысли. Вилка парила в воздухе секунду, потом медленно скрутилась в спираль. Аня смотрела с изумлением и тревогой. Паша перехватил её взгляд, покачал головой — «никому не говори». Аня кивнула. В этот момент из ниоткуда — или просто из хвоста самолёта — появилась Алла. Она шла по проходу туда, где сидел Костенко. Косуха распахнута, чёрные волосы растрёпаны — видимо, дремала где-то в одиночестве. Аня, заметив её, поднялась и направилась в туалет, оставив их наедине. Паша проводил Аллу взглядом. Она почти поравнялась с ним. — Романова, — окликнул он. Алла остановилась. Повернулась. Встала так, чтобы видеть его лицо — усталое, с тенями под глазами, но живое. Слишком живое для человека, который официально мёртв почти двадцать лет. — Что, Вершинин? — спросила она. Голос ровный, служебный. Ничего лишнего. Паша посмотрел на пустое кресло рядом с собой. Приглашение сесть. Алла секунду колебалась — и опустилась на соседнее место. Не потому что хотела. Потому что профессиональное чутьё подсказывало: этот парень может сказать что-то важное. — Слушаю, — сказала она. Паша молчал. Собирался с мыслями. Потом начал — тихо, чтобы никто вокруг не слышал. Только гул двигателей и этот странный, почти исповедальный разговор. Он рассказал про Чернобыль. Про Зону. Про перемещения во времени — сначала случайные, потом осознанные. Про реальность, где правил СССР и не родилась половина она. Алла слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемым — навык, выработанный годами работы. Но внутри нарастал холод. Всё это было невозможно. Перемещения во времени? Изменение реальности? Человек, который переписывает историю? Это из фантастических романов. Из бредовых теорий заговорщиков. Из фильмов, которые она смотрела в детстве и смеялась над ними. — И ты хочешь сказать, — произнесла она медленно, когда он закончил, — что мы были знакомы? В другой жизни? — Да, — Паша посмотрел ей прямо в глаза. — В той самой первой. Мы… встречались. Не то чтобы встречались — это сложно объяснить. Мы были близки. Очень. Алла смотрела на его серые глаза, на небритость, на руки, которые он сжимал в замок. На его лицо — открытое, почти умоляющее. — И что же между нами было? — спросила она. Голос чуть дрогнул — она надеялась, что он не заметит. — Всё, — сказал Паша. — И ничего. Мы не успели. Тебя убили. Алла сглотнула. — Убили? — В Чернобыле. Костенко. В той реальности он был другим — не тем, кого ты знаешь. Он… — Паша замолчал, подбирая слова. — Он не дал нам шанса. Алла сделала вид, что верит. Кивнула. Сложила руки на груди. — Допустим, — сказала она. — Допустим, я тебе верю. Она не верила. Не могла верить. Для её мозга, привыкшего к фактам, к рапортам, к чёртовой служебной логике, это было нереально. Перемещения во времени? Сказки. Бред. Но его глаза… Паша, казалось, прочитал её мысли. — Ты не веришь, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Я не могу верить, — ответила Алла честно. — Это противоречит всему, чему меня учили. Всему, что я видела своими глазами. Если ты скажешь, что завтра солнце взойдёт на западе, я посмотрю на небо и проверю. А не поверю на слово. — Но ты слушаешь, — заметил Паша. — Слушаю, — согласилась Алла. — Потому что моя работа — слушать и проверять. Она поднялась. Потянулась — как будто разминала затёкшие мышцы, хотя на самом деле просто хотела сделать паузу. Собраться с мыслями. — Знаешь, Вершинин, — сказала она, глядя куда-то в сторону иллюминатора, — если ты врёшь, ты очень талантливый лжец. — А если нет? — Тогда, — Алла повернулась к нему, — у меня проблемы. Потому что моя реальность только что рассыпалась на куски. Она пошла к выходу из салона — туда, где сидел Костенко. Спина прямая, шаг твёрдый. Но внутри всё дрожало. Паша смотрел ей вслед. Не окликнул. Не остановил. — Ты поверишь, — сказал он тихо, когда она скрылась за шторкой. — Придётся. Алла вошла в отсек, где сидел Костенко. Он поднял взгляд от телефона. — Всё в порядке, Романова? — Всё в порядке, товарищ генерал-майор, — ответила она. — Просто проверяла, как там подопечные. — И как? — Устали. Но держатся. Костенко кивнул и снова уткнулся в телефон. Алла села напротив. Закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояли серые глаза Павла Вершинина. «Надо выспаться, — подумала она. — Это просто усталость. Смена часовых поясов. Стресс». В глубине души она знала — это не так. Но признаваться в этом было страшнее, чем любому врагу. ****** Дорога была скользкой. Осенний дождь только что прошёл, асфальт блестел под колёсами, и фары выхватывали из темноты мокрые отражения. Москва осталась где-то позади. Впереди — управление, допросы, бесконечные вопросы. Костенко решил везти ребят сам. Сказал: «Так надёжнее». Алла ехала в другой машине — сером служебном «форде», за рулём был водитель из отдела, сзади — двое оперативников. Молчаливые, настороженные. Они не знали, кого везут, но чувствовали — что-то не так. Следом, на некотором расстоянии, тянулись ещё две машины — прикрытие. Костенко не любил рисковать. В машине Костенко было пятеро. Он за рулём — сосредоточенный, молчаливый. Рядом — Гоша, который смотрел на мелькающие за окном фонари и не знал, что сказать. Сзади — Настя и Лёша, прижавшиеся друг к другу, и Аня с Пашей у окна. Паша смотрел вперёд, на затылок Костенко, и думал об Алле. Почему она не с ними? Почему в другой машине? Костенко что-то заподозрил? Или просто — формальности? Он не знал. — Я должен вам кое-что показать, — сказал Костенко, не отрывая взгляда от дороги. Он протянул Гоше фотографии. Фотографии их родителей.С другими детьми. — Это не дети этих родителей, — сказал Костенко. — Мы проводили тест ДНК, но они ни о чем не подозревают. Настоящие дети этих родителей умерли в 95 году. Их меняли в больнице, а потом выкупили и убивали,— Сергей сделал небольшую паузу: — только так я могу объяснить эту головоловмку. Гоша смотрел на фотографии. На лица, которые были им незнакомы, но почему-то вызывали дрожь. Настя взяла фотографию своих родителей. Лёша заглянул через плечо. —Но теперь есть другой вопрос,— продолжил генерал,— если эти дети не настоящие, а настоящих убили. Вы тогда кто? Ребята переглянулись. —Мы сказали тебе правду,— заговорил Вершинин,—договор был об этом,хотите верьте,хотите нет. Тогда Костенко задал вопрос о том ,где они были тогда все эти 18 лет. Паша в ответ на это сказал что они это уже проходили. Сергей его не понял. Тогда Вершинин заговорил про Припять. — Откуда ты все это знаешь? —настороженно спросил генерал. —Отпускай нас, держи свое слово. И в этот момент — свет фар встречной машины. Ослепляющий, белый. Резкий удар руля. Костенко вывернул, но было поздно. Машина Костенко вылетела на встречную полосу. Прямо туда, где ехала Алла. Алла видела это как в замедленной съёмке. Чёрный силуэт автомобиля, который вдруг метнулся в сторону, потерял управление. Её машина — «форд» — завизжала тормозами. Водитель крутанул руль, но удар был неотвратим. Взрыв стекла. Скрип металла. Мир перевернулся. Алла пришла в себя от боли. Острая, режущая — в левой руке. Она не чувствовала пальцев. Вокруг — осколки, дым, запах бензина. Кто-то стонал. Кто-то кричал. Она выбралась через разбитое окно — не помня как. Рука висела плетью, но она не смотрела на неё. Только вперёд — туда, где машина Костенко врезалась в столб. Алла бежала, спотыкаясь об асфальт. За ней — двое оперативников, один держался за голову, второй помогал ей. Другие машины из прикрытия тоже остановились — люди выскакивали, хлопали дверями, кричали в рации. Машина Костенко была искорежена. Капот смят, лобовое стекло — паутина трещин. Алла рванула дверь со стороны водителя. — Сергей Александрович! — крикнула Алла, обходя машину. Костенко сидел на водительском сиденье — живой. На виске — царапина, кровь сочится по щеке. Но глаза открыты, взгляд осмысленный. Подушка безопасности сработала, спасла ему жизнь. — Жив, — сказал он хрипло. — Сбежали, — повторила Алла. — Все, кроме Гоши. Он без сознания. ******* Лаборатория на Лубянке встретила их запахом дезинфекции и холодным белым светом. Алла сидела за столом, пытаясь одной рукой — левой, которая всё ещё болела после аварии — перевязать себе запястье. Бинт не слушался, сползал, пальцы дрожали. Костенко стоял рядом, наблюдая за процедурой, но не вмешивался. Гоша сидел на стуле посередине комнаты. Не в наручниках, но под присмотром. Молодой человек в белом халате уже взял у него мазок изо рта — длинной палочкой, аккуратно, профессионально. — Что это? — спросил Гоша, отстраняясь. — Тест ДНК, — ответил Костенко. Голос ровный, без эмоций. Гоша оглядел помещение: голые стены, камера в углу под потолком, металлическая дверь. — Зачем вы меня в тюрьму посадили? — спросил он. Не зло — скорее устало. Алла подняла голову. Бинт снова сполз. — Это не тюрьма, — сказала она. — Изолятор временного содержания. Мы имеем право держать вас здесь сорок восемь часов до выяснения личности. — Я не понимаю, — Костенко сделал шаг к Гоше. — Почему вы сопротивляетесь? Мы не враги. Мы хотим помочь. Защитить вас. — От кого? — Гоша поднял глаза. Алла встала. Подошла к Костенко, протянула ему бинт — мол, помогите. Костенко взял, начал перевязывать быстро, привычно, как делал это не раз в полевых условиях. — Так это ты нам скажи, — сказала Алла, пока Сергей Александрович затягивал узел. — От кого? Костенко закончил, отошёл на шаг. Покачал головой. — Как такое может быть? — сказал он тихо, как будто самому себе. Гоша смотрел на них обоих. В его глазах — усталость, но и какая-то спокойная уверенность. — Вы говорите о ком-то конкретном, — сказал он. — Я же вижу. Вы знаете. Алла и Костенко переглянулись. Коротко, без слов — поняли друг друга. Костенко сел напротив Гоши. — Есть предположения, — сказал он. — Все нити вели к компании «Глобал Кинтек». Корпорация, занимающаяся атомной промышленностью. Мы подозреваем её руководителя в заказе на убийство детей. Он достал телефон, нашёл фотографию, повернул экраном к Гоше. — Киняев Дмитрий, — сказал Костенко. Гоша посмотрел на фото. Покачал головой. — Не знаю его. Костенко убрал телефон в карман. Посмотрел на Гошу долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда объясни мне, — сказал он. — Где вы были все эти восемнадцать лет? Как вы выжили? Гоша молчал. Секунду. Две. Потом выдохнул. — У нас было устройство, — сказал он. — Оно перемещало нас во времени. Мы выжили. А другие — умерли. Понимаете? Алла дёрнулась. Так резко, что простреленная болью рука отозвалась острой вспышкой. Перемещения во времени. Те же слова. Те же, что говорил Паша в самолёте. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Вершинин не врал? Или они все сошли с ума — и Паша, и Гоша, и, кажется, она сама? — Перемещения, — повторил Костенко. Голос его был непроницаем. Он открыл дверь. Кивнул охраннику. — Отведите его в камеру. ****** Алла вернулась в свой кабинет. Голова не то что гудела — раскалывалась. Не только от усталости. От происходящего. Другая жизнь. Вершинин. Ребята. Перемещения во времени. Она чувствовала себя странно. Чужой в собственном теле. Но домой она не поехала. На столе уже лежало дело, которое по-хорошему бы расследовать. Но ведь прямого приказа от Костенко не было? Пока что. Алла села за стол, откинулась на спинку стула — и даже не заметила, как задремала. Сон, она наблюдала со стороны. Это было похоже на старую плёнку — с помехами, с обрывами, с кадрами, которые выпадали одно за другим. Но она видела. Всё видела. Забытое прошлое. Другая жизнь. Она оказалась в каком-то заброшенном здании. Большом, мрачном — сразу нельзя было сказать, что это было. Стены с облупившейся штукатуркой, высокие потолки, запах сырости и пыли. Где-то вдалеке капала вода. Послышался выстрел. Алла обернулась. И увидела их. Паша — он держал Настю за плечи, не давая ей броситься вперёд. Настя вырывалась, лицо мокрое от слёз, глаза бешеные. Она смотрела туда, где на полу лежал Лёша. Раненый. Кровь растекалась под ним тёмной лужей. Гоша был уже ранен в бок. Он буквально висел на руках у Ани — бледный, с запекшимися губами, но живой. Аня что-то шептала ему, прижимала ладонь к ране. А возле Насти и Паши стояла она. Другая Алла. Та, которую убили. Она видела себя со стороны — чёрные волосы растрёпаны, зелёные глаза горят, в руке пистолет. Спокойная. Собранная. Такая же, как сейчас. Но другая. Паша и Настя побежали в коридор, туда, где лежал Лёша. Алла следовала за ними — бесшумно, как тень. Лёша выстрелил. В кого-то. В того, кто шёл на них из темноты. Выстрел — и человек упал. Но не умер. Потому что на нём был бронежилет. Человек начал приходить в себя. Медленно, тяжело поднимался с пола. И Алла — та, что наблюдала со стороны — вдруг узнала его черты. Костенко. Только постаревший. Очень постаревший. Седая щетина, глубокие морщины, глаза — мутные, но живые. И пистолет в руке. Он не промахнулся во второй раз. Выстрел — и Настя упала. Мгновенно. Без крика. Без стона. Просто — перестала быть. Паша закричал. Но бежать было некогда. Он схватил за руку Аню — и ту Аллу. Ту, которая была с ними. Они побежали. Наверх. По лестнице. Через проломы в стенах. Туда, где воздух становился холоднее, а темнота — гуще. Они выбрались на крышу. Здание оказалось высоким. Очень высоким. Алла узнала его — КГБ СССР. Знакомая вывеска, знакомый шпиль. Только старая, обветшавшая, как будто время прошло сквозь неё. Все трое оказались на краю. Паша, Аня и та Алла. Они стояли на парапете, держась за руки. Ветер трепал волосы, рвал одежду. Алла поняла — они собираются прыгать. Потому что выбора не было. Сзади, из двери на крышу, вышел Костенко. Пистолет был направлен на них. Рука не дрожала. — Прыгай! — крикнула Алла. Та, которая была во сне — наблюдательница — крикнула Паше. Но он не мог её услышать. Костенко выстрелил. Аня пошатнулась, выпустила чью-то руку и упала. С крыши. Вниз. Без звука. Ещё один выстрел. Та Алла — чёрные волосы, зелёные глаза, косуха — дёрнулась. Посмотрела на Пашу. Улыбнулась. И тоже шагнула в пустоту. Паша остался один. Костенко опустил пистолет. Алла — наблюдательница — хотела закричать, но не могла. Хотела проснуться, но не просыпалась. Она стояла на той же крыше, смотрела, как тело — её тело — падает вниз, и чувствовала, как внутри обрывается что-то важное. То, что она носила в себе, сама не зная. Алла проснулась от того, что зазвонил телефон. Резко села за столом — так, что заныла больная рука. В кабинете было темно. На столе — неразобранные бумаги. За окном — серая стена и ночное небо. Телефон замолчал. Алла смотрела перед собой, пытаясь отдышаться. Образы остались в памяти. Паша на краю крыши. Её собственная улыбка перед прыжком. Костенко — постаревший, страшный, чужой. — Этого не могло быть, — сказала она вслух. В пустоту. Но голос дрожал. Она знала — могло. Потому что слишком реальным был этот сон. Слишком детальным. Со всеми запахами, звуками, болью.