Нести его крест

Глава 5 — То, что нельзя произносить

1174 год

«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною.» (Матфея 16:24)

Год Господень 1174-й вступил в Иерусалим не под звон победных колоколов и не под ликование народа, но под тяжёлую тишину, которая порой бывает страшнее самой войны. На первый взгляд жизнь королевства продолжала течь своим привычным путём. По дорогам Святой земли по-прежнему двигались караваны паломников, прибывавших поклониться местам Страстей Христовых. На пограничных рубежах рыцари несли службу, всматриваясь в беспокойные горизонты. В храмах день и ночь возносились молитвы за христиан Востока, окружённых врагами со всех сторон. И всё же над Иерусалимом незримо сгущалась тень, которую невозможно было отразить мечом и невозможно было остановить крепостными стенами. Эта тень жила во дворце. Она скользила по длинным галереям вместе с придворными шёпотами, пряталась в настороженных взглядах слуг и советников, отражалась в лицах тех, кто слишком хорошо понимал происходящее, но ещё не осмеливался произнести страшную правду вслух. Король Амори умирал. Никто не говорил об этом открыто. При дворах государей смерть редко называли своим именем прежде, чем она сама переступала порог покоев. Люди предпочитали прятаться за осторожными словами, словно сама болезнь могла отступить, если не произносить её названия. Однако истина уже давно поселилась среди каменных стен дворца и становилась заметной каждому, кто видел короля ежедневно. Амори изменился. Болезнь подтачивала его медленно и неумолимо, подобно морской воде, которая годами разрушает даже самый крепкий утёс. Кашель мучил его всё чаще. Иногда во время заседаний совета он внезапно замолкал посреди речи и, отвернувшись в сторону, прижимал ладонь к губам, стараясь скрыть очередной приступ от окружающих. Тогда в зале воцарялась напряжённая тишина, а бароны делали вид, будто ничего не произошло, хотя каждый из них невольно следил за королём внимательнее прежнего. После долгих совещаний Амори всё чаще опирался рукой о край стола или подлокотник кресла, словно тело его уже не желало подчиняться той силе воли, которая долгие годы удерживала на своих плечах целое королевство. Лекари сменяли друг друга возле его ложа. Они приносили редкие травы из Сирии и Египта, варили отвары из восточных растений, жгли благовония, наполнявшие покои сладким и тревожным ароматом, растирали грудь короля маслами и читали над ним молитвы. Но всё это напоминало попытку удержать песок в раскрытой ладони. Болезнь не отступала, она лишь становилась сильнее. Лицо Амори заметно осунулось, щёки впали. Под глазами залегли глубокие тени, придававшие его взгляду ещё большую усталость. Даже волосы, ещё недавно сохранявшие большую часть своего прежнего цвета, теперь были густо пронизаны серебром седины, словно время внезапно решило взыскать с короля все долги сразу. Однако страшнее самой болезни было другое и Амори понимал. Понимал значительно больше, чем окружающие хотели признавать. Иногда поздними вечерами, когда советники уже покидали дворец, а над Иерусалимом зажигались звёзды, король подолгу стоял у окон своих покоев и смотрел на город, который защищал почти всю свою жизнь. И в эти минуты в его взгляде появлялось выражение человека, который начинает прощаться с тем, что любит. Больше всего перемены замечал Балдуин. Наследник видел отца практически ежедневно и потому замечал даже то, что ускользало от остальных. Он видел, как Амори стал чаще замолкать посреди разговора, как тяжелее поднимается по лестницам дворца, как иногда морщится от боли, считая, что этого никто не заметил. И всякий раз сердце юноши болезненно сжималось. Однако, будучи сыном своего отца, Балдуин тоже очень рано научился скрывать чувства, поэтому при посторонних он сохранял прежнее спокойствие. Продолжал учиться, посещать советы и выполнять обязанности наследника. Магдалина замечала, как сильно изменился он сам. В последние месяцы принц стал ещё серьёзнее и задумчивее. Иногда во время прогулок его взгляд внезапно останавливался на фигуре короля где-нибудь в дальнем конце сада и тогда лицо Балдуина на краткое мгновение приобретало выражение такой тревоги, что у неё невольно сжималось сердце. Но хуже всего было то, что Амори тоже видел эти взгляды, а потому начал спешить. Спешить так, как спешат люди, внезапно осознавшие, что времени осталось значительно меньше, чем казалось прежде. Он всё чаще требовал присутствия сына на заседаниях совета, чаще поручал ему государственные дела, чаще оставлял его рядом во время разговоров с баронами, патриархом и военачальниками. Король словно стремился вложить в наследника всё то, что сам постиг за долгие годы правления, прежде чем Господь призовёт его к Себе. Вместе с тем всё внимательнее наблюдал за Магдалиной, ибо теперь речь шла уже не только о будущем браке. Мужчина видел, как его сын ищет её взглядом среди придворных и то доверие, которое выросло между ними вопреки расчётам взрослых. Он всё чаще задавался вопросом, который прежде никогда не приходил ему в голову. Быть может, Господь привёл эту девочку в Иерусалим не только ради союза двух великих престолов? Быть может, однажды она окажется рядом с Балдуином именно тогда, когда ему это понадобится больше всего? А между тем над Святой землёй продолжали сгущаться тучи и ни сам король, ни его дети ещё не знали, насколько скоро прежняя жизнь останется лишь воспоминанием. Балдуин присутствовал на советах короны и прежде. Как наследника Иерусалима его с раннего детства приучали сидеть рядом с отцом, внимательно слушать разговоры взрослых и запоминать то, что однажды должно было стать его собственным бременем. Он уже давно знал имена крупнейших вассалов королевства, различал гербы великих домов, понимал значение союзов и прекрасно представлял, каким образом одно неосторожное решение способно погубить целую провинцию или оставить без защиты важнейшие рубежи Святой земли. Однако прежде ему позволяли оставаться наблюдателем, теперь это время заканчивалось. Само королевство менялось безумно стремительно, чтобы наследнику и дальше позволяли смотреть на происходящее со стороны. На востоке поднималась новая сила. Имя Саладина всё чаще звучало в разговорах рыцарей, купцов, магистров орденов и послов. Вести, приходившие из Сирии и Египта, становились всё тревожнее. Один за другим неверные правители признавали его власть, старые распри между эмирами постепенно уступали место единству, а многочисленные земли ислама, прежде разделённые собственными амбициями, начинали собираться под одной рукой. Для многих это были лишь далёкие известия. Для Амори — угроза, способная однажды обрушиться на сам Иерусалим. Поэтому советы короны становились всё более продолжительными и тяжёлыми. С раннего утра и до позднего вечера в большом зале дворца звучали споры о крепостях Керака и Монреаля, о гарнизонах южной границы, о торговых дорогах, которые требовали защиты, о людях, которых постоянно не хватало, и о деньгах, которых королевству не хватало ещё больше. Тамплиеры требовали золота для укрепления замков, госпитальеры настаивали на увеличении гарнизонов, бароны спорили о налогах. Патриарх и епископы напоминали о грехах знати и предупреждали, что никакие стены не спасут город, если Господь отвернётся от его защитников. Среди всего этого сидел и Балдуин. Уже не ребёнок, которому позволено просто слушать, ведь Амори всё чаще обращался к нему напрямую. Иногда посреди особенно ожесточённого спора король неожиданно переводил взгляд на сына. Тогда в зале постепенно затихали голоса, даже бароны замолкали. Старые рыцари оборачивались к наследнику, наиболее опытные советники внимательно ждали ответа и король спокойно спрашивал: — А как бы поступил ты? В такие мгновения Балдуин чувствовал, как десятки взглядов одновременно обращаются к нему. Он ощущал их почти физически. Тяжёлые взгляды людей, переживших войны, осады, голод и предательства. Людей, которые были старше его в три, а то и в четыре раза. Людей, которым однажды предстояло назвать его своим королём. И всё же он научился отвечать. Научился скрывать неуверенность прежде, чем её успевали заметить окружающие, говорить спокойно даже тогда, когда внутри всё сжималось от страха ошибиться, держать взгляд и не опускать глаза первым. Постепенно он начинал понимать то, чему невозможно научиться только по одним книгам. Он начинал различать, кто говорит ради блага королевства, а кто говорит ради собственной выгоды. Кто действительно боится за Иерусалим, а кто лишь прикрывает высокими словами собственные амбиции. После заседаний Амори чаще оставлял сына рядом с собой. Теперь Балдуин присутствовал при подписании грамот, наблюдал за переговорами с послами Антиохии и Триполи, выслушивал магистров орденов и сопровождал отца во время бесед, куда прежде его не допускали. И вместе с новыми обязанностями ему открывалась правда, которую обычно скрывали от юных наследников. Правда о том, насколько хрупким в действительности было королевство. Паломники в Европе представляли Иерусалим сияющим оплотом христианства, окружённым славой крестовых походов и рыцарских подвигов, но Амори показывал сыну иной Иерусалим. Государство, существовавшее благодаря сложному и непрочному равновесию между баронами, орденами, церковью, торговыми городами и постоянной нехваткой людей. Король всё чаще говорил с ним откровенно. О баронах, которые готовы были объединиться против врага утром и враждовать между собой уже к вечеру. О помощи Запада, без которой Святой земле становилось всё труднее выживать. О Саладине. О том дне, которого боялись многие и который казался неизбежным самому Амори. О дне, когда сарацинский Восток окончательно объединится. Иногда поздними вечерами отец раскладывал перед сыном карты Святой земли. Пламя свечей дрожало над пергаментом, отбрасывая золотистые отсветы на крепости, дороги и границы. Амори заставлял Балдуина самостоятельно объяснять, какие замки окажутся под ударом первыми, где оборона наиболее уязвима и каким путём враг скорее всего попытается проникнуть в сердце королевства. Чем слабее становился сам король, тем отчётливее менялся характер этих уроков. В них оставалось всё меньше учёбы и всё больше прощания. Балдуин видел и понимал это, поэтому после подобных вечеров в его взгляде всё чаще появлялась усталость, которой не должно быть у мальчика его возраста. Иногда Магдалина замечала его выходящим из королевских покоев уже глубокой ночью. Тени свечей ещё дрожали на стенах коридоров, а сам наследник шёл медленно и молча, словно нёс на плечах тяжесть, предназначенную взрослому мужчине. В такие минуты лицо его становилось удивительно похожим на лицо Амори и тогда сердце девочки болезненно сжималось, ибо она начинала понимать то, что прежде казалось далёким и невозможным. Болезнь короля меняла не только самого Амори. Она меняла весь Иерусалим, Балдуина и её саму. Чем ближе приближался час, которого боялись во дворце, тем яснее оба они осознавали суровую истину, известную многим наследникам корон и дочерям великих домов. Детство не всегда заканчивается с возрастом. Иногда его забирает сама история. За прошедшие годы Магдалина и Балдуин настолько привыкли друг к другу, что поначалу не заметили той перемены, которая постепенно и незримо начала входить в их жизнь. Когда-то всё казалось простым. Они были двумя детьми, которых взрослые усадили рядом за одним столом задолго до того, как сами дети успели понять причины этого решения. Их судьбы связали короли, понтифики и советники, рассуждавшие о будущем Святой земли языком договоров, союзов и государственных интересов. Однако годы, проведённые под одними сводами, сделали то, чего не смогли бы добиться никакие пергаменты с печатями. Они выросли вместе. Вместе слушали наставления Вильгельма Тирского, склоняли головы во время богослужений под священными сводами Храма Гроба Господня, проводили долгие часы среди книг и рукописей, пока за окнами библиотеки сменялись времена года и приходили новые вести о войнах на границах королевства. Вместе бродили по дворцовым садам, где шумели фонтаны и зрели апельсины под солнцем Востока и потому присутствие друг друга давно перестало казаться им чем-то особенным. Оно стало таким же естественным, как утренний звон колоколов над Иерусалимом или золотой свет заката, ложащийся на стены города. Однако годы неумолимо шли вперёд. Дети взрослели и вместе с ними менялось то, что прежде казалось неизменным. К тринадцати годам черты его лица становились строже и благороднее, а в светлых глазах всё чаще появлялось выражение задумчивости, которое Магдалина прежде замечала лишь у Амори после государственных советов. Наследник всё чаще носил одежду, подобающую взрослому принцу, присутствовал при делах королевства и говорил о вещах, которые ещё недавно казались слишком тяжёлыми даже для его наставников. Изменялась и Магдалина. Детская округлость постепенно уходила из её лица, уступая место той спокойной красоте, которая не бросается в глаза сразу, но заставляет людей оборачиваться вслед. Её движения стали плавнее, осанка увереннее, а взгляд приобрёл ту мягкую глубину, которая появляется у людей, привыкших больше наблюдать, чем говорить. Именно тогда между ними начало происходить нечто странное. Нечто такое, чему оба долго не могли подобрать названия. Балдуин первым заметил это за собой. Однажды во время семейной трапезы он неожиданно поймал себя на том, что уже несколько мгновений наблюдает за Магдалиной, вместо того чтобы слушать спор двух баронов о поставках зерна в Керак. Девушка сидела неподалёку от Марии Комнины и внимательно слушала разговор старших, слегка склонив голову к плечу. Солнечный свет, проникавший сквозь высокие окна зала, запутался в её тёмных волосах, превращая их в блестящий шёлк. Осознав, что слишком долго смотрит на неё, Балдуин почти сразу отвёл взгляд и впервые почувствовал необъяснимое смущение. Чувство настолько новое и непривычное, что он предпочёл немедленно забыть о нём. Магдалина начала замечать перемены в Балдуине раньше, чем осмелилась признаться в этом даже самой себе. За последний год наследник Иерусалима резко вытянулся, став выше почти всех молодых оруженосцев при дворе. Детская мягкость покидала его юношеское лицо, уступая место той ранней суровости, которая появляется у людей, слишком близко стоящих к власти и войне. Даже голос Балдуина начал меняться. Теперь в нём всё чаще звучала низкая хриплость, особенно после долгих советов с Амори и бессонных вечеров среди баронов и духовников. Иногда Магдалине казалось, что Иерусалим взрослеет вместе с ним. Теперь наследник Святого города выглядел уже не мальчиком, которого когда-то привели к ней в дворцовом торжественном зале, а юным принцем, рождённым для короны, войн и тяжёлого бремени власти. Сейчас это начинало пугать её сильнее всего. Во время ужинов Магдалина всё чаще ловила себя на том, что слишком долго смотрит на него. На руки Балдуина, уверенно державшие кубок во время разговоров с баронами. На золотистые волосы, ставшие чуть длиннее и темнее под палящим солнцем Святой земли. На спокойствие, с которым он теперь слушал споры взрослых мужчин, годившихся ему в отцы. Тогда Магдалина сразу опускала взгляд, чувствуя, как внутри появляется тяжёлое и чуть стыдное волнение, ведь с рождения её учили другому. В Риме духовники Святого престола говорили ей, что благородная женщина прежде всего должна принадлежать Господу. Её учили жить в смирении, хранить чистоту мыслей и помнить, как легко человеческое сердце поддаётся земным искушениям. Магдалина росла среди молитв, проповедей и разговоров о святых женщинах, посвятивших свою жизнь Богу. Собственные чувства начинали пугать её почти так же, как Суд Господень. После некоторых вечеров она подолгу молилась одна в дворцовой часовне, стоя на коленях перед потемневшими иконами и светом дрожащих свечей. Иногда ей казалось, что Господь видит её сердце очень ясно. Видит каждый слишком долгий взгляд, каждое смущение во время танцев, каждую мысль, которую она пыталась изгнать молитвой. Тогда Магдалина начинала молиться ещё усерднее. Просила Господа очистить её разум. Просила избавить её от слабости человеческой плоти. Просила не позволить земным чувствам стать важнее любви к Богу. Иногда после исповеди ей становилось легче лишь на несколько часов. А потом всё повторялось снова. Стоило Балдуину случайно коснуться её руки во время танца или тихо произнести её имя рядом с другими людьми и сердце снова начинало биться слишком быстро, будто совершая грех ещё прежде, чем разум успевал остановить его. И хуже всего было то, что Магдалина начинала понимать, с каждым месяцем ей всё труднее смотреть на Балдуина только как на будущего короля Иерусалима. Особенно тяжело Магдалине становилось после танцев. Во время больших ужинов и праздников наследник Иерусалима теперь почти всегда приглашал первой именно её. Сначала это казалось лишь частью придворной учтивости перед будущей невестой наследника. Никого при дворе подобное не удивляло. Но с каждым месяцем в этом появлялось что-то слишком личное и опасно тёплое. Магдалина начала замечать, что Балдуин ищет её взглядом раньше остальных. Даже среди десятков придворных дам, золота свечей и шума пиршественного зала его глаза почти всегда сначала находили именно её. И хуже всего было то, что теперь она тоже ждала этого взгляда. Однажды во время зимнего праздника случилось то, о чём Магдалина потом несколько ночей подряд боялась даже вспоминать во время молитвы. Музыканты играли медленную французскую мелодию, а в большом зале дворца пахло горячим вином, воском свечей и восточными благовониями. Балдуин, как всегда, первым подошёл именно к ней. Он почти ничего не сказал, лишь слегка склонил голову, приглашая её на танец, как того требовал придворный этикет. И Магдалина, как всегда, вложила свою ладонь в его руку. Но в тот вечер всё ощущалось иначе. Балдуин уже был выше неё почти на целую голову. Во время танца его ладонь лежала на её талии увереннее, чем раньше, а движения стали спокойнее и взрослее. И в какой-то момент его рука задержалась чуть дольше положенного. Совсем ненадолго. Настолько мало, что никто вокруг, возможно, даже не заметил бы этого. Но для Магдалины этого оказалось достаточно. Она едва не сбилась с шага прямо посреди танца. Сердце вдруг ударило так сильно, будто Господь в то же мгновение увидел все её мысли разом. Магдалина тогда даже не осмелилась поднять на Балдуина глаза. А после весь остаток вечера избегала смотреть в его сторону, чувствуя, как внутри поднимается почти болезненное волнение каждый раз, когда наследник оказывался рядом. Позже ночью она долго стояла на коленях в часовне дворца, слушая, как за стенами Иерусалима шумит тёплый ветер Святой земли. И впервые за долгое время молитва не приносила ей прежнего спокойствия. Сам Балдуин тоже понимал, что между ними всё меняется. И, пожалуй, понимал это даже тяжелее неё. С самого детства наследника Иерусалима учили, что благородная женщина — это не предмет желания, а ответственность, за которую мужчина однажды ответит перед Господом. Особенно женщина, предназначенная стать королевой Святого города. Балдуину с ранних лет говорили о чести, чистоте и долге перед Богом. Учили, что будущая жена должна оставаться непорочной не только телом, но даже от чужих недостойных мыслей. И теперь его собственное сердце начинало казаться ему предательским. Балдуин всё чаще ловил себя на том, что думает о Магдалине слишком долго. Не как о политическом союзе Рима и Иерусалима. И совсем не как о будущей королеве, а как об обычной девушке. И именно это пугало его сильнее всего. Он пытался скрывать собственные чувства так же тщательно, как скрывал усталость на советах или страх перед отцом, но иногда всё равно забывался. Слишком долго удерживал её руку после танца. Невольно касался пальцев Магдалины, передавая ей книгу в библиотеке. Останавливался рядом, когда она молилась в часовне дворца, и сам не понимал, почему не может заставить себя уйти. Иногда Балдуин просто смотрел на неё. На то, как служанки медленно расчёсывают её длинные тёмные волосы перед ужином. На тонкие золотые кресты, украшавшие её платья. На то, как за последние годы Магдалина незаметно перестала быть ребёнком. Её движения стали мягче и спокойнее. Тонкий силуэт вытянулся и приобрёл ту благородную женственность, о которой придворные дамы начинали говорить всё чаще. От её одежд теперь всегда исходил лёгкий аромат восточных масел и ладана, смешанный с запахом свечного воска и цветов дворцовых садов. А серо-голубые глаза, когда-то казавшиеся детскими, теперь смотрели на мир слишком внимательно и серьёзно. Каждый раз после этого внутри Балдуина поднималось тяжёлое чувство. Наследник Иерусалима понимал, подобные мысли недостойны будущего короля Святого города. Особенно о девушке, которую Господь и Святой престол однажды доверят ему в жёны. Однако самое удивительное заключалось в том, что перемены между ними начали замечать не только они сами. Двор всегда обладал особым зрением. Тем самым зрением, которое позволяет людям годами не замечать очевидного и одновременно различать малейшие изменения в человеческих сердцах ещё прежде, чем сами эти сердца успевают осознать происходящее. Поэтому то, что долго оставалось незаметным для Балдуина и Магдалины, постепенно начинало привлекать внимание окружающих. Во время праздников и торжественных приёмов придворные дамы всё чаще обменивались понимающими взглядами, когда наследник вновь приглашал Магдалину открыть танец или когда их места за столом оказывались слишком близко друг к другу. Никто не говорил ничего вслух. При дворе Иерусалима люди редко позволяли себе подобную прямоту. Однако взгляды, лёгкие улыбки и еле заметные наклоны головы порой говорили значительно больше слов. Особенно внимательно за происходящим наблюдала Мария Комнина. Когда-то она встретила маленькую римлянку с настороженностью женщины, выросшей среди золотых дворцов Константинополя и хорошо понимавшей бесконечное соперничество между Востоком и Западом. Тогда Мария видела в Каталине прежде всего племянницу Александра III, ещё одну нить, которую Рим осторожно протягивал к престолу Иерусалима. Однако годы сделали своё дело. Теперь перед ней уже не стоял испуганный ребёнок, прибывший из-за моря. Иногда, наблюдая за Магдалиной во время семейных трапез или церковных служб, королева невольно ловила себя на мысли, что уже не может вспомнить ту девочку, которая впервые переступила порог дворца. На её месте появилась юная девушка, обладающая той редкой внутренней сдержанностью, которую невозможно привить одними уроками и наставлениями. Мария часто замечала, как Магдалина слушает разговоры старших. Никогда не вмешивается, не стремится показать собственный ум, но слушает так внимательно, словно собирает драгоценные камни для будущей мозаики, смысл которой пока виден лишь Господу. Иногда королева видела, как придворные обращаются к ней за советом или просто ищут её общества. В такие минуты Мария невольно вспоминала Александра и каждый раз с лёгким раздражением признавала его дальновидность. Рим действительно прислал ребёнка, но ребёнка, которого было невозможно не полюбить и это теперь тревожило её сильнее всего, ибо Мария очень сильно понимала людей, особенно мужчин и дворы. Потому королева одной из первых заметила перемены в самом Балдуине. Она замечала, как его взгляд невольно задерживается на Магдалине дольше положенного, как он разглядывает её женский силуэт с нескрываемым интересом, как он ищет её среди присутствующих, входя в зал, как меняется выражение его лица, когда она смеётся. Поначалу женщина наблюдала за этим с материнской улыбкой, но со временем её задумчивость становилась всё глубже. Она понимала — дети больше не были детьми. Тем временем перемены замечал и сам принц. Особенно остро он почувствовал это во время одного из весенних праздников. Зал дворца был наполнен музыкой, светом свечей и голосами гостей. Молодые рыцари, прибывшие ко двору из разных уголков королевства, кружились в танцах с придворными дамами и дочерьми баронов. Всё происходило так, как происходило уже много поколений подряд. Однако в тот вечер Балдуин неожиданно поймал себя на странном ощущении. Он заметил, что один из молодых рыцарей слишком долго смотрит на Магдалину. Затем другой, потом ещё один. Ничего предосудительного в этом не было, напротив, любая девушка её возраста и положения неизбежно начинала привлекать внимание мужчин. Однако всё же внутри наследника внезапно поднялось чувство, которого он прежде никогда не испытывал. Острое и похожее на внезапный укол. Он сам не понял, отчего ему захотелось отвернуться. Почему улыбка незнакомого рыцаря вызвала раздражение, почему чужие взгляды показались оскорбительными. Балдуин пытался убедить себя, что дело лишь в привычке. Что Магдалина была частью его жизни достаточно долго ион просто заботится о ней. Однако чем упорнее он искал объяснение, тем меньше верил самому себе. Однажды вечером, оставшись один после очередного придворного праздника, он впервые позволил себе взглянуть правде в лицо. Эта мысль напрягла его так же сильно, как известия о приближении Саладина или рассказы отца о будущем королевства. Ибо впервые за многие годы Балдуин столкнулся с противником, которого не мог победить ни разумом, ни волей. Он вдруг понял, что дело давно перестало быть простой привязанностью двух детей, выросших под одной крышей и поэтому страх оказался столь велик. Ведь войны, осады и заговоры были привычной частью жизни наследника Иерусалима, но собственное сердце оставалось для него неизведанной землёй. Но именно тогда, когда между ними начала прорастать та тихая, опасная близость, о которой ни Балдуин, ни Магдалина ещё не решались размышлять слишком долго, в жизнь наследника Святого города уже входила другая судьба — куда более страшная и беспощадная, чем любые придворные интриги, войны или политические расчёты взрослых. Она приближалась медленно. Так медленно, что поначалу её шагов не услышал никто. За последний год Балдуин изменился сильнее, чем за все предыдущие годы своей жизни. Болезнь Амори, бесконечные советы короны, тревожные вести с границ, разговоры о Саладине и будущем королевства легли на его плечи тяжестью, которую с трудом вынесли бы многие взрослые мужчины. Поэтому усталость наследника никого не удивляла, наоборот, она казалась совершенно естественной. Всё чаще после долгих заседаний совета Балдуин возвращался в свои покои молчаливым и задумчивым. Во время вечерних трапез он порой едва прикасался к еде, а после упражнений с оружием выглядел настолько измученным, словно провёл на тренировочном поле целый день под беспощадным солнцем Иудеи. Однако кто мог увидеть в этом нечто необычное? При дворе Иерусалима практически каждый мужчина носил на лице следы усталости. Святая земля не была местом для беззаботной жизни, здесь очень часто говорили о войне, часто жили в ожидании следующего удара врага. Даже Магдалина, знавшая Балдуина лучше многих, сперва не замечала ничего тревожного. Ей лишь иногда казалось, что он стал задумчивее прежнего, что его улыбки появляются реже, что порой он словно уходит мыслями куда-то очень далеко, даже когда находится рядом с ней. Но и это легко объяснялось происходящим вокруг. Умирал Амори, менялось королевство, взрослела сама жизнь. Первые странные пятна тоже не вызвали тревоги. Однажды во время урока фехтования один из оруженосцев заметил небольшое светлое пятно на руке принца. Позже подобные следы появились и в других местах. Лекари пожимали плечами. Кто-то винил палящее солнце Востока, кто-то говорил о последствиях долгих тренировок в доспехах, кто-то упоминал раздражение кожи от ремней и латных перчаток. Подобные объяснения казались вполне разумными и потому никто не придавал этому особого значения, даже сам Балдуин. Он видел эти изменения, но воспринимал как очередную мелочь среди множества куда более серьёзных забот. В те дни его мысли были заняты совсем другим: болезнью отца, границами королевства, будущим Иерусалима. Кому пришло бы в голову бояться нескольких бледных пятен на коже, когда над целым государством сгущались тучи войны? Однако затем начало происходить нечто более странное. Именно тогда Господь впервые позволил судьбе приподнять край покрывала над тем будущим, которое уже ожидало юного наследника. Сначала это случилось во время одной из тренировок, где Балдуин получил удар деревянным мечом по руке. Удар был достаточно сильным, чтобы вызвать боль и любой другой юноша его возраста непременно поморщился бы. Но Балдуин лишь удивлённо посмотрел на собственную ладонь, ибо почти ничего не почувствовал. Он не придал этому значения, решив, что просто отвлёкся. Однако подобные случаи начали повторяться всё чаще и каждый раз где-то глубоко внутри его души зарождалось смутное беспокойство, пока ещё лишённое имени и формы, похожее на далёкую тень на горизонте, которую невозможно разглядеть отчётливо, но уже невозможно не заметить. Никто ещё не понимал, что происходит, но болезнь уже вошла в жизнь наследника, подобно ночному приливу, который сначала касается лишь самых дальних камней берега, а затем медленно поднимается всё выше, пока однажды не оказывается у самых стен города. Иногда на его руках появлялись небольшие язвы, которые слишком долго не заживали. Иногда кожа на пальцах становилась странно бледной и будто чужой на вид. Несколько раз Магдалина замечала, как Балдуин непроизвольно касается руки, словно пытаясь вернуть ей чувствительность, но каждый раз быстро убирал ладонь, стоило кому-то посмотреть в его сторону. Тогда при дворе впервые начали переглядываться. Незаметно и молча, потому что в Святой земле существовали болезни, о которых люди боялись говорить вслух даже шёпотом, особенно рядом с наследником короны. Всё окончательно изменилось во время одной из охот, устроенных за стенами Иерусалима в последние месяцы жизни Амори. Отряд покинул город ещё до рассвета, когда над Святым городом только начинала бледнеть ночь, а колокола монастырей едва успели возвестить наступление нового дня. Прохладный воздух, столь редкий для этих мест, ещё хранил дыхание тёмных часов и над каменистыми холмами Иудеи стелилась лёгкая серебристая дымка, похожая на тонкое покрывало, наброшенное на землю рукой самого утра. Лошади неторопливо двигались по извилистой дороге между скалами и редкими зарослями колючего кустарника. Из их ноздрей вырывался пар, растворявшийся в предрассветной прохладе. Впереди ехали молодые рыцари и оруженосцы, переговариваясь вполголоса и смеясь над чем-то своим, как смеются люди, ещё не подозревающие, что судьба уже приготовила для них испытание. Несколько позади двигался Балдуин, рядом с ним ехал Вильгельм Тирский. За годы, проведённые рядом с наследником, наставник успел изучить его лучше, чем многие родственники. Он помнил мальчика ещё совсем ребёнком, видел, как тот учился читать латинские хроники, как впервые начинал задавать вопросы о государстве, о вере и о человеческой природе. Вильгельм наблюдал за его взрослением ежедневно и потому замечал даже те перемены, которые ускользали от других глаз. Он видел, как Балдуин чаще уходит в молчание после заседаний совета, как усталость всё глубже поселяется в его лице, как за последние месяцы взгляд наследника стал удивительно похож на взгляд самого Амори. Поэтому тревога пришла к нему раньше остальных. Во время одной из остановок молодые рыцари, пользуясь короткой передышкой, начали дурачиться, как это нередко бывает даже среди людей благородного происхождения. Один из оруженосцев попытался выхватить поводья из рук Балдуина и с неожиданной силой схватил его за запястье. Движение получилось резким и настолько грубым, что любой юноша невольно дёрнулся бы или хотя бы нахмурился от боли. Однако Балдуин никак не отреагировал, только спокойно посмотрел на товарища и, не изменившись в лице, забрал поводья обратно. На первый взгляд в этом не было ничего необычного, наследников корон с детства учили скрывать слабость. Будущих государей воспитывали так, чтобы они переносили боль молча и не позволяли окружающим видеть собственное страдание. Особенно в королевстве, существовавшем среди войны. И всё же что-то в этом мгновении заставило Вильгельма насторожиться. Нечто неуловимое и такое, что невозможно выразить словами. Словно какая-то невидимая струна вдруг прозвучала фальшиво. Сначала он попытался прогнать тревогу и убедить себя, что наследник просто проявил выдержку, но память уже начала услужливо поднимать образы, которые он предпочёл бы никогда не вспоминать. Перед его внутренним взором возникли люди, встречавшиеся на дорогах Святой земли. Прокажённые, несчастные изгнанники, жившие в собственном мире страданий. Он вспоминал их изуродованные руки, покрытые язвами и лишённые чувствительности. Вспоминал рассказы лекарей, утверждавших, что болезнь нередко начинается именно так. С утраты боли, прикосновения, способности чувствовать собственную плоть. И от этих воспоминаний сердце Вильгельма внезапно сжалось так сильно, что ему стало трудно дышать. Он рассердился на самого себя за подобные мысли, ибо сама возможность подобного казалась чудовищной. Неужели Господь действительно мог приготовить такую судьбу сыну Амори? Неужели крест, ожидавший наследника Святого города, мог оказаться настолько тяжёлым? Вильгельм отвернулся и заставил себя смотреть вперёд, однако тревога уже пустила корни. Позже, когда солнце поднялось над холмами и окрасило сухую землю Иудеи в оттенки старого золота и выгоревшей меди, отряд остановился возле узкого ручья, пробивавшего себе путь среди камней. Лошади жадно пили воду, оруженосцы переговаривались между собой, рыцари смеялись. Казалось, весь мир продолжал жить как прежде и только Вильгельм почти не слышал этих голосов. Его взгляд снова и снова возвращался к Балдуину. Наконец он подозвал его к себе. Голос наставника прозвучал спокойно. Однако так спокойно говорят люди, всеми силами старающиеся скрыть собственный страх. Балдуин подошёл без малейшего удивления. Он доверял Вильгельму давно, чтобы искать скрытый смысл в подобных просьбах. Наставник взял его руку сначала осторожно, по-отечески. Затем его пальцы внезапно сжались сильнее. Настолько, что боль должна была быть мгновенной, но Балдуин лишь слегка нахмурился. Не от боли, а от удивления. В его светлых глазах появилось искреннее недоумение. Он словно пытался понять, что именно хочет проверить Вильгельм. Наставник почувствовал, как кровь медленно отливает от его лица. Тогда он сжал руку ещё сильнее, жестоко и отчаянно, но наследник продолжал смотреть на него спокойно. Без боли или какого-либо страдания. Без той естественной человеческой реакции, которую невозможно подделать. Вильгельм впервые действительно испугался. Страх пришёл не как внезапный удар, он разлился внутри неторопливо и тяжело, словно ледяная вода, наполняющая глубокий колодец. На несколько мгновений наставнику показалось, что солнце над головой стало холоднее, что шум ручья стих, что весь мир замер в ожидании. Позже, когда Балдуин снял перчатки, опасения лишь усилились. На коже отчётливо виднелись светлые пятна, небольшие язвы, следы ран, которые должны были давно зажить. Кожа вокруг них казалась странной, словно принадлежала не живому человеку, а мраморной статуе, словно жизнь уже понемногу отступала из неё. Вильгельм долго смотрел на руку наследника, а затем медленно отвёл взгляд к далёким холмам. Впервые за много лет ему стало страшно не за королевство, а за одного мальчика, которого он любил почти как собственного сына. Где-то глубоко в душе он уже знал ответ, просто ещё не находил в себе мужества произнести его вслух. Весь обратный путь до Иерусалима Вильгельм практически не произносит ни слова. Пока впереди медленно поднимаются золотистые стены Святого города, внутри него крепнет страх, который он тщетно пытается назвать ошибкой, усталостью или чрезмерной мнительностью. Но чем ближе становятся башни Иерусалима, тем яснее Вильгельм понимает, увиденное утром нельзя объяснить простой случайностью. В тот же вечер он требует немедленной встречи с Амори. Разговор проходит в личных покоях короля, далеко от советников, слуг и придворных. Тяжёлые двери закрываются, отрезая комнату от шума дворца. Внутри горят несколько свечей и лампад перед маленьким серебряным распятием. Амори слушает молча и не перебивает. Только всё сильнее сжимает пальцы на подлокотнике кресла, пока Вильгельм тихим голосом рассказывает о бесчувственной руке, язвах и светлых пятнах на коже наследника. А потом в комнате надолго воцаряется тишина. Та тяжёлая и страшная тишина, в которой люди боятся даже собственных мыслей. Потому что слово, возникшее между ними, слишком ужасно, чтобы произносить его вслух. Проказа. В Святой земле эту болезнь знают слишком хорошо. Прокажённых здесь видят почти ежедневно. Они сидят у дорог паломников, скрывают лица под тканями и предупреждают о своём приближении, чтобы здоровые люди не подошли слишком близко. Многие верят, что подобное страдание Господь посылает не случайно — как тяжёлое испытание, очищение или наказание, смысл которого ведом лишь Небесам. Теперь эта болезнь может коснуться наследника Иерусалима. Амори медленно закрывает глаза, в этот момент он боится не только за сына. Как отцу ему страшно, но как королю ещё сильнее. Амори слишком хорошо понимает, чем подобное грозит Святому городу. Если правда выйдет за стены дворца, Иерусалим может начать рушиться изнутри быстрее, чем от сарацинских армий. Святой престол никогда не позволит племяннице Папы Римского стать женой прокажённого наследника. Рим немедленно разорвёт договор о браке. Вместе с Магдалиной Иерусалим рискует потерять расположение Папы, западных рыцарей, деньги и поддержку христианских дворов Европы. Но хуже всего даже не это. Король очень хорошо знает собственных баронов. Многие из них и сейчас подчиняются короне скорее из страха перед войной и волей Господа, чем из настоящей преданности. Если наследника признают прокажённым, в Святой земле это быстро сочтут дурным знамением, знаком Божьего гнева, а люди Иерусалима умеют бояться подобных знаков до безумия хорошо. Особенно здесь, среди вечной войны, святынь и разговоров о конце времён. Амори медленно поднимается с кресла и подходит к узкому окну. Внизу под вечерними огнями шумит Иерусалим — город, за который его род столько лет проливает кровь. Центр всего христианского мира. Впервые за долгие годы Амори чувствует себя по-настоящему бессильным, теперь перед ним стоит не просто болезнь сына. Перед ним неумолимо рушится будущее Иерусалима, которое он так долго пытался удержать в своих руках. Балдуина зовут к Амори поздно вечером, когда дворец уже начинает погружаться в привычную ночную тишину. Коридоры королевских покоев пустеют. Слуги говорят вполголоса, стараясь не тревожить больного короля, а за узкими окнами шумит тёмный Иерусалим — Святой город, никогда не засыпающий даже ночью. Откуда-то издалека доносится лай собак, звон доспехов городской стражи и тихое пение монахов в одной из ночных служб. Когда Балдуин входит в покои отца, он сразу понимает, разговор будет не о советах и не о делах королевства. В комнате слишком мало света, лишь несколько свечей горят у стены перед распятием, бросая длинные тени на каменный пол. Воздух тяжёлый от запаха лекарственных трав, вина и ладана. На столе лежат неразобранные письма, карты южных крепостей и раскрытый Псалтирь. Амори сидит возле окна в тёмном плаще поверх домашней туники. За последние месяцы король осунулся настолько сильно, что теперь даже дорогие одежды не могут скрыть болезненную худобу. Его кашель слышен ещё прежде, чем Балдуин успевает подойти ближе. Наследник молча склоняет голову: — Отец. Мужчина долго не отвечает, только смотрит на сына очень долго, так, словно пытается запомнить его именно таким. Молодым, живым, ещё не сломленным болезнью и короной. За последний год Балдуин резко вытянулся, став почти одного роста с отцом. Детская мягкость окончательно исчезает из его лица, уступая место ранней суровости, очень знакомой мужчинам Святой земли. Теперь он уже действительно похож на будущего короля Иерусалима. Именно это причиняет Амори физическую боль, потому что впервые за долгое время король позволяет себе подумать о том, чего раньше избегал даже мысленно. Его сын может не дожить до собственной коронации. Наконец Амори тихо произносит: — Вильгельм говорил со мной после охоты. Балдуин едва заметно напрягается, лишь на мгновение, но отец всё равно замечает это: — Подойди ближе. Наследник подходит к креслу отца. Несколько секунд Амори молчит, будто собираясь с силами для слов, которые не должен произносить ни один отец: — Покажи правую руку. Балдуин медленно снимает перчатку. Даже сейчас он делает это спокойно, по-королевски сдержанно, но Амори отмечает, пальцы сына слегка дрожат. Король берёт его ладонь в свою и замирает. Кожа на ладони сына кажется Амори непривычно бледной. У основания пальцев виднеются светлые пятна и плохо зажившие язвы, а сама рука почему-то остаётся слишком спокойной под чужим прикосновением, словно боль постепенно покидает её. Король осторожно сжимает руку сильнее. Балдуин никак не реагирует. Тогда ещё сильнее. Тишина в комнате становится почти невыносимой. — Ты чувствуешь это? — глухо спрашивает Амори. Балдуин молчит несколько секунд, а затем тихо отвечает: — Не всегда. Эти два слова будто окончательно убивают в комнате остатки надежды. Амори медленно отпускает его руку и отворачивается к окну. За стенами дворца мерцают огни Иерусалима — города, за который его род проливал кровь столько лет. А теперь Господь, кажется, забирает у него единственного сына. Король тяжело закрывает глаза. Прокажённый перестаёт принадлежать обычному миру людей, а теперь эта болезнь может коснуться наследника Иерусалима. Король чувствует, как внутри медленно поднимается страх. Если правда выйдет за пределы дворца — всё может рухнуть. Святой престол никогда не позволит племяннице Папы Римского стать женой прокажённого наследника и именно тогда Амори впервые произносит то, ради чего, кажется, позвал сына: — Магдалина должна покинуть двор. Балдуин резко поднимает голову. Слишком резко: — Нет. Ответ срывается раньше, чем он успевает остановить себя. Балдуин виновато отводит взгляд, плотно поджимая губы. Впервые за весь разговор Амори смотрит на сына уже не как на наследника, а как на мальчика, сердце которого он только что увидел насквозь. Тяжёлая тишина снова заполняет комнату. Мужчина осторожно поднимается с кресла, опираясь рукой о стол. Болезнь делает каждое движение тяжёлым. — Если это действительно проказа, — тихо произносит он, — она не может оставаться рядом с тобой, — Балдуин молчит и только всё сильнее сжимает пальцы. — Она племянница Папы Римского. Если болезнь коснётся и её, Рим никогда не простит этого Иерусалиму. Каждое слово звучит для Балдуина как приговор. — Её нужно отправить обратно, пока ещё не поздно. Домой? Почему-то именно это слово причиняет Балдуину настоящую боль, потому что он слишком ясно понимает — Иерусалим давно стал для Магдалины домом. Принц прекрасно знал, тема Рима для его невесты безумно болезненна. В этот момент внутри него впервые рождается страшное осознание. Он не хочет её отпускать ни как будущую королеву и ни как союз Рима и Иерусалима, а как человека, без которого сам Святой город вдруг начинает казаться ему пустым. Юноша долго молчит, глядя на распятие на стене и впервые понимает, он должен отослать её именно потому, что любит слишком сильно, чтобы подвергать её опасности. Сад при дворце ещё хранит прохладу раннего утра. Солнце только начинает подниматься над Иерусалимом, окрашивая белый камень дворцовых стен в мягкое золото. В воздухе пахнет влажной землёй, кипарисами и цветущими апельсиновыми деревьями. Где-то внизу уже просыпается город, слышатся шаги слуг, звон колоколов при монастырях и далёкие голоса паломников у улиц Святого города. Балдуин почти не спит этой ночью. После разговора с Амори он долго сидит один в библиотеке среди карт, свечей и раскрытых книг, но не видит ни строчек, ни границ на пергаменте. Перед глазами снова и снова стоят слова отца. «Магдалина должна уехать.» К утру внутри остаётся только тяжёлая пустота и странная обречённость человека, который уже знает, что обязан сделать то, чего не хочет всем сердцем. Именно поэтому на рассвете он посылает слугу за Магдалиной. Когда она приходит в сад, рядом, как всегда, идут две служанки и пожилая дуэнья. Даже здесь, внутри дворца, будущую невесту наследника никогда не оставляют без сопровождения. Особенно теперь, когда Магдалина уже перестаёт быть ребёнком в глазах двора. Балдуин ждёт у старого каменного фонтана среди апельсиновых деревьев. На нём тёмная туника для утренней верховой езды, волосы ещё слегка влажные после умывания, но выглядит он так, будто за ночь стал старше на несколько лет. Магдалина сразу замечает это и тревога внутри поднимается почти мгновенно. Служанки склоняют головы: — Ваше Высочество. Балдуин отвечает едва заметным кивком, не сводя взгляда с Магдалины. Несколько секунд он молчит и молчание это непривычно затягивается. Затем принц тихо произносит: — Оставьте нас. Дуэнья резко поднимает голову. Служанки переглядываются почти испуганно. Подобного не должно происходить. Незамужнюю девушку нельзя оставлять наедине даже с её будущим супругом. Особенно без разрешения старших родственников. Одна из служанок уже собирается возразить, но именно в этот момент Магдалина замечает руки Балдуина. Они дрожат, совсем немного, и за все годы рядом с ним она никогда не видела наследника Иерусалима настолько потерянным. Сердце внутри девичьей груди болезненно сжимается. Магдалина медленно переводит взгляд на женщин. — Оставьте нас, — тихо говорит уже она сама. Дуэнья явно недовольна, но спорить с племянницей Папы Римского всё же не решается. Через несколько секунд они остаются вдвоём среди тихого шума воды и утреннего сада. Балдуин долго не начинает разговор. Смотрит куда угодно, только не на неё и именно это пугает Магдалину сильнее всего. Наконец он тихо произносит: — Тебе придётся уехать. Она сначала даже не понимает услышанного. — Что?.. Балдуин тяжело выдыхает. — Лекари считают что я… болен, — Он не сразу произносит последнее слово. Будто сам всё ещё надеется, что если не назвать болезнь вслух, она не станет настоящей, — они думают, что это проказа. Мир вокруг будто на мгновение замирает. Даже шум воды в фонтане начинает казаться далёким. Магдалина медленно бледнеет, исчезает её розовый румянец с лица. Балдуин впервые заставляет себя посмотреть ей в глаза: — Если это правда, ты не можешь остаться здесь, — глухо говорит он. — Отец отправит тебя обратно в Рим. Впервые за долгое время Магдалина чувствует настоящий ужас. Но не перед болезнью, а перед мыслью уехать. Вернуться обратно? Снова стать Каталиной Бандинелли — чужой политической фигурой в руках Рима? Она делает шаг к нему почти сразу: — Нет. Балдуин закрывает глаза, будто именно этого ответа и боялся. — Магдалина… — Нет, — уже тише повторяет она, и голос начинает дрожать. — Пожалуйста… Он отворачивается, сжимая пальцы так сильно, словно пытается удержать самого себя: — Ты не понимаешь. — Я понимаю! — По щекам Магдалины медленно начинают течь слёзы, — если я вернусь в Рим, меня снова выдадут замуж по чужой воле. Снова сделают частью чьих-то договоров и политики. Она подходит ещё ближе: — Но Иерусалим уже мой дом. Балдуин молчит, пытаясь вернуть себе привычное самообладание. И тогда Магдалина тихо произносит слова, после которых он уже не сможет смотреть на неё как прежде: — Каталина осталась в Риме. Магдалина — моё настоящее имя теперь. У Балдуина болезненно подступает ком к горлу, именно в этот момент он вдруг понимает страшную вещь: она действительно готова остаться рядом с ним. Даже сейчас. Даже после этих слов о проказе. Магдалина поднимает на него заплаканные глаза: — Ты говоришь, что болен… но я столько лет рядом с тобой, и Господь не послал болезнь мне. Она осторожно берёт его руку — впервые сама, без танцев и придворного этикета. И Балдуин вздрагивает от этого прикосновения сильнее, чем от всех слов за это утро. — Значит, ещё не всё потеряно, — шепчет она. Её пальцы всё ещё осторожно держат его ладонь. Балдуин чувствует это прикосновение слишком отчётливо. Такое тёплое, живое и нежное. Именно от этого внутри становится почти страшно. Первый раз за всё утро ему хочется не отстраниться ради её безопасности, а наоборот — удержать её руку сильнее и никогда больше не отпускать, но он заставляет себя молчать. Магдалина медленно опускает взгляд на их руки, будто сама не до конца понимает, как осмелилась первой коснуться его вот так. А потом вдруг начинает говорить совсем тихо, словно боится спугнуть его. Так тихо, будто во время исповеди. — В Риме вся моя жизнь была расписана ещё до моего рождения, — голос её дрожит. — Мне выбирали учителей, книги, молитвы, даже то, как я должна смотреть и говорить при людях. Балдуин слушает молча. Только сердце внутри начинает болезненно сжиматься всё сильнее. — Меня учили быть полезной, — продолжает Магдалина, не поднимая глаз. — Учили быть удобной для Святого престола. Хорошей племянницей Папы. Будущей женой того, кого выберет Рим. Утренний ветер слегка колышет тёмные пряди её волос. — Иногда мне казалось, что Господь создал меня не человеком, а просто ещё одной частью чьих-то договоров. Балдуин медленно закрывает глаза, он слишком хорошо понимает эти слова. Наследников Иерусалима тоже редко спрашивают, чего они хотят сами. Магдалина слабо усмехается сквозь слёзы. — Когда мне сказали, что я должна ехать в Святую землю, я боялась. Очень сильно. Мне казалось, меня просто передают из одних рук в другие. Она наконец поднимает на него взгляд, глаза, полные слез. Они медленно стекали по бледным щекам, скатываясь до самого подбородка. Балдуину вдруг становится тяжело дышать от того, сколько боли он видит в её глазах. — Но здесь всё изменилось. Эти слова звучат почти шёпотом. — Впервые в жизни я начала чувствовать себя живой. Балдуин ощущает, как внутри что-то медленно ломается. Сейчас перед ним стоит не племянница Папы Римского и не будущая королева Иерусалима. Просто девушка, впервые решившаяся сказать правду. — Здесь впервые Господь позволил мне жить не только чужой волей. И только здесь, один человек впервые начал видеть меня не только частью союза. Она смотрит прямо на него, не называя имени этого человека, ведь они оба и так знали. Балдуин вдруг понимает, что больше не может выдерживать этот взгляд спокойно. — Рядом с тобой я впервые перестала бояться будущего. У него перехватывает дыхание, именно этого он боится сильнее всего, что она действительно привязалась к нему настолько, что он сам позволил этому случиться. Магдалина делает ещё один шаг ближе, почти не оставляя расстояния между ними. — Ты был первым человеком, рядом с которым я чувствовала себя не частью чужой воли. Балдуин резко отворачивается. Слишком поздно. Он уже чувствует, как внутри поднимается то страшное и почти болезненное чувство, которое последние месяцы пытался давить в себе молитвами, долгом и страхом перед Господом. Любовь, такая тихая и теперь совершенно запретная, а потому особенно страшная. — Поэтому не проси меня уехать, — шепчет Магдалина. — Потому что тогда у меня снова не останется ничего своего, даже имени. Балдуин долго молчит, глядя на неё стеклянными от боли глазами. Перед ним вдруг проносится всё сразу: маленькая римская девочка, впервые вошедшая во дворец; их детские прогулки по саду; библиотека; танцы; её смех; её молитвы в часовне; то, как она всегда оставалась рядом. В этот момент Балдуин впервые по-настоящему понимает, он уже давно любит её сильнее, чем имеет право будущий король Иерусалима. После её слов в саду снова становится тихо. Слышно только воду фонтана и далёкие колокола утреннего Иерусалима. Балдуин всё ещё стоит отвернувшись, будто боится, что если снова посмотрит на неё — уже не сможет заставить себя отпустить. Они астолько близко, что она чувствует лёгкий запах ладана и кожи от его одежды после утренней верховой езды. — Ты столько лет рядом со мной, — тихо произносит Балдуин, всё ещё не поднимая на неё взгляд. — Если это действительно проказа, — он тяжело сглатывает, — я не переживу, если Господь накажет ещё и тебя. От этих слов у Магдалины болезненно сжимается сердце. Сейчас она вдруг особенно ясно понимает, он пытается отослать её не потому, что не хочет рядом, а потому что любит слишком сильно, чтобы рискнуть её жизнью. Понимание этого разрушает в ней последние остатки страха. Магдалина осторожно поддается к его лицу ближе, к самому уху. — Но я здорова, — почти шёпотом говорит она. Балдуин наконец поднимает на неё взгляд. — Что? — Я столько лет рядом с тобой. Она говорит тихо, но теперь в её голосе впервые появляется почти отчаянная уверенность. — Мы росли вместе. Танцевали вместе. Я касалась твоих рук сотни раз. Её пальцы осторожно сжимают его ладонь. — И Господь не послал болезнь мне. Балдуин смотрит на неё так, будто боится поверить, а Магдалина продолжает ещё тише, страшась, что их услышат: — Значит… может быть, лекари ошибаются. Эти слова звучат почти как молитва, в которую она сама очень хочет поверить. Несколько секунд Балдуин ничего не отвечает, внутри него сейчас сталкиваются сразу две вещи: страх и надежда. И надежда оказывается страшнее. Он слишком хочет поверить ей, хочет оставить её рядом. Балдуин понимает, это делает его слабым. Магдалина видит это по его глазам почти сразу и впервые за всё время сама поднимает руку к его лицу. Очень осторожно, будто спрашивая разрешения даже на это прикосновение. Балдуин замирает. Ведь подобное между ними уже почти недопустимо, но он не отстраняется. Тогда Магдалина неожиданно делает то, чего сама от себя не ожидала ещё несколько минут назад. Она едва заметно приподнимается к нему на цыпочках и очень осторожно касается губами его губ. Совсем легко и почти невесомо. Это длится всего мгновение. Не как поцелуй взрослых людей, а скорее как испуганная, юная и совершенно искренняя попытка сказать: «Я остаюсь.» Когда Магдалина отстраняется, у неё дрожат руки, она сама выглядит почти испуганной собственным поступком. А Балдуин несколько секунд просто смотрит на неё так, будто мир вокруг вдруг перестал существовать. В этот момент внутри него окончательно рушится решение отпустить её. Балдуин медленно берёт её ладонь и впервые за всё утро сжимает в ответ очень осторожно. Словно всё ещё боится причинить ей вред. А потом тихо произносит: — Тогда останься. И именно после этих слов Магдалина наконец позволяет себе заплакать по-настоящему, а Балдуин впервые не пытается остановить её слёзы. За стенами дворца медленно просыпался Иерусалим, ещё не знавший, что его будущий король уже носит в себе болезнь, способную однажды изменить судьбу всего Святого города.