Нести его крест

Глава 2 — Святая земля

1171 год

«Возрадовался я, когда сказали мне: "пойдём в дом Господень". Вот, стоят ноги наши во вратах твоих, Иерусалим.» (Псалом 121:1–2)

«Море такое огромное…» — Каталина стояла у борта корабля, крепко сжимая пальцами холодное дерево, и смотрела туда, где за серой дымкой горизонта медленно исчезал Рим. Город становился всё меньше. Сначала растворились башни и купола, затем исчезли очертания гавани, а после осталась лишь тонкая тёмная линия где-то далеко позади — почти призрачная, словно её прежняя жизнь уже начинала превращаться в воспоминание. Ветер трепал тяжёлые складки платья и холодил лицо солёными брызгами. Корабль заметно качало на волнах, и Каталина всё ещё не могла привыкнуть к этому постоянному движению моря. Стоять на ногах становилось тяжело, особенно в длинном дорожном платье и под весом тёплого плаща, защищавшего её от сырого ветра. Наконец девочка медленно отошла от борта и осторожными шагами направилась вниз, в свою каюту. Помещение оказалось удивительно тесным после просторных покоев дома Бандинелли. Узкие стены постоянно поскрипывали от движения судна, под потолком покачивалась маленькая лампада, а большую часть свободного места занимали сундуки с её вещами и подарками Святого престола. Рядом находилась лишь одна служанка — Ливия, самая преданная и расторопная из всех девушек, которых отправили сопровождать будущую невесту Иерусалима. На небольшой полке лежал молитвенник. Каталина почти сразу поняла, что предстоящие недели станут самым тяжёлым путешествием в её жизни. Дни в море быстро потеряли привычный порядок и начали сливаться в одно бесконечное движение. Всё вокруг наполнилось одинаковыми звуками: воем ветра в парусах, глухими ударами волн о корпус корабля, скрипом дерева и криками матросов, разносившимися над палубой с рассвета до поздней ночи. Иногда Каталине казалось, будто весь мир теперь состоит только из воды, ветра и бесконечного серого неба. Каждый вечер она молилась перед сном лишь об одном — проснуться уже у берегов Святой земли. Однако море не спешило отпускать её. Первые дни девочка почти не покидала каюту. Её пугало всё: сильный ветер, шум волн и сама мысль о том, что за тонкими деревянными стенами корабля лежит бескрайняя глубина, способная поглотить человека в одно мгновение. Но страх постепенно уступил место другому чувству — скуке. И однажды утром Каталина всё же решилась вновь подняться на палубу. Она двигалась осторожно, крепко держась за деревянные борта и стараясь не смотреть слишком долго на беспокойное море вокруг. Ветер сразу ударил в лицо, наполняя воздух запахом соли и мокрых канатов. На палубе находились её сопровождающие рыцари. Одни стояли у бортов, наблюдая за морем, другие беседовали между собой или проверяли оружие. Светлые плащи с крестами тяжело колыхались на ветру поверх кольчуг, а на щитах и сюрко можно было различить знаки франкских, ломбардских и тосканских родов. Когда мужчины заметили Каталину, разговоры почти сразу стихли. Рыцари почтительно склонили головы перед своей госпожой. Для девочки это всё ещё казалось непривычным. Она невольно замедлила шаг, с удивлением глядя на взрослых воинов, многие из которых были старше её отца и успели повидать войну в Святой земле, а теперь склонялись перед одиннадцатилетней девочкой, словно перед уже состоявшейся знатной дамой. На одно мгновение Каталина растерялась, но затем быстро заставила себя вновь выпрямиться и сохранить спокойное выражение лица. Теперь так должно было быть. Эти люди были отправлены сопровождать её, охранять и служить дому, частью которого она вскоре станет. И всё же Каталина пока не могла до конца привыкнуть к мысли, что отныне она уже не просто дочь римского аристократа. Где-то далеко впереди её ожидал Иерусалим — город, которого она никогда не видела, но который уже начинал менять всю её судьбу. — Да пребудет с вами Божья милость, господа рыцари, — произнесла Каталина, осторожно подходя ближе к воинам, собравшимся у борта. Мужчины сразу почтительно склонили головы перед будущей невестой наследника Иерусалима, хотя в их взглядах всё ещё читалось лёгкое удивление, слишком юной казалась девочка, вокруг которой теперь строились столь важные планы Рима.Каталина остановилась рядом с двумя рыцарями, крепче придерживая плащ от сильного ветра: — Скажите… Святой город действительно так прекрасен, как о нём говорят? На её слова первым ответил седовласый воин с загорелым лицом и старым шрамом, пересекавшим подбородок. Это был синьор Гуго де Монфор — рыцарь, уже не раз сопровождавший паломников и посольства в Святую землю. Он задумчиво посмотрел в сторону моря, прежде чем ответить: — Прекрасен, госпожа. Но вместе с тем и суров, — Гуго поправил тяжёлый тёмно-синий плащ, который трепал ветер, — там всё иначе. Земля, воздух, солнце… даже молитвы звучат по-другому. Каталина внимательно слушала рассказы рыцарей о Святой земле. Рядом с синьором Гуго стоял молодой воин, едва ли намного старше её брата Марко, но большую часть времени он предпочитал молчать, предоставляя слово старшим и изредка усмехаясь особенно удачным историям. Море мерно шумело за бортом, ветер наполнял паруса, а корабль уверенно нёс их всё дальше от берегов Италии. Некоторое время девочка молчала, наблюдая за тёмной полосой воды, уходящей к самому горизонту. Наконец она всё же решилась задать вопрос, который не давал ей покоя уже много недель: — А какой он? Рыцари не сразу поняли, о ком идёт речь, но спустя мгновение синьор Гуго чуть заметно улыбнулся: — Его высочество Балдуин? Каталина кивнула. Имя будущего супруга всё ещё звучало для неё непривычно. Она знала о нём удивительно мало, несмотря на то, что их судьбы уже были связаны решениями людей, стоявших гораздо выше их обоих. Синьор Гуго задумчиво провёл ладонью по бороде: — Признаться, госпожа, я видел принца лишь однажды, несколько лет назад, когда сопровождал паломников в Иерусалим. Тогда он был ещё совсем ребёнком. — Но даже тогда о нём говорили больше, чем о многих взрослых, — заметил один из рыцарей. — Это правда, — согласился Гуго. — Люди при дворе Амори считали его необычным мальчиком. Каталина подняла взгляд: — Необычным? — Слишком серьёзным для своих лет, — ответил рыцарь, — некоторые дети мечтают о турнирах, охоте и красивых лошадях. Принца же чаще находили среди книг, чем на конюшнях. Несколько воинов негромко усмехнулись. — Говорят, он способен часами спорить с наставниками о Священном Писании, — добавил кто-то. — И задаёт столько вопросов, что иной епископ начинает жалеть о собственном образовании, — поддержал другой. Среди рыцарей прокатился добродушный смех. — Его наставник даже говорил, будто Господь по ошибке поместил старого учёного в тело ребёнка, — произнёс Гуго. Каталина невольно улыбнулась. Впервые за всё путешествие образ далёкого принца начал приобретать человеческие черты. До сих пор Балдуин существовал для неё лишь как имя в письмах, печать на официальных документах и часть великого соглашения между Римом и Иерусалимом. Теперь же за этим именем постепенно начинал возникать живой мальчик, который, как и она сама, родился в семье, привыкшей распоряжаться судьбами своих детей задолго до того, как они успевали стать взрослыми. — Значит, он любит книги? — тихо спросила девочка. — Намного больше, чем большинство юных дворян, — подтвердил Гуго, — впрочем, не думайте, будто он слаб или труслив. В Иерусалиме дети взрослеют раньше, чем в Риме. Особенно дети королей. После этих слов Каталина вновь посмотрела на море. Где-то за бескрайними водами, за островами, портами и землями Востока жил мальчик, которого она никогда не видела. Мальчик, которому однажды предстояло стать её супругом, впервые за всё время с момента объявления о помолвке она ощутила не страх перед неизвестностью и не покорность судьбе, а осторожное любопытство. Потому что теперь по ту сторону моря её ожидал не просто наследник Иерусалима и не только часть великого замысла Александра III. Там находился человек, чья жизнь, как и её собственная, уже давно принадлежала не ему самому, а истории, которая начала писать их судьбы задолго до их рождения. Наконец, после бесконечно долгих недель в море, впереди показались берега Акры. Весть о приближении к порту разнеслась по кораблю ещё на рассвете и Каталина почти сразу выбежала из своей каюты, забыв даже о привычной осторожности. Она быстро поднялась на палубу и замерла у борта, вцепившись пальцами в тёплое дерево так крепко, словно боялась, что увиденное исчезнет. Перед ней лежала Святая земля. На одно короткое мгновение девочке показалось, будто это всего лишь мираж, рождённый слишком долгим путешествием и усталостью. Каталина невольно рассмеялась — впервые за всё время пути искренне и легко, как ребёнок, внезапно увидевший нечто удивительное. Солнце ослепляло. Оно было совсем не похоже на мягкий свет Рима — тяжёлое, палящее, почти жестокое. Воздух казался густым и сухим, а дышать им после влажного морского ветра было непривычно трудно. Однако внутри у девочки поднималось странное чувство радости, которое она сама объясняла просто: наконец закончились бесконечные дни качки, тесной каюты и однообразного шума волн. Но дело было не только в этом. Святая земля с первых мгновений казалась ей совершенно иным миром. Даже запахи здесь были другими. Пахло раскалённым камнем, пылью, специями и чем-то сладким, незнакомым её памяти. Каталина медленно подняла лицо к небу, и солнечный свет тут же обжёг её бледную кожу, заставив сощурить голубовато-серые глаза. Ей казалось, будто солнце здесь находится гораздо ближе к земле. На пристани царил шум, какого Каталина ещё никогда не слышала. Люди говорили сразу на десятках языков, и этот гул сливался в единый хаотичный поток голосов, криков, смеха и торговых споров. Мимо проходили сарацины в длинных светлых одеждах и тюрбанах, восточные купцы с тёмной кожей, христианские паломники, сирийц, латинские рыцари в плащах с крестами. Казалось, весь мир внезапно собрался в одном месте. Каталина едва успевала смотреть по сторонам. Особенно сильно её поразил верблюд. Огромное животное медленно прошло вдоль пристани, покачивая длинной шеей под тяжестью навьюченных тканей и корзин. Девочка уставилась на него с таким искренним изумлением, что синьор Гуго де Монфор невольно усмехнулся рядом: — Со временем привыкнете, госпожа. Но Каталина почти не услышала его слов. Всё вокруг слишком сильно захватывало её внимание: яркие ковры, груды неизвестных фруктов, запах корицы и ладана, блеск оружия под солнцем, ткани всех цветов, которые она прежде видела разве что на церковных фресках. После Рима этот мир казался почти невозможным. Там её жизнь проходила среди холодного камня, мрамора, золота и тёмных одежд, где даже роскошь оставалась строгой и сдержанной. Здесь же краски будто горели под солнцем. Когда Каталина наконец ступила с трапа на землю Акры, горячий ветер сразу ударил ей в лицо. И именно в этот момент над городом раздался протяжный голос муэдзина. Девочка не понимала ни единого слова, однако чужое пение всё равно заставило её невольно замереть. В этом голосе было что-то одновременно красивое и тревожное — напоминание о том, что Святая земля принадлежит не только христианам. Впервые в жизни Каталина так ясно почувствовала, здесь люди Креста живут рядом с теми, кого в Риме называют врагами Церкви и потому война на этой земле никогда не уходит далеко. Рыцари Святого престола сразу сомкнулись вокруг неё плотнее, стоило толпе приблизиться к кораблю. Каталина заметила, как почти одновременно несколько воинов положили руки на рукояти мечей — спокойно, привычно, без лишней тревоги. Так двигались люди, давно привыкшие жить среди постоянной опасности. Однако вместо страха Каталина неожиданно ощутила совсем другое чувство. Любопытство. Странное, острое и почти болезненное. Будто всё внутри неё впервые просыпалось по-настоящему. Потому что этот мир был шумным, чужим, опасным и невероятно живым. Совсем не таким, как Рим. Из Акры в сторону Иерусалима процессия выступила ещё до восхода солнца, когда над морем начинала проступать бледная серебристая полоса рассвета, а первые лучи дня едва касались башен и крепостных стен приморского города. В прохладном предутреннем воздухе смешивались солёный запах моря, дым догорающих ночных костров и далёкий звон церковных колоколов, перекликавшихся с пронзительными криками чаек, круживших над гаванью. Сам город только пробуждался от сна, однако на папском подворье жизнь кипела уже несколько часов. Слуги выводили осёдланных коней, оруженосцы проверяли ремни на вьюках и подпруги с той тщательностью, какая бывает перед дальним походом, монахи бережно укладывали дорожные реликварии и священные книги, а рыцари Святого престола осматривали оружие и доспехи, прекрасно понимая, что дороги Палестины нередко оказываются столь же опасны, как и поля сражений. Над двором и выстроившейся процессией уже поднимался настоящий лес знамён и хоругвей, колыхавшихся под свежим морским ветром. Впереди несли высокие серебряные кресты, сверкавшие в утреннем полумраке подобно звёздам, не успевшим ещё покинуть небосвод. За ними двигались клирики в белых и золотых облачениях, окружавшие священные реликвии и символы Апостольского престола. Над их головами развевались длинные бело-золотые хоругви с перекрещёнными ключами святого Петра и изображениями папской тиары, а рядом плыли по воздуху багряные полотнища, украшенные вышитыми крестами, латинскими молитвами и словами благословений, предназначенных для Святого города. Среди знамён можно было различить и древние римские штандарты глубокого алого цвета с золотыми буквами SPQR и изображениями орлов, напоминавшие о величии Вечного города, который на протяжении столетий оставался сердцем латинского мира. Однако даже они меркли рядом с символами Святого престола, ибо каждый человек, наблюдавший эту процессию, без труда понимал, перед ним движется не просто свита благородной невесты. Это было посольство самого Рима, воля Александра III, направленная через море к королю Амори и его наследнику. Это было зримое свидетельство того, что после долгих лет осторожных разногласий между Апостольским престолом и короной Иерусалима наступило примирение, скреплённое не только словами и письмами, но и кровью двух родов, которым предстояло соединиться ради будущего Святой земли. Для Каталины приготовили небольшую белую кобылу — спокойную, выносливую и достаточно лёгкую для долгого пути через холмы Иудеи. Сама девочка была одета в длинные белые дорожные одежды из плотной ткани, полностью скрывавшие тело от беспощадного солнца и посторонних взглядов. Поверх головы и лица спадала тонкая светлая вуаль, закрывавшая волосы, шею и большую часть лица госпожи от дорожной пыли и палящего восточного жара, так что со стороны Каталина почти напоминала одну из юных римских паломниц, а не будущую королеву Святого города. Несмотря на юный возраст, девочка уверенно держалась в седле. Ещё в Риме Марко настоял, чтобы младшие сёстры умели ездить верхом, хотя отец и считал подобное занятие не самым необходимым для благородных девушек. Теперь Каталина впервые почувствовала благодарность брату особенно остро. На краткий миг память о доме болезненно сжала детское сердце. Она вспомнила Марко, Лучиану, мать, длинные прохладные галереи дома Бандинелли, мраморные дворики Рима и сады, где даже летом сохранялась тень. Ком подступил к горлу так внезапно, что девочке пришлось отвернуться к дороге, позволяя утреннему ветру скрыть выражение её лица под белой вуалью, но Каталина быстро заставила себя успокоиться. Плакать теперь действительно было поздно. Впереди лежал путь, который уже невозможно изменить. Сама процессия теперь выглядела совсем иначе, чем во время прибытия в Акру. На море они ещё напоминали богатое папское посольство. Здесь же караван больше походил на движущийся через Святую землю военный отряд. Впереди ехали разведчики и сержанты, внимательно осматривавшие дороги, сухие овраги и окрестные холмы, по сторонам процессии двигались вооружённые рыцари Святого престола в кольчугах и серых плащах с вышитыми крестами, а позади тянулись повозки с сундуками, монахи, слуги, вьючные животные и люди, везущие папские дары для двора Иерусалима: ткани, книги, серебряные сосуды, реликварии и церковные свечи для храмов Святого города. Первую ночь после прибытия в Святую землю процессия провела в одной из крепостей крестоносцев, возвышавшейся среди сухих холмов Иудеи. Крепость встретила Каталину тяжёлым камнем стен, узкими бойницами и непривычной суровостью. Здесь почти не было той роскоши, к которой привыкли благородные дома Рима. Внутренний двор освещали факелы, возле колодца стояли привязанные лошади, а вдоль стен прохаживались вооружённые караульные. Даже во время ужина рыцари не снимали оружия полностью. Мечи лежали рядом на скамьях или прямо у их рук, словно люди здесь давно привыкли не расставаться со сталью ни днём, ни ночью. Каталина наблюдала за этим молча. В Риме оружие чаще служило знаком статуса и благородного происхождения. Здесь же оно выглядело необходимостью. Чем-то столь же привычным, как хлеб или вода. Ночью её разбудил резкий звук рога, прокатившийся по крепости. Каталина мгновенно вскочила с постели, ещё не до конца проснувшись. Сердце испуганно забилось, а в голове сразу мелькнула мысль о нападении сарацин. Однако за дверью уже слышались спокойные шаги стражи и приглушённые голоса. Это оказалась лишь смена караула. Девочка медленно села на край узкой кровати, которая после просторных покоев Рима казалась почти монашеской. За маленьким окном чернела восточная ночь, а где-то на стенах всё ещё перекликались дозорные. Каталина осторожно достала из-под тонкой ночной рубахи золотой крестик, висевший у неё на груди, и прижала его к губам. Она долго молилась про себя — тихо, почти без слов, прося Господа лишь о том, чтобы их путь завершился благополучно. И только теперь начала по-настоящему осознавать, что в Святой земле люди учатся жить так, будто опасность никогда не спит. Даже ночью рыцари продолжали охранять стены, словно сама война стояла где-то совсем рядом за пределами крепости. На следующий день караван вновь двинулся в путь. Дороги становились всё тяжелее, а жара беспощаднее. Иногда навстречу попадались вооружённые отряды, спешащие к южным границам, иногда — группы паломников, измождённых долгой дорогой. Но больше всего Каталину потрясали раненые. Впервые в жизни она видела людей с обезображенными лицами, шрамами, отсутствующими пальцами и пустыми рукавами вместо руки. Некоторые хромали, другие ехали молча, опустив головы, а третьи, казалось, уже давно привыкли к собственной боли. Что поражало девочку сильнее всего — никто вокруг не смотрел на них с ужасом. Словно подобные раны были здесь такой же частью повседневной жизни, как молитвы в монастырях или торговля на рынках Акры. Каталина не чувствовала отвращения, лишь тяжёлую жалость. Ей казалось несправедливым, что человек способен так страдать. Однажды ближе к полудню процессия остановилась возле небольшого монастыря, где монахи раздавали путникам воду и хлеб. Даже это место выглядело скорее маленькой крепостью, чем обителью молитвы. Толстые стены, сторожевые башни и тяжёлые ворота из дерева напоминали, в Святой земле даже слуги Господа вынуждены думать о защите. Каталина долго рассматривала укрепления, а затем тихо обратилась к синьору Гуго: — Мессир… здесь все готовятся к войне? Старый рыцарь некоторое время молчал, глядя куда-то вперёд, на выжженные солнцем холмы. Потом спокойно ответил: — Нет, госпожа, — ветер шевельнул края его плаща, — здесь просто знают, что однажды война всё равно придёт снова. Каталина запомнила эти слова, ибо именно тогда впервые постигла, Иерусалим — это не только Святой город молитв и паломников. Это место, где люди каждый день живут между верой и смертью. К вечеру воздух стал прохладнее, хотя раскалённая за день земля всё ещё хранила жар восточного солнца. Караван медленно поднимался по каменистой дороге среди выжженных холмов Иудеи, и копыта лошадей глухо стучали по сухой земле, поднимая в воздух тонкую пыль. Каталина ехала молча, уставшая после долгого пути. Тяжёлый плащ уже плохо спасал от песка и ветра, а волосы под покрывалом спутались от дороги и жары. Она машинально подняла руку, пытаясь стряхнуть пыль с лица, когда ехавший впереди рыцарь вдруг резко остановил коня и поднял ладонь. Процессия начала замедляться. Один за другим останавливались всадники, стихали разговоры, затихал звон сбруи. Каталина сначала не поняла причины внезапной тишины и вопросительно оглянулась по сторонам. Но затем заметила, как рыцари менялись в лице. Некоторые уже снимали шлемы. Другие медленно крестились. Кто-то опустил голову в молитве. Синьор Гуго осторожно повернул коня в её сторону и тихо произнёс: — Госпожа… Иерусалим. Каталина невольно придержала поводья и замерла. Впереди, среди залитых вечерним светом высот Иудеи, наконец появился Иерусалим. Святой город возник перед путниками с такой величественной внезапностью, словно не был построен руками людей, а сам поднялся из золотистого сияния заката по воле Господа. Его мощные стены венчали вершины холмов подобно каменной короне, башни возвышались над окрестностями с благородным спокойствием древних стражей, а купола и кровли храмов отражали последние лучи заходящего солнца так ярко, что на краткий миг весь город показался сотканным из света и светлого камня. Над его стенами дрожал раскалённый воздух Святой земли, а откуда-то издалека уже доносился протяжный звон колоколов, возвещавших наступление вечерней службы. Каталина смотрела на открывшееся перед ней зрелище широко распахнутыми глазами, забыв и о дороге, и об усталости, и о людях вокруг. Она выросла среди великолепия Рима, видела величественные базилики, мраморные дворцы и древние памятники, перед которыми благоговели целые поколения людей, но ничто из увиденного прежде не вызывало в её душе такого чувства. Это было не восхищение красотой, а что-то гораздо глубже. Перед ней лежал город, где Господь принял страдания ради спасения мира, где пролилась кровь Искупителя, где находился Гроб Его и где каждая улица, каждый камень и каждая пядь земли были освящены памятью о событиях, изменивших судьбу человечества. При взгляде на Иерусалим всё пережитое за последние месяцы внезапно обрело иной смысл. Она вспомнила слова Александра III о долге, тяжёлые разговоры о союзе между Римом и королём Амори, бесконечное плавание через море, долгие дороги Палестины, жаркое солнце Востока и бесчисленные молитвы, сопровождавшие её путешествие. До этого мгновения все эти события казались отдельными частями большого и сложного пути. Теперь же они складывались в единое целое, словно незримая рука вела её именно сюда с самого начала. Не к королевскому двору, не к будущему супругу, а к самому Иерусалиму. К городу, ради которого взрослые мужчины забывали старые распри, заключали союзы, пересекали моря и отдавали свои жизни на далёких полях сражений. Почувствовав, как сердце начинает биться всё сильнее, Каталина сдержанно перекрестилась. Пальцы её заметно дрожали, но не от страха, а от благоговения перед этим величием. Ей казалось почти невозможным, что Господь позволил именно ей увидеть этот город собственными глазами. Не говоря ни слова, девочка осторожно спустилась с лошади прямо на пыльную землю дороги. Окружающие удивлённо наблюдали за ней, однако Каталина не замечала ни взглядов рыцарей, ни шёпота слуг. Опустившись на колени лицом к Святому городу, она склонила голову так низко, словно находилась перед главным алтарём величайшего храма христианского мира. Её губы беззвучно шептали молитву. Она благодарила Господа не за знатное происхождение, не за будущий брак и не за ту судьбу, которую для неё избрали могущественные люди. Девочка благодарила Его лишь за то, что ей было даровано увидеть землю, по которой некогда ступал Спаситель. Ветер осторожно колыхал края её белого покрывала. Постепенно вокруг неё начали останавливаться и другие люди. Некоторые рыцари снимали перчатки и осеняли себя крестным знамением. Другие опускались на колени прямо в дорожную пыль, следуя примеру Бандинелли. Среди паломников слышались приглушённые рыдания, которые никто даже не пытался скрывать. Потому что для многих из них Иерусалим был не просто городом. Он был целью долгих молит и воплощением надежды. Он был сердцем мира, ради которого стоило пересечь море и оставить позади всё прежнее. Когда Каталина вновь подняла взгляд на освещённые закатом стены, она почувствовала, что прежняя тревога, сопровождавшая её всю дорогу от Рима, постепенно отступает. На её месте оставалось иное чувство. Тихое и глубокое спокойствие человека, который наконец достиг места, к которому его вели задолго до того дня, когда он сам научился понимать собственную судьбу. Потому она ещё долго смотрела на Иерусалим, не в силах отвести взгляд от города, который пока ещё не знал её имени, но которому, быть может, однажды предстояло стать для неё ближе любого другого места на земле.