Нести его крест

Глава 1 — Рим 1171 год

«И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе.» (Бытие 12:1)

Церковные свечи медленно догорали у подножия алтаря и горячий воск тяжёлыми каплями стекал на позолоченные подсвечники. За высокими окнами уже сгущались сумерки, серое небо затягивали тучи, под которыми Рим постепенно растворялся в наступающем вечере. Хор духовников умолк ещё некоторое время назад и последние прихожане давно покинули храм, торопясь укрыться от сырого холода узких городских улиц. Теперь под сводами церкви оставалась лишь одна фигура. Юная девушка стояла на коленях перед распятием Спасителя, сложив руки в молитве и низко склонив голову, словно стараясь сделаться как можно незаметнее перед Господом и людьми. Холод каменного пола болезненно ощущался даже сквозь тяжёлый подол платья, однако она не замечала этого. После шумного дворца церковная тишина казалась ей единственным местом, где можно было наконец дышать свободно. Воздух здесь был наполнен запахом ладана, сырого старого камня и воска догорающих свечей. Где-то высоко под сводами ещё едва слышно потрескивал огонь лампад, а слабый золотистый свет дрожал на ликах святых, делая храм похожим на что-то существующее вне времени. Именно здесь, среди молитв и полумрака, она особенно остро чувствовала себя не дочерью своего рода, не частью чужих договоров и ожиданий, а всего лишь человеком перед лицом Господа. «Здесь я — только раба Божья», — думала девушка, медленно поднимая взгляд на распятие. В её голубовато-серых глазах, ещё совсем юных, уже жила та усталость, которая редко появляется у детей. Длинные тёмно-каштановые волосы были собраны в тяжёлые косы и спускались вдоль спины до пояса, а тонкие пальцы сжимались в молитве так крепко, будто она боялась отпустить собственную надежду. Просила она немногое, лишь место в этом огромном и суровом мире. Последние годы Каталина часто ловила себя на мысли, что родилась уже обязанной заслуживать право быть замеченной. Слишком рано она поняла простую истину, женщинам её времени редко позволено принадлежать самим себе. Особенно девочкам, чьё будущее определяется раньше, чем они успевают повзрослеть. Она была ещё совсем юна, однако жизнь приучила её внимательно слушать разговоры взрослых, замечать взгляды и понимать вещи, о которых при детях обычно не говорят вслух. Мужчины заключали союзы, делили земли, говорили о власти и наследниках, тогда как женщинам оставалось лишь принимать решения, принятые за них другими. Иногда Каталине казалось, что вся её судьба уже давно стоит впереди высокой тенью — чужой, неподвижной и неизбежной, заслоняя собой солнце прежде, чем она успеет увидеть его свет. — О Господи, прошу лишь об одном… дай мне знак. Позволь понять, кто я и для чего Ты привёл меня в этот мир, — едва слышно прошептала девочка, не поднимая головы. Её слова растворились под сводами храма так тихо, будто сама церковь привыкла хранить подобные молитвы в своих старых каменных стенах. Некоторое время Каталина продолжала неподвижно стоять на коленях, но затем заметила, что свечи у алтаря почти догорели. Огонь становился всё слабее, а сумерки за окнами окончательно уступали место ночи. Это означало, что пора возвращаться домой. От одной этой мысли внутри вновь поднималось знакомое тяжёлое чувство, которому она всё ещё не могла подобрать имени. Каталина часто спрашивала себя: разве дом не должен быть местом, куда человек стремится вернуться? Местом, где становится спокойно? Но её с ранних лет учили другому. Этот дом не принадлежит тебе по-настоящему. Не привыкай слишком сильно. Не проси лишнего. Не говори громче, чем дозволено. И главное — не мешай. Каталина слушала всё это молча, запоминая каждое слово с той внимательностью, которая появлялась в ней с самого детства. Внезапно тишину храма нарушили шаги, гулко отозвавшиеся под высокими сводами. Каталина сразу насторожилась. В такой поздний час ей не следовало оставаться здесь одной и если кто-нибудь из слуг или духовников заметит её после вечерней службы, объяснений избежать не удастся. Девочка быстро поднялась с колен, еле сдержав болезненное напряжение в затёкших ногах после долгой молитвы на холодном камне. Огонь у ближайших свечей угасал. Не раздумывая, она осторожно взяла одну из самых длинных, ещё продолжавших гореть, прикрыла ладонью дрожащий огонёк и поспешно скрылась в глубине храма, за массивной каменной колонной у дальней стены. Сердце билось быстрее обычного, хотя сама Каталина уже не раз ловила себя на подобном странном чувстве: страх быть замеченной почти всегда уступал внутри неё любопытству. Шаги становились ближе и кто-то вошёл в церковь, явно не желая привлекать лишнего внимания. Каталина невольно затаила дыхание, сильнее прижимая к груди свечу. Похоже, этой ночью ей вновь предстояло стать молчаливым свидетелем чужого разговора — одним из тех незаметных слушателей, которыми судьба так часто делает детей в домах знати. В храм вошли быстро, не заботясь о тишине, которую ещё несколько мгновений назад хранили церковные стены. Тяжёлые шаги гулко разнеслись под сводами, а вместе с ними в полумрак ворвался напряжённый мужской голос: — Но почему именно Каталина? — резко спросил Леоне Бандинелли, останавливаясь возле алтаря, — и почему вообще Иерусалим? Из всех дворов христианского мира ты выбираешь для неё именно дом Амори? От неожиданности она невольно замерла, сильнее прижав ладонь ко рту, будто боялась даже собственным дыханием выдать своё присутствие. Свеча в её руках дрогнула. Из-за колонны Каталина видела только очертания двух фигур. Высокую широкоплечую тень отца и человека в белой рясе, чьё лицо освещал золотистый свет лампад. Александр III некоторое время молча смотрел на распятие: — Потому что Господь не всегда посылает нас туда, куда мы хотели бы идти, — произнёс он наконец, — иногда Он посылает нас туда, где мы нужнее всего. Голос второго мужчины звучал спокойно и размеренно, с той особой уверенностью, которая не нуждается в повышенном тоне. Даже не видя его лица полностью, Каталина уже понимала, кому принадлежит этот голос. Александр III, её дядя, по совместительству Папа Римский. Сердце вдруг забилось так сильно, что ей показалось — его услышат во всём храме. — Амори никогда не был удобным союзником для Рима, — хмуро произнёс Леоне, не понимая своего брата. — В этом ты прав, — на губах понтифика появилась чуть заметная улыбка и он какое-то время молчал, словно вспоминая что-то, — король Иерусалима привык считать себя государем, а не вассалом. Он часто выбирает интересы своего королевства прежде желаний Рима. Именно поэтому мы спорили больше одного раза. Мы с Амори редко соглашаемся друг с другом, но никто не сможет назвать его трусом или плохим королём. — Тогда тем более я не понимаю, зачем отдавать ему кровь нашего дома, — снова нетерпеливо воскликнул отец Каталины. Александр медленно и терпеливо прошёл вдоль ряда свечей, привыкший к бурному характеру своего брата: — Времена становятся очень опасными для старых обид, потому мы решили оставить Господу суд над нашими разногласиями. Голос Папы звучал негромко, однако под сводами древней часовни каждое его слово приобретало особую тяжесть. Александр неспешно подошёл к узкому окну, за которым догорал римский вечер. Последние лучи солнца скользили по куполам и колокольням города, окрашивая их в цвет старого золота. Некоторое время он стоял неподвижно, вглядываясь в даль и казалось, что его мысли давно покинули Рим, пересекли море и теперь блуждают среди холмов Иудеи, где под священными стенами Иерусалима уже начинали сгущаться тени грядущих событий. — Саладин собирает под своей властью всё больше земель, — продолжил он наконец, задумчиво проводя пальцами по каменному подоконнику, — Египет уже подчинился его воле. Сирия постепенно склоняется перед ним. Каждый год приносит ему новых союзников и новых воинов и если однажды Иерусалим падёт, наши прежние распри с Амори будут стоить не больше горсти золы, которую ветер развеет по этим плитам. При этих словах Леоне невольно опустил взгляд, он хорошо знал своего брата. Знал, что за подобным спокойствием обычно скрываются самые серьёзные решения, потому он терпеливо ждал продолжения. Александр тоже молчал, только размеренно перебирал чётки в пальцах. Затем неожиданно остановился и повернулся к брату. В его глазах появилось выражение человека, который наконец касается истинной причины разговора: — Кроме того, король всё чаще обращает взор к Константинополю. Леоне резко поднял голову. Тень недовольства мгновенно легла на его лицо и между бровей появилась тяжёлая складка: — К Мануилу? — Да. Ответ прозвучал коротко, однако в голосе понтифика уже чувствовался холод. Не гнев, а нечто значительно более опасное — политический расчёт. Александр вновь начал вальяжно прохаживаться по часовне и складки белого облачения скользили по полу подобно волнам: — К его золоту, кораблям, полководцам, обещаниям. И, что куда важнее, к его семье. При этих словах понтифик остановился возле горящей лампады. Огонь отразился в его глазах: — Пока Мария Комнина остаётся супругой Амори, Константинополь уже присутствует в Иерусалиме. Он сидит рядом с королём за трапезой, он шепчет советы через уста королевы, он напоминает о себе всякий раз, когда речь заходит о союзе с Восточной империей. Леоне медленно выдохнул, теперь он начинал понимать направление разговора: — Но Мария не будет править вечно. На губах Александра появилась почти незаметная улыбка. Та самая улыбка, которую его брат видел лишь тогда, когда понтифик был уверен в своих расчётах: — Именно. Он произнёс это тихо, но в этом слове прозвучала уверенность человека, привыкшего мыслить не годами, а десятилетиями: — Сегодня рядом с Амори стоит дочь дома Комнинов. Сегодня через неё говорит Константинополь, но завтра на престол взойдёт принц Балдуин, — Александр поднял взгляд и теперь его глаза были устремлены прямо на брата, — и рядом с ним будет стоять уже не Мария. Леоне почувствовал, как внутри мгновенно нарастает тяжесть, потому что теперь он окончательно понял замысел. Понял ещё прежде, чем Александр произнёс следующие слова: — Рядом с ним будет стоять Каталина. В часовне стало так тихо, что был слышен лишь слабый треск масла в лампадах. Леоне долго смотрел на брата и видел не понтифика, не главу Церкви, а человека, который когда-то держал его дочь на руках: — Ты уже всё решил. Это не был вопрос, лишь спокойная констатация факта. Александр встретил его взгляд без колебаний: — Я начал думать об этом ещё до того, как Амори согласился принять её при своём дворе. Но я не отправляю её в Иерусалим ради сегодняшнего дня. Я отправляю её ради дня, который наступит через много лет. Между ними повисла тишина людей, хорошо понимающих цену произнесённых слов. После паузы понтифик заговорил вновь и голос его стал значительно мягче: — Послы всегда остаются чужаками, легаты приезжают и уезжают. Договоры заключаются и рушатся, но королеву народ начинает считать своей. Ей доверяют там, где не доверяют послам. Её слушают там, где не слушают епископов. И если Господь позволит Каталине дожить до этого дня, однажды рядом с королём будет стоять женщина, в сердце которой будут жить одновременно Иерусалим и Рим. Впервые за весь разговор в его голосе прозвучало не могущество главы Церкви и не холодная расчётливость политика. В нём прозвучала та самая вера, которая заставляла людей строить соборы, отправляться в крестовые походы и посвящать Господу всю свою жизнь: — Если Господь позволит, однажды через неё Рим будет говорить с Иерусалимом не языком приказов, а языком любви, доверия и привычки. А такое влияние переживает даже королей. Леоне долго смотрел на Папу, словно пытаясь понять, насколько давно тот принял это решение: — Но почему именно Каталина? Александр впервые повернулся к нему полностью: — Потому что Господь распорядился так, что именно она выросла рядом со мной, — спокойно произнёс Александр, не отводя взгляда от собеседника. — Я видел её ещё младенцем, держал на руках прежде, чем она научилась ходить, и долгие годы наблюдал, как из ребёнка рождается женщина. Она взрослела не среди шумных пиршеств знатных домов и не при дворах, где детей с ранних лет учат искать выгоду в каждом слове, а под сводами Апостольского дворца, где власть ежедневно напоминает человеку о его долге перед Господом. Он ненадолго умолк, словно вновь мысленно возвращаясь к тем далёким годам: — Всё, что я мог передать ей, я передал. Если в её сердце есть благоразумие — значит, Господь был милостив к моему воспитанию. Если она умеет сохранять достоинство среди испытаний — значит, она научилась этому, наблюдая за тем, как несёт свой крест Церковь. Если же однажды ей предстоит носить корону, то она будет помнить, что корона — это прежде всего служение, а не привилегия. Александр медленно сложил руки перед собой: — Я не утверждаю, что она не совершит ошибок. Их не избежал ни один государь, ни один понтифик и ни один святой. Но я знаю одно: Каталина никогда не поставит собственные желания выше долга. И если Всевышний однажды призовёт её стать королевой, она примет эту ношу не ради славы, а потому, что сочтёт её своим крестом. Леоне медленно склонил голову, принимая слова старшего брата без возражений: — Если таков ваш замысел, Святой Отец, — спокойно произнёс он, — дом Бандинелли исполнит свой долг. Каталина всегда принадлежала не только нашей семье. Александр долго молчал. Его взгляд вновь остановился на распятии, словно именно там он искал ответ, который уже давно носил в собственном сердце: — Она выросла здесь, — наконец тихо произнёс понтифик. — Среди этих стен. Под моим надзором. Господь распорядился так, что её судьба оказалась теснее остальных связана с Апостольским престолом. Леоне внимательно слушал брата. Он не пытался спорить, ведь хорошо понимал, что Каталина уже давно перестала быть только его дочерью. — Более того, — продолжил Александр, — она знает цену власти, потому что с детства видела её без блеска корон и торжественных процессий. Она знает, что править — значит прежде всего служить. Этому я стремился научить её все эти годы. - Понтифик вновь поднял глаза к распятию. — И потому я верю, что если однажды Вседержитель возложит на её голову корону Иерусалима, она будет помнить, что носит её не ради собственной славы, а ради Господа, Церкви и Святого города. В комнате опять воцарилась тишина. Теперь Леоне окончательно понял, почему выбор пал на его дочь. Она должна была стать не просто королевой. Она должна была стать продолжением воли Рима далеко за пределами самого Рима. — Тогда да благословит её Господь, — негромко произнёс Леоне. Александр медленно кивнул: — Нет, брат мой, — тихо ответил он. — Не потому я избрал Каталину. Я избрал её потому, что из всех детей нашего дома именно она сумеет нести эту ношу с достоинством и не позволит короне затмить веру. Остальному же научит её сама жизнь. После этих слов Каталина почувствовала, как внутри неё постепенно разливается странный холод, которого прежде она никогда не знала. Словно за несколько коротких мгновений перед ней вдруг приоткрылась та часть её судьбы, что долгие годы оставалась скрыта за молитвами, уроками и спокойными днями под сводами родного дома. Только теперь девочка начала понимать, что все годы её воспитания, все наставления духовников, вся строгость учителей и забота семьи были обращены не только к её собственному будущему. Отныне её жизнь представилась ей частью чего-то гораздо большего, чем воля дома Бандинелли или даже самого Рима. Где-то далеко за морем существовал Святой город, которого она никогда не видела, над чьими стенами поднимались иные небеса и звучали иные колокола и с этим далёким городом, как оказалось, Господь уже давно связал её судьбу незримыми узами. Каталине внезапно почудилось, будто путь к Иерусалиму начался для неё не сегодня и даже не в тот миг, когда Александр произнёс её имя, а гораздо раньше — ещё в день её рождения, когда Промысл Божий уже отвёл ей место в истории людей, которых она никогда не знала и земель, на которых ей ещё только предстояло ступить. Она тихо погасила свечу, скрывшись между крупных колон церкви. Последнее, что она успела увидеть — как отец и дядя пожимают руки друг другу в знак договоренности. — И ты просто промолчишь? — резко воскликнула Лучиана, вскидывая тёмные брови с таким возмущением, будто услышала не решение семьи, а приговор. Каталина успела вернуться домой раньше отца и теперь сидела на краю их общей опочивальни, всё ещё не сняв плащ после вечернего холода. Свет единственной лампады дрожал на каменных стенах комнаты, делая её лицо особенно бледным и уставшим. Она говорила тихо, почти шёпотом, словно даже здесь страшилась, что кто-нибудь услышит её слова. Лучиана, напротив, едва могла усидеть на месте. Младшая сестра ходила по комнате быстрыми шагами, всплескивала руками и качала головой с таким искренним негодованием, что Каталина невольно подумала: из них двоих только Лучиана действительно умеет чувствовать себя свободной. — Они решают твою судьбу так, будто тебя даже нет рядом, — продолжала девочка, — и ты собираешься просто согласиться? Каталина опустила взгляд на собственные руки. Тонкие пальцы всё ещё слегка дрожали после услышанного разговора в храме: — А что я должна сделать? — тихо спросила она. Лучиана остановилась так резко, будто этот вопрос оскорбил её ещё сильнее. — Не знаю! — вспыхнула она, — закричать. Отказаться. Сказать, что не хочешь этого, — на мгновение в её глазах появилось почти отчаянное упрямство, — я бы так и сделала. Каталина невольно улыбнулась краем губ, хотя внутри у неё было тяжело и пусто. Да, Лучиана действительно смогла бы выбежать прямо перед взрослыми. Поднять голос и не испугаться чужого гнева. Но сама Каталина с раннего детства жила иначе. Её учили склонять голову прежде, чем спорить. Слушать раньше, чем говорить. Подчиняться воле старших так же естественно, как человек подчиняется воле Господа. Она слишком привыкла быть хорошей дочерью и потому сейчас, даже ощущая внутри страх перед неизвестным будущим, Каталина не могла представить себя способной перечить отцу или самому Папе Римскому. — Отец уже всё решил, — произнесла она наконец так тихо, будто эти слова причиняли ей боль, — а если решение принято мужчинами нашего рода… оно всё равно станет моей судьбой. Лучиана смотрела на сестру с таким искренним непониманием, словно впервые по-настоящему осознала, насколько разными они выросли под одной крышей. — Наша семья принадлежит к роду Святейшего Отца, дому Бандинелли. Разве можем мы перечить его воле? Лучиана ничего не ответила, отвела взгляд к окну, за которым в темноте мерцали редкие огни вечернего Рима. Эти слова она слышала с самого детства — от родителей, духовников, наставниц и пожилых родственниц, словно все взрослые вокруг с ранних лет старательно учили их одному и тому же — женщина благородного рода не принадлежит себе. Но внутри Лучианы каждый раз поднималось упрямое чувство протеста, которому она пока не умела дать имени. Её раздражало спокойствие Каталины. Раздражало то, как легко старшая сестра принимает решения, принятые за неё другими людьми. Иногда Лучиане казалось, что Каталина добровольно позволяет превратить себя в красивую тень, существующую лишь ради чужой воли. Тишину комнаты внезапно нарушил скрип двери. Обе девушки одновременно подняли головы. На пороге появился молодой мужчина, высокий и статный, в тёмном камзоле с серебряной вышивкой по вороту. Свет лампады скользнул по его лицу, выхватывая знакомые черты рода Бандинелли: светлые глаза, прямой нос и густые каштановые волосы, небрежно убранные назад. Он на мгновение задержался у двери, внимательно оглядывая комнату и двух сестёр, сидящих возле окна на мягких диванах. Затем медленно прикрыл за собой дверь: — Я так и думал, что найду вас здесь, — произнёс он негромко. Затем его взгляд остановился на Каталине, и выражение лица молодого человека сразу стало строже: — Каталина… — его низкий голос прозвучал с привычной жёсткостью старшего брата, — ты снова задержалась в церкви до ночи? Она почти сразу опустила глаза, уже понимая, к чему идёт разговор. Марко подошёл ближе и сел за тяжёлый деревянный стол напротив сестёр. В свете огней он выглядел старше своих лет: серьёзный, собранный и слишком рано привыкший отвечать за младших детей дома Бандинелли почти так же, как это делал их отец. — Да… прости меня, — тихо ответила Каталина, — ты ведь не скажешь родителям? Она спрашивала это каждый раз, хотя прекрасно знала ответ. Марко никогда не выдавал её. Из всех младших сестёр именно Каталину он терпел легче остальных, ведь она не устраивала истерик, не спорила со старшими и не приносила дому неприятностей. Единственной её «виной» оставалась эта странная любовь к долгим молитвам и одиночеству в церкви, которую Марко считал скорее чрезмерным благочестием, чем настоящим непослушанием. А потому он предпочитал отчитать сестру сам, не доводя дело до отцовского гнева, которого в доме Бандинелли опасались даже слуги. — Не скажу, — уже привычно ответил он, устало закатывая глаза, — хотя начинаю думать, что Господь видит тебя чаще, чем собственная семья. Лучиана тихо фыркнула, однако Марко сразу заметил её выражение лица и нахмурился ещё сильнее: — Но сегодня явно произошло что-то ещё, — он медленно перевёл взгляд с одной сестры на другую, — обычно вы не устраиваете тайных собраний среди ночи с таким видом, будто собираетесь свергнуть Папу Римского. Почему вы до сих пор не спите? И где ваши гувернантки? Лучиана тут же вскинула подбородок с тем упрямством, которое Марко знал слишком хорошо. — Я велела им оставить нас одних. На губах молодого человека появилась короткая раздражённая усмешка: — Следовало сразу догадаться, что за этим снова стоишь именно ты, — он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, — ну? — произнёс Марко уже значительно холоднее, — я жду объяснений прежде, чем сам пойду спрашивать у отца, что происходит в этом доме. Лучиана резко набрала в грудь воздух, явно собираясь обрушить на брата всё накопившееся возмущение. В такие минуты она удивительно напоминала маленькую бурю — вспыхивающую быстро, шумно и совершенно не умеющую скрывать собственные чувства. Марко уже привычно приготовился к очередному спору. Однако Лучиана неожиданно лишь тяжело выдохнула и перевела взгляд на Каталину. Несмотря на весь свой упрямый нрав, она всё же понимала, что эту историю должна рассказать сама сестра. Каталина некоторое время молчала, опустив руки на колени. Пальцы её медленно сжимали ткань платья, выдавая напряжение гораздо сильнее любых слов. Наконец она подняла взгляд на брата: — Меня выдают замуж, Марко. В комнате сразу стало тише. Даже Лучиана перестала двигаться. Каталина говорила спокойно, почти ровно, как человек, который уже успел смириться с неизбежностью прежде, чем произнести её вслух: — Сегодня в церкви я случайно услышала разговор отца со Святейшим Отцом. Папа сказал, что именно я подхожу для роли будущей королевы Иерусалима и должна нести волю Рима в Святой земле. Она ненадолго замолчала. В серо-голубых глазах появился тот тихий тоскливый блеск, который Марко замечал у сестры ещё с детства всякий раз, когда ей приходилось скрывать собственные чувства за послушанием и хорошими манерами: — Значит, скоро я покину этот дом… и вас. Марко некоторое время смотрел на неё молча. На его лице не появилось ни удивления, ни возмущения — лишь спокойная задумчивость человека, для которого подобные решения всегда казались естественным порядком вещей. Наконец он слегка нахмурился: — Так вот в чём дело? Каталина опустила взгляд, а Марко, не замечая, насколько тяжело звучат его слова для сестры, продолжил уже совершенно серьёзно: — У каждого из нас есть долг перед семьёй. Отец готовил тебя к этому с детства, Каталина, — он чуть пожал плечами, — ты просто исполнишь то, ради чего родилась. Каталина чуть приоткрыла губы, словно собираясь что-то возразить брату, но слова так и не сорвались с языка. Она лишь отвела взгляд к тёмному окну, за которым уже окончательно растворился вечерний Рим. За неё заговорила Лучиана: — Конечно, тебе этого не понять, Марко! — В голосе девочки звучала горячая обида, которую она уже даже не пыталась скрывать. Она резко поднялась с места и начала ходить по комнате, театрально вскидывая руки так, словно спорила не с братом, а с самим устройством мира, — ты родился мальчиком. Долгожданным наследником. Гордостью рода Бандинелли, — с явной насмешкой произнесла она, качая головой, — а мы? Мы для отца лишь удачные союзы, которые однажды можно обменять на влияние, земли или милость нужных людей. Марко нахмурился, однако не перебил её. Лучиана тем временем продолжала всё горячее: — Сесилию выдали во Францию. Изабеллу — в Испанию. Мы не видели их уже столько лет, будто они вовсе перестали быть частью семьи после свадьбы. — В её голосе впервые послышалась настоящая боль. — Отец даже не читает их писем. Никогда. Только матушка иногда рассказывает нам что-нибудь коротко, словно речь идёт не о родных дочерях, а о дальних родственницах при чужих дворах. Каталина молчала, опустив глаза, потому что знала — сестра говорит правду. Лучиана резко повернулась к брату: — А теперь и Каталину отправят так же далеко, будто её жизнь принадлежит не ей самой, а чужим решениям. — Она всплеснула руками почти отчаянно. — Я читала хроники паломников о Святой земле. Там нет наших садов, нет тенистых аллей и прохладных фонтанов. Только раскалённый камень, пыль и чужое солнце. — Последние слова прозвучали тише. — Как можно вот так просто отдать сестру на край света? Марко всё это время слушал молча, внимательно наблюдая за младшей сестрой. Он слишком хорошо знал собственного отца, чтобы считать слова Лучианы пустой детской истерикой. В доме Бандинелли действительно редко спрашивали дочерей, чего они хотят сами и всё же Марко вырос мужчиной своего времени. Для него подобный порядок вещей оставался естественным, каким бы жестоким он ни казался со стороны. Наконец он медленно выдохнул и перевёл взгляд на Каталину: — Иерусалим — не край света, — произнёс он спокойнее прежнего. — А Святой город. Потом добавил уже тише: — И если Папа действительно выбрал именно тебя для этой роли… значит, Рим ждёт от тебя куда большего, чем просто удачного брака. С каждым словом Лучианы Каталина всё сильнее сжималась в кресле, будто пыталась сделаться меньше и незаметнее. От её привычной сдержанности почти ничего не осталось. Она плакала тихо, без рыданий и всхлипов, но слёзы одна за другой медленно стекали по бледным щекам, падая на сложенные на коленях руки. Марко заметил это сразу и выражение его лица стало жёстче. Он резко поднял ладонь, останавливая младшую сестру прежде, чем та успела сказать что-то еще: — Довольно, Лучиана! — В комнате сразу стало тихо, — оставь нас. На этот раз девочка не стала спорить. Несмотря на весь свой упрямый нрав, брата она уважала куда сильнее, чем отца. Марко хотя бы умел слушать и иногда — понимать. А порой даже защищать их от слишком сурового гнева главы семьи. Лучиана молча поднялась с места, коротко склонила голову в знак уважения и направилась к двери. Только у самого выхода она на мгновение задержалась, бросив на Каталину тревожный взгляд, а затем тихо покинула комнату. Дверь мягко закрылась за её спиной. Некоторое время Марко молчал. Потом тяжело выдохнул и устало провёл рукой по лицу, словно этот разговор внезапно сделал старше даже его: — Наших старших сестёр я любил не меньше, чем вас, — произнёс он наконец значительно тише прежнего, — Сесилия и Изабелла во многом вырастили меня не хуже матери. Именно они учили меня читать, держаться при дворе и разговаривать с людьми так, чтобы меня слышали. На мгновение в его голосе появилось что-то непривычно мягкое, — думаешь, мне было легко смотреть, как их увозят из дома? Каталина подняла на брата влажные от слёз глаза. Марко ненадолго отвёл взгляд к окну: — Каждый раз всё происходит одинаково. Сначала вы растёте рядом со мной, заполняете этот дом голосами, смехом, вечными спорами… — он запнулся, будто слова внезапно стали даваться ему тяжелее, — а потом однажды вас просто не становится, — последние слова прозвучали глухо, — я читаю каждое письмо Сесилии и Изабеллы, хотя отец действительно редко проявляет к ним интерес. И каждый раз благодарю Господа, когда узнаю, что с ними обращаются достойно, — он перевёл взгляд на Каталину, — поверь, никто не посмеет плохо обращаться с племянницами Папы Римского. После этих слов Марко впервые за весь разговор поднялся из-за стола и подошёл к сестре ближе. Он осторожно взял её холодные руки в свои и опустился перед ней на колени, чтобы видеть её лицо: — Ты удивительно похожа на Сесилию, — тихо сказал он. Каталина невольно вздрогнула от имени старшей сестры. Сесилией она восхищалась с самого детства почти так же сильно, как боялась. В её памяти старшая сестра всегда оставалась чем-то недосягаемо прекрасным: спокойной, благородной и удивительно взрослой даже в юности. И только теперь Каталина вдруг поняла, почему Марко всегда относился к ней мягче остальных. Она напоминала ему ту, кого он потерял первой. — Поверь, мне тоже нелегко, — продолжал молодой человек, осторожно сжимая её пальцы, — с самого рождения меня готовили к тому, чтобы однажды я стал главой рода. От меня ждут силы, рассудительности и безупречной верности семье. Я тоже принадлежу не себе, Каталина. Просто мужские обязанности выглядят иначе. Она слушала его так внимательно, будто боялась пропустить хотя бы одно слово: — Но ты останешься здесь, — прошептала девочка сквозь слёзы, — в этом доме. Рядом с родителями… рядом со всеми. Марко медленно поднял руку и бережно стёр влажную дорожку с её щеки. — А нас с детства учат не привязываться слишком сильно друг к другу, — продолжила Каталина уже тише, — но я не знаю, как жить так далеко от вас. На мгновение Марко прикрыл глаза, а затем неожиданно улыбнулся — устало, но искренне: — Да, я останусь здесь. Однако выше собственной судьбы мне всё равно не подняться, — он осторожно отпустил её руки и медленно выпрямился, — А ты можешь однажды стать королевой Иерусалима. Женщиной, имя которой будут помнить спустя многие годы. Разве это не великая судьба? Каталина не ответила. Она лишь смотрела на брата и впервые за весь вечер вдруг подумала, что Господь, возможно, действительно возлагает тяжёлый крест не только на женщин. Просто мужские ноши куда реже называют этим словом вслух. На следующее утро Каталину разбудили значительно раньше обычного. За окнами ещё только занимался серый рассвет, а в коридорах дома Бандинелли уже слышались торопливые шаги слуг и приглушённые голоса служанок. Девочка открыла глаза медленно, с тяжёлой усталостью после почти бессонной ночи, однако, как и всегда, не позволила себе ни жалобы, ни малейшего недовольства. Она давно привыкла встречать каждый новый день так, словно её чувства не имеют значения. Служанки быстро помогли ей одеться в тёмно-синее платье с серебряной вышивкой по вороту и рукавам, тщательно расчесали густые волосы и уложили их в строгую аккуратную причёску, подобающую дочери дома Бандинелли. Всё происходило в привычной утренней тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня в жаровне да тихим звоном украшений и шпилек. С другой стороны комнаты Лучиана наблюдала за сестрой молча, сидя на своей постели и кутаясь в шерстяное покрывало. Она уже понимала, что именно должно произойти сегодня. Да и сама Каталина понимала это не хуже. С каждым движением служанок, с каждым осторожно уложенным локоном и поправленным складом платья судьба, о которой вчера говорили в храме, становилась всё реальнее. Когда Каталина наконец спустилась в главный зал дома, там её уже ожидали. За длинным столом сидели отец, Святейший Отец и её мать — Бьянка де Тускулум. В большом зале было прохладно. Сквозь высокие окна проникал бледный утренний свет, ложившийся на каменные стены и тяжёлые гобелены. Слуги двигались почти бесшумно, словно даже они чувствовали особенную важность этого утра. Бьянка сидела прямо, с привычным спокойствием благородной женщины, слишком давно научившейся скрывать собственные чувства. На её красивом лице невозможно было прочитать ни тревоги, ни печали, хотя Каталина знала: мать понимает всё. Она сама когда-то пережила то же самое. В доме Бандинелли дочери рождались не для того, чтобы принадлежать семье навсегда. Сначала они были детьми своей матери, затем — частью дома отца, а после становились жёнами в чужих землях, куда их увозили политические союзы и воля мужчин рода. Бьянка любила своих детей искренне и мягко, однако жизнь слишком рано научила её тому, насколько мало власти имеет женщина даже над судьбами собственных дочерей. И потому с раннего детства она повторяла Каталине и её сёстрам одну и ту же мысль: — Смирение — самое безопасное место для женщины. Каталина верила этим словам с самого детства. К тому же, для неё Александр III был не только главой рода Бандинелли, но и человеком, чья воля простиралась далеко за пределы Рима, достигая королевских дворцов, епископских кафедр и даже самых отдалённых земель христианского мира. Поэтому сегодня она вошла в зал спокойно и с должным почтением склонила голову перед старшими, хотя сердце её с самого утра не знало покоя. — Да ниспошлёт Господь Свою милость вам в этот день, Святейший Отец, — произнесла девочка, приблизившись к столу. Александр III встретил племянницу тёплым взглядом. Впрочем, за этой мягкостью всегда угадывалась внимательная сдержанность человека, привыкшего размышлять о судьбах государств столь же часто, как другие люди размышляют о собственных семьях. — И тебе да будет милость Господня, дитя моё, — ответил понтифик, благословляя её, — садись рядом. Сегодня нам предстоит говорить не только как родственникам, но и как людям, на плечи которых Господь возлагает определённые обязанности. Каталина заняла своё место за столом. Сквозь высокие окна в зал проникал мягкий римский свет, озаряя белый мрамор, золото церковной утвари и тяжёлые складки папских одежд. Вокруг царила торжественная тишина и оттого каждое слово звучало особенно весомо. Некоторое время Александр молчал, словно собираясь с мыслями, после чего заговорил тем спокойным голосом, который не нуждался ни в громкости, ни в резкости, чтобы быть услышанным. — Господь нередко испытывает Свою Церковь через смуты и войны. В эти годы христианский мир переживает множество испытаний. На Востоке возвышается Саладин, подчиняя себе всё новые земли, а над Иерусалимом вновь собираются тучи, подобные тем, что однажды уже привели Святой город к великой опасности, — он ненадолго поднял взгляд к распятию, висевшему на стене, — но существуют города, судьба которых касается не одного народа и не одного государя. Иерусалим принадлежит всему христианскому миру, ибо именно там Господь принял страдания ради спасения человечества и именно там находится Гроб Его. Каталина слушала особо внимательно, так, словно скоро ей вынесут её главный приговор. — Долгое время между Римом и королём Амори существовали некоторые разногласия, — продолжил Александр, — мы по-разному смотрели на многие вещи, как нередко смотрят друг на друга два человека, каждый из которых искренне убеждён в своей правоте. Однако наступают времена, когда сохранение Святого города становится важнее любых прежних споров, в голосе понтифика не было ни раздражения, ни упрёка, лишь спокойная уверенность человека, давно принявшего трудное решение, — король Иерусалима нуждается в поддержке Запада. Рим же не желает видеть Святую землю слишком зависимой от воли Константинополя и византийских императоров. Поэтому между Апостольским престолом и короной Иерусалима было достигнуто соглашение, которое должно укрепить этот союз на долгие годы, — только сейчас Александр посмотрел прямо на племянницу, — И частью этого соглашения станешь ты. Каталина почувствовала, как сердце её на мгновение замерло. — Дом Бандинелли отдаст Иерусалиму дочь своего рода, а наследник короля Амори примет её как будущую супругу. Так будет скреплён союз между престолом святого Петра и короной Святого города. В зале стало необыкновенно тихо. Настолько, что даже дыхание Каталины показалось ей слишком громким. Однако Александр ещё не думал заканчивать: — Из всех дочерей нашего дома я избрал именно тебя не по случайности и не по прихоти. Я наблюдал за тобой долгие годы и знаю, что Господь даровал тебе качества, которыми обладают немногие. Ты умеешь хранить достоинство там, где другие поддаются тщеславию, умеешь слушать там, где большинство стремится говорить и обладаешь тем благоразумием, которое особенно необходимо женщине, однажды оказавшейся рядом с троном, — понтифик слегка улыбнулся, — Именно поэтому я верю, что однажды ты станешь не просто супругой принца, но королевой, способной сохранить дружбу между Римом и Иерусалимом в годы, когда оба государства будут нуждаться друг в друге более, чем когда-либо прежде. Слушая его, Каталина вдруг ощутила, как прежняя жизнь начинает незаметно отдаляться от неё, словно берег, исчезающий за кормой корабля. Сейчас она снова осознавала, что все годы воспитания, молитв и учения вели её не к спокойной судьбе римской дворянки, а к далёкой земле за морем, где среди древних святынь и бесконечных войн ей предстояло исполнить предназначение, уготованное ей задолго до того дня, когда она впервые услышала своё имя из уст наместника Святого Петра. Очень медленно и грациозно Каталина поднялась со своего места, подошла к дяде и, преклонив колено, благоговейно коснулась губами Кольца Рыбака. Когда она выпрямилась, лицо её вновь было спокойным и лишь в глубине серо-голубых глаз ещё таилась печаль ребёнка, которому судьба позволила слишком рано заглянуть во взрослый мир: — Я исполню волю Господа и не подведу вас, Святейший Отец, — тихо произнесла она. И в тот день Каталина Бандинелли почувствовала, что отныне её жизнь принадлежит не только ей самой, но и тому великому делу, ради которого Рим и Иерусалим решили забыть прежние разногласия. Последующие недели проходят среди непрерывного движения и вскоре дом Бандинелли начинает напоминать уже не семейное владение одного из знатнейших родов Рима, а настоящий двор перед отправлением большого посольства, от решения которого зависят судьбы государств. С раннего утра и до позднего вечера внутренние дворы наполняются голосами слуг, скрипом телег и стуком сундуков, которые беспрестанно переносят из кладовых в хозяйственные помещения и обратно, тогда как писцы день за днём склоняются над пергаментами, составляя новые грамоты, списки имущества и письма, предназначенные для самых влиятельных людей христианского мира. Известие о достигнутом соглашении между Апостольским престолом и короной Иерусалима распространяется по Риму с поразительной быстротой. То, что начиналось как брачный союз между юной родственницей понтифика и наследником далёкого восточного королевства, очень скоро начинает восприниматься как событие куда большего значения. Люди при папском дворе прекрасно понимают — речь идёт не только о судьбе одной девушки и даже не только о будущем принца. После долгих лет осторожного соперничества и взаимного недоверия Рим и Иерусалим наконец находят общий язык перед лицом новой опасности, поднимающейся на Востоке. Особенно ясно это становится в тот вечер, когда из Святой земли прибывает официальное послание короля Амори. Собрав домочадцев и приближённых в главном зале, Леоне Бандинелли собственноручно разворачивает тяжёлый свиток, украшенный королевской печатью Иерусалима. Свет многочисленных свечей играет на алом воске, а в самом помещении воцаряется такая тишина, что становится слышно потрескивание фитилей. В письме Амори выражает признательность Александру III за оказанное доверие и подтверждает готовность принять Каталину при своём дворе как будущую супругу наследника и дочь союзного Риму дома. Однако между строк каждый присутствующий без труда различает куда более важный смысл. Король Иерусалима благодарит не столько за невесту для своего сына, сколько за признание того, что Святой город по-прежнему остаётся под особым покровительством Запада и Апостольского престола. Для королевства, окружённого врагами и вынужденного искать поддержку одновременно у латинского Запада и византийского Востока, подобный союз означает очень многое. Для Рима же он становится напоминанием о том, что Иерусалим всё ещё остаётся сердцем христианского мира, ради которого порой приходится забывать прежние разногласия. Вслед за этим приготовления начинают приобретать ещё больший размах. Вместе с Каталиной к берегам Святой земли отправится представительное папское посольство, сопровождаемое рыцарями, священнослужителями и людьми, избранными лично Александром III. В дорожные сундуки осторожно укладывают драгоценные ткани, богато украшенные реликварии, серебряные кресты, рукописные книги в роскошных переплётах и церковную утварь, достойную величайших храмов Востока. Всё это должно прибыть в Иерусалим не только как дары, но и как видимое свидетельство дружбы между двумя престолами. С каждым днём Каталина всё отчётливее понимает, что её путешествие уже давно перестало принадлежать одной лишь семье Бандинелли. Её отправляют за море не только как будущую супругу наследника и даже не только как родственницу понтифика. Она становится частью соглашения, заключённого между людьми, привыкшими мыслить судьбами государств и отныне сама её жизнь превращается в живой мост, который должен соединить Рим и Святой город в годы грядущих испытаний. Тем временем радость Леоне Бандинелли становится всё труднее скрывать. Пока он читает письмо короля Амори, голос его заметно крепнет, а глаза начинают светиться тем особым блеском, который появляется у людей, внезапно увидевших перед собой исполнение самых честолюбивых надежд. Впрочем, причиной этой радости была не только судьба дочери. Всю жизнь Леоне оставался младшим братом Александра III и неизбежно существовал в тени человека, чьё имя знала вся латинская Европа. Рядом с понтификом любые достижения других членов семьи казались меньше, а любое влияние — скромнее. Теперь же положение менялось. Очень скоро его имя будут произносить не только как имя брата Папы Римского, но и как имя человека, чья дочь станет супругой наследника Иерусалима и однажды, быть может, воссядет на трон Святого города. Эта мысль наполняла его душу гордостью столь сильной, что временами она почти напоминала искушение. Когда Леоне смотрел на Каталину, он видел уже не только любимое дитя, выросшее под сводами родного дома. Перед его глазами стояло будущее, в котором дом Бандинелли окажется связан с самой короной Иерусалима, а имя их рода будет звучать далеко за пределами Италии, среди крепостей Палестины, под священными стенами города, где Господь принял крестную смерть ради спасения мира. Потому приближение дня отъезда он ожидал с тем нетерпением, какое испытывает человек, стоящий на пороге великого события, способного изменить не только судьбу семьи, но и ход истории. — Мама… далеко ли находится Иерусалим? Голос Каталины прозвучал так тихо, что его почти заглушил шум приготовлений. Слуги уже распахнули дверцу кареты, лошади нетерпеливо переступали копытами по каменной мостовой, а во дворе дома Бандинелли царило то особенное оживление, какое предшествует не путешествию, а событию, способному изменить судьбы людей. Это был единственный вопрос, который она позволила себе задать. Где-то глубоко внутри девочка уже знала ответ. Она понимала, что прощается не просто с родным домом. Вместе с этими стенами, знакомыми с самого детства, позади оставалась вся прежняя жизнь: материнский голос, игры с сёстрами, бесконечные споры Марко, запах цветущих садов за окнами и колокольный звон римских храмов, сопровождавший её с первых лет жизни. Всё это постепенно превращалось в воспоминание ещё до того, как караван покинул ворота. Бьянка долго не отвечала. Она стояла неподвижно, словно пытаясь сохранить в памяти каждую черту лица дочери и лишь пальцы, судорожно сжимавшие старый молитвенник, выдавали бурю чувств, которую мать столь долго скрывала от окружающих. По её щекам безмолвно скользили слёзы, сверкавшие в утреннем свете подобно росе на лепестках белых лилий. Наконец женщина осторожно коснулась щеки Каталины: — Очень далеко, дитя моё. В этом ответе не было ничего неожиданного. Каталина слегка улыбнулась и от этой улыбки Бьянке стало ещё больнее. За последние месяцы девочка очень рано научилась скрывать тревогу под спокойствием, а страх под безупречными манерами, которых требовало её положение. Неподалёку стоял Леоне Бандинелли. Он наблюдал за прощанием молча, почти не вмешиваясь. Однако мысли его находились далеко отсюда — за морем, среди крепостей Палестины, королевских дворцов Иерусалима и тех перемен, которые должен был принести союз между домом Бандинелли и короной Святого города. После долгих лет, проведённых в тени могущественного брата, Леоне впервые ощущал себя человеком, имя которого вскоре станет известно далеко за пределами Италии. Он видел перед собой не только дочь. Он видел будущее. Видел связь своего рода с Иерусалимом, видел уважение дворов Запада, видел укрепление союза между Александром III и королём Амори, видел тот новый порядок, который должен был родиться из достигнутого соглашения между Римом и Святой землёй. Только один человек смотрел на происходящее иначе. Александр III медленно приблизился к племяннице. Белоснежные складки его облачения мягко колыхались на ветру, золотой крест на груди вспыхивал отблесками утреннего солнца, а лицо понтифика сохраняло спокойную сосредоточенность. Остановившись перед Каталиной, он возложил ладонь на её голову: — Да хранит тебя Господь на всех дорогах, которые ожидают впереди, дитя моё, — произнёс понтифик, — помни, что ты отправляешься в Иерусалим не только как дочь нашего дома и не только как будущая супруга принца. Ты станешь живым знаком мира между Римом и Святой землёй и потому на тебя возложено дело, значение которого станет понятно лишь спустя годы. Каталина склонила голову. Сейчас она особенно остро почувствовала тяжесть слов, сказанных Александром. Ей было всего одиннадцать лет, но взрослые мужчины, управлявшие Церковью и королевствами, уже смотрели на неё как на часть великого замысла, который должен был пережить их самих. Когда караван наконец покинул владения Бандинелли и двинулся по улицам Рима, город словно вышел проводить его в путь. На площадях и перекрёстках собирались люди, желавшие увидеть необычное зрелище собственными глазами. Многие дочери благородных родов покидали Вечный город ради брака, однако ещё никогда невесту не сопровождало столь представительное посольство. Впереди двигались знаменосцы Святого престола с бело-золотыми штандартами, украшенными ключами святого Петра и крестами Апостольской Церкви. За ними следовали епископы, духовники, нотариусы и папские легаты, а по обе стороны процессии ехали вооружённые рыцари, чьи доспехи сверкали под солнцем подобно серебру. Далее тянулись длинные обозы с дарами, предназначенными для Иерусалимского двора: золототканой парчой, драгоценными реликвариями, украшенными самоцветами крестами, богослужебными книгами и священными реликвиями. Всё это выглядело не как приданое юной невесты. Это было настоящее послание, видимое всему христианскому миру свидетельство того, что Рим по-прежнему считает Иерусалим сердцем латинского Востока и не намерен оставлять его без своей поддержки. Теперь Каталина начала понимать истинный масштаб происходящего. Она отправлялась за море уже не просто как дочь дома Бандинелли и не только как будущая супруга наследника. Отныне её судьба становилась частью великого союза, заключённого между престолом святого Петра и короной Иерусалима, а надежды, возложенные на её плечи, были слишком тяжёлыми для ребёнка, который ещё совсем недавно беззаботно гулял среди садов родного дома. Порт Остия встретил процессию многоголосым шумом моря, скрипом снастей, криками кормчих и густым запахом соли, смолы, мокрого дерева и рыбы, который не покидал гавань ни днём, ни ночью. Огромная пристань жила собственной жизнью, наполненной бесконечным движением людей и судов, но в тот день даже привычная суета казалась иной, словно сама Остия понимала, что становится свидетелем события, значение которого простирается далеко за пределы Италии. Каталина стояла у самого края причала и молча смотрела на корабль, ожидавший её среди десятков других судов. Это был большой папский дромон с высокими бортами и укреплённой кормой, достойный перевозить не только знатных паломников, но и посольства государей. Над его мачтами развевались бело-золотые знамёна Святого престола, украшенные ключами святого Петра, а рядом колыхались хоругви с алыми крестами, которые ярко выделялись на фоне лазурного неба и тёмно-синих морских вод. Паруса ещё оставались приспущенными, однако ветер уже осторожно касался тяжёлого полотна, будто торопя корабль покинуть берега Италии и направиться к восточным рубежам христианского мира. Каталина медленно вдохнула прохладный морской воздух. Глядя на гавань, на каменные молы, на бесчисленные суда и далёкие очертания земель, среди которых прошли её детские годы, она неожиданно поймала себя на странной мысли: «был ли Рим когда-либо её настоящим домом?» С раннего детства ей внушали, что дочери великих домов принадлежат не тому месту, где родились, а тому, куда однажды приведёт их воля семьи и Господа. Родительский кров служил первой остановкой на пути, который был определён задолго до того, как ребёнок начинал понимать значение слов «долг», «союз» и «власть». Возможно, её дорога в Иерусалим началась ещё в день, когда Александр впервые задумался о примирении со своенравным королём Амори. Возможно, она началась ещё раньше. Каталина молча наблюдала за тем, как люди Святого престола загружают на корабль последние сундуки. Одни были наполнены дорогими тканями и драгоценностями, другие хранили книги, переписанные лучшими писцами Рима, третьи содержали священные реликвии, серебряные кресты и богато украшенную церковную утварь. Однако чем дольше девочка смотрела на всё происходящее, тем яснее понимала, что перед ней находится вовсе не приданое будущей невесты. Перед ней был язык политики. Каждый сундук, каждый рыцарь, каждый посланник и каждый штандарт служили частью послания, которое Александр III отправлял через море королю Амори и всему латинскому Востоку. Рим не забывал Иерусалим. Рим не собирался уступать его влиянию Константинополю. Рим по-прежнему считал Святой город сердцем христианского мира. Особенно отчётливо это ощущалось при взгляде на сопровождавших её воинов. Их было несколько десятков — опытных рыцарей Святого престола и западных дворян, многие из которых уже не раз видели стены Иерусалима и пески Палестины. На плечах одних лежали белые плащи с алыми крестами, другие носили цвета собственных домов, а лица многих пересекали старые шрамы, оставленные восточными походами и сарацинскими клинками. Эти люди сопровождали Каталину не только ради её безопасности. Их присутствие являлось частью того же самого послания. Всякий, кто увидел бы этот корабль в портах Средиземного моря, должен был понять: между Апостольским престолом и короной Иерусалима заключён союз, который Рим намерен поддерживать не словами, а делами. Что особенно поражало Каталину, так это выражения лиц окружающих. Никто не выглядел так, словно отправляется на свадьбу. Священнослужители обсуждали государственные дела, послы говорили о королях и границах, рыцари проверяли оружие и снаряжение с той сосредоточенностью, какую проявляют перед дальним походом. Даже радость, которую подобало испытывать при столь почётном браке, казалась подавленной осознанием того, насколько непростые времена ожидают Святую землю. Каталина впервые до конца понимает то, что прежде лишь смутно чувствовала. Её отправляли за море не просто как будущую супругу наследника. Она становилась частью соглашения, заключённого между людьми, привыкшими мыслить судьбами государств и целых народов. Теперь её собственная жизнь принадлежала не только дому Бандинелли и даже не только ей самой, она становилась нитью, которой предстояло соединить Рим и Иерусалим. Наконец над пристанью прозвучал приказ капитана. Матросы бросились к канатам, по палубе прокатились громкие команды, а паруса начали лениво раскрываться навстречу ветру. Каталина поднялась по трапу и, прежде чем ступить на палубу, ещё раз обернулась назад. На далёком горизонте возвышались башни и купола Вечного города, сиявшие под лучами солнца подобно золотым вершинам. Она долго смотрела на них, стараясь сохранить этот образ в памяти. Затем отвернулась к впереди лежащему морю, где за ним ожидала Святая земля. А ещё дальше — судьба, которую задолго до неё определили короли, папы и сама история.