Нести его крест

Глава 4 — Магдалина

1172 год

«И назовут тебя новым именем, которое нарекут уста Господа.» (Исаия 62:2)

К тому времени, как минул первый год её пребывания в Святом городе, Иерусалим уже перестал казаться Каталине чужой землёй, на которую её когда-то привели воля понтифика и решения взрослых людей. Город постепенно раскрывался перед ней подобно древней рукописи, написанной на незнакомом языке, смысл которой открывается не сразу, а лишь тому, кто достаточно долго и терпеливо всматривается в строки. Она привыкла к раскалённому дыханию палестинского лета, научилась переносить зной, прежде казавшийся невыносимым для дочери римских холмов, освоила более лёгкие одежды Востока и уже не удивлялась тому многоязыкому гулу, который ежедневно наполнял улицы Иерусалима, где франкская речь смешивалась с греческой, сирийской, армянской и арабской, словно многочисленные притоки одной великой реки. Теперь она без труда находила дорогу среди бесчисленных галерей и внутренних дворов королевского дворца, помнила, в какое время солнце освещает верхние террасы, знала, где лучше всего слышно вечерний звон колоколов храма Гроба Господня и откуда открывается вид на золотистые стены города, за которыми простирались земли, веками орошаемые кровью паломников, рыцарей и мучеников. Однако если сам Иерусалим постепенно становился для неё знакомым, то придворное общество продолжало сохранять осторожность, свойственную людям, уж очень хорошо понимавшим значение её присутствия в Святой земле. Каталина довольно рано осознала, что для большинства придворных она остаётся не просто воспитанницей королевского дома и не только будущей супругой наследника престола. За её юными плечами стояла власть, простиравшаяся далеко за пределы Палестины. Стоял Апостольский престол, от имени которого говорили короли, собирались крестовые походы и провозглашались решения, способные изменить судьбы целых государств. И потому многие смотрели на неё не столько как на девочку, сколько как на живое воплощение того союза, который постепенно связывал между собой Рим и Иерусалим. При дворе ей неизменно оказывали почести, подобающие племяннице Александра III. Бароны приветствовали её с учтивостью, придворные дамы проявляли безупречную любезность, а рыцари склоняли головы с тем уважением, которое предназначалось не только её положению, но и имени, стоявшему за ним. Однако с течением времени Каталина научилась различать то, что скрывалось за внешней вежливостью. Она всё чаще замечала внимательные взгляды, которыми её провожали во время дворцовых церемоний, улавливала осторожность в речах людей, обсуждавших при ней государственные дела и понимала, что многие из них продолжают задаваться одним и тем же вопросом. Никто не произносил его вслух, но он незримо присутствовал почти повсюду. Кем станет для Святого города эта римская девочка, присланная через море по воле понтифика? Окажется ли она однажды верной дочерью Иерусалима, разделившей судьбу королевства и его народа, или же станет продолжением влияния Рима при дворе латинских государей Востока? Особенно остро подобные настроения ощущались среди старшей знати королевства, помнившей годы правления Балдуина II, Фулька Анжуйского и Мелисенды. Эти люди хорошо знали, сколь тесно переплетаются между собой браки, политика и власть, чтобы смотреть на появление племянницы понтифика лишь как на семейное событие. Порой Каталине казалось, что весь двор пребывает в ожидании, словно садовник, наблюдающий за молодым деревом, которое ещё не принесло плодов и потому не позволяет судить о своей истинной природе. Люди словно всматривались в её будущее, пытаясь угадать, во что однажды превратится тот союз между Римом и Иерусалимом, символом которого она стала ещё прежде, чем успела повзрослеть. И сама Каталина всё яснее понимала, что многие придворные наблюдают за ней не ради того, кем она является сейчас, а ради того, кем ей суждено стать в грядущие годы, когда судьба Святого города и её собственная судьба окажутся связаны между собой ещё крепче, чем это представлялось возможным в день её прибытия к стенам Иерусалима. Шли месяцы и жизнь Каталины постепенно вплеталась в повседневную жизнь королевского двора, подобно тонкой золотой нити, которую сперва почти не замечают среди богатого узора, но со временем начинают различать всё отчётливее. Она продолжала писать письма в Рим с тем же усердием, с каким когда-то переписывала псалмы и жития святых под надзором своих наставников. Послания отправлялись регулярно и вместе с ними через море уходили рассказы о Святой земле, о городе Господнем, о дворце и людях, среди которых теперь проходили её дни. Особенно часто она писала матери, подробно рассказывая о жизни Иерусалима, где колокольный звон латинских храмов ежедневно смешивался с криками торговцев и шумом бесчисленных паломников, прибывавших к святыням со всех концов христианского мира. Она описывала жаркое солнце Палестины, сады королевского дворца, наполненные ароматом цитрусовых деревьев и бесконечные вереницы путников, поднимавшихся к храму Гроба Господня с молитвами на устах. Не реже упоминался в её письмах и Балдуин. Каталина рассказывала о долгих беседах, которые они вели под сводами дворцовых галерей и среди тенистых садов, о книгах, которые читали вместе под руководством магистра Вильгельма и присмотром слуг, о спорах вокруг историй древних царей Израиля и о житиях святых, чьи подвиги одинаково восхищали их обоих. Чем больше времени они проводили рядом, тем легче им становилось понимать друг друга, ибо обоих судьба слишком рано сделала участниками мира взрослых людей. Однако совсем иначе обстояло дело с письмами, которые предназначались Александру III. Эта переписка с самого начала вызывала настороженность при дворе Иерусалима. Однажды вечером, когда над городом уже опускались сумерки, а последние лучи солнца ещё золотили купола храмов и верхушки башен, Амори беседовал с королевой Марией Комниной в одной из открытых лоджий дворца. Для Марии появление Каталины Бандинелли при дворе Иерусалима никогда не было простым семейным событием или очередной придворной помолвкой. Будучи дочерью великого византийского рода, она отлично осознавала язык государей, епископов и дипломатов, чтобы видеть в маленькой римлянке всего лишь ребёнка. За спиной Каталины стоял Рим — тот самый Рим, который долгие годы пытался удержать Святую землю в сфере собственного влияния и который с явным недовольством наблюдал за тем, как Амори всё чаще обращает взгляд к Константинополю, прося у императора корабли, золото и военную помощь тогда, когда западные короли ограничивались обещаниями и благочестивыми речами. Мария не испытывала неприязни к самой девочке. Напротив, Каталина казалась ей воспитанным и кротким ребёнком, не заслуживавшим вражды взрослых людей. Однако каждый раз, глядя на неё, королева видела не дочь дома Бандинелли, а очередной ход, сделанный Апостольским престолом в долгой партии, которую Рим и Константинополь вели уже многие десятилетия за влияние над христианским Востоком. Поэтому, заметив на столе знакомую печать Святого престола, Мария слегка усмехнулась: — Опять письма племянницы понтифика? В её голосе прозвучала лёгкая ирония женщины, слишком хорошо понимавшей, что некоторые послания путешествуют через море не ради семейных новостей. Амори ответил такой же короткой усмешкой: — Опять. Амори задумчиво провёл пальцами по краю свёрнутого пергамента, словно пытался нащупать не шероховатость выделанной кожи, а скрытый смысл, который мог таиться между ровными строками детского почерка. Отблески лампад скользили по его лицу, подчёркивая усталость человека, долго державшего на своих плечах судьбу королевства, окружённого врагами со всех сторон: — Порой мне начинает казаться, что Рим прислал ко мне не ребёнка, а ещё одного легата Святого престола, только облачённого не в кардинальскую мантию, а в платье благородной девочки. Мария Комнина снова усмехнулась и в её тёмных глазах мелькнуло выражение женщины, давно привыкшей смотреть на мир глазами императоров и государей: — Неужели тебя это удивляет? — произнесла она с мягкой иронией, — Александр Бандинелли слишком долго удерживал престол Святого Петра, чтобы совершать поступки без причины. Люди вроде него двигают фигуры по доске задолго до того, как остальные понимают, что партия уже началась. Амори поднял взгляд на супругу. За открытыми арками лоджии шумел вечерний Иерусалим. Над городом постепенно сгущались сумерки, на улицах зажигались первые огни, а колокола храмов перекликались с голосами торговцев, ещё не спешивших покидать площади и базары. — Меня тревожит не сама Каталина, — произнёс король после продолжительного молчания, — меня тревожит то, что стоит за её спиной. Мария понимающе склонила голову. Она хорошо чувствовала, о чём говорит супруг. За годы жизни рядом с Амори она не раз видела, как трудно удерживать равновесие между двумя великими мирами — латинским Западом и греческим Востоком. Она помнила, сколько надежд король связывал с Константинополем, когда западные дворы ограничивались благочестивыми речами о защите Гроба Господня, но не спешили отправлять корабли, золото и воинов туда, где они действительно были нужны. — Рим желает видеть Иерусалим продолжением собственной воли, — спокойно заметила королева. — Как и Константинополь, — ответил Амори, переводя взгляд на тёмнеющий горизонт. На губах Марии появилась заметная улыбка: — Значит, мы по-прежнему достаточно важны для обоих. Король невольно усмехнулся. В этой простой фразе заключалась вся судьба Иерусалимского королевства — слишком слабого, чтобы жить без союзников и слишком ценного, чтобы его оставили в покое. Некоторое время оба молчали, слушая далёкий шум города, после чего Амори вновь посмотрел на лежавшие перед ним письма: — Самое странное заключается в том, что я до сих пор не могу понять эту девочку. Мария вопросительно подняла бровь, внимательно наблюдая за мужем. За годы брака она успела хорошо изучить Амори и знала, что подобное выражение появляется на его лице тогда, когда нечто действительно выбивает его из привычного равновесия: — Чем именно она тебя озадачила? Король не ответил сразу. Вместо этого он взял со стола один из свёрнутых пергаментов и протянул его супруге с таким видом, словно вручал не письмо одиннадцатилетней девочки, а загадку, над которой сам безуспешно размышлял уже несколько месяцев. Мария приняла письмо и начала читать. Поначалу на её лице сохранялось привычное спокойствие, но с каждой прочитанной строкой в её взгляде появлялось всё больше недоумения: — Она пишет о богослужениях в храме Гроба Господня… Амори устало кивнул: — Да. Королева продолжила читать: — О паломниках, прибывающих из Франции и Германии… — Да. На губах Марии появилась едва заметная складка раздражения. Она перевернула страницу: — О садах дворца и о том, что этой весной расцвели новые гранатовые деревья… — Да. Теперь в её голосе уже звучало искреннее непонимание. Она пробежала глазами ещё несколько строк: — О Балдуине. При этих словах Амори невольно усмехнулся: — Разумеется. О Балдуине она… пишет больше всего. На лице короля впервые появилась тень настоящего тепла. Несмотря на всю свою осторожность, он давно заметил, насколько легко дети нашли общий язык друг с другом. Мария свернула письмо и подняла взгляд на мужа: — И ни единого слова о баронах? — Ни единого. — Ни единого упоминания о совете? — Ни одного. — Ни одного замечания о спорах между сеньорами? — Ни одного. Королева недоверчиво покачала головой: — Это уже начинает выглядеть подозрительно. Амори коротко рассмеялся: — Именно это я и пытаюсь объяснить. Мария снова развернула письмо, словно надеялась обнаружить между строк нечто, ускользнувшее от её внимания: — Ни одной жалобы на придворных… — Ни одной. — Ни одного упоминания о настроениях в городе… — Ни одного. Она прищурилась: — Даже обо мне ничего нет… На этот раз король рассмеялся уже открыто: — Даже о тебе. Мария бросила на него взгляд, в котором промелькнула смесь досады и невольного любопытства. Любая другая девочка на месте Каталины уже давно описывала бы в письмах византийскую королеву, её наряды, происхождение, привычки и влияние при дворе. Но Каталина словно совершенно не интересовалась подобными вещами. Это начинало раздражать и одновременно вызывало уважение. Некоторое время Мария молча смотрела на письмо, после чего её взгляд неожиданно смягчился: — Возможно, она действительно настолько благочестива? Амори задумчиво провёл пальцем по краю стола: — Или настолько хорошо воспитана, что уже понимает, какие мысли следует хранить в собственном сердце. Король произнёс эти слова негромко, однако в его голосе больше не было прежнего подозрения. Скорее растерянность человека, привыкшего читать людей как раскрытую книгу и неожиданно столкнувшегося с тем, кого не мог понять до конца. Мария заметила это сразу и впервые за всё время ей пришло в голову, что, возможно, маленькая римлянка вызывает у Амори не столько недоверие, сколько невольное уважение, а это было куда опаснее. Каталина оставалась для него загадкой, которую он никак не мог разгадать. Он ожидал увидеть в ней глаза и уши Рима, маленького наблюдателя, присланного понтификом следить за настроениями при дворе, но вместо этого перед ним раз за разом оказывался ребёнок, пишущий о молитвах, книгах и святых местах. Мария поднялась со своего места и подошла к краю лоджии. Под ней раскинулся вечерний Иерусалим, подобный морю мерцающих огней среди тёмных холмов Иудеи. Некоторое время она молча смотрела на город, словно пытаясь различить в его бесчисленных огнях ответ на вопрос, который занимал её супруга: — Ты всё ещё ждёшь, что однажды она ошибётся и покажет своё истинное лицо, — произнесла королева, не оборачиваясь. — Разве это было бы неразумно? Мария долго молчала. Тёплый ветер шевелил складки её византийского покрывала, а внизу продолжал жить своей жизнью город, ради которого уже не одно поколение государей вступало в союзы, вело войны и жертвовало собственными амбициями: — Нет, — наконец ответила она, — но, возможно, её истинное лицо ты уже видел с самого начала. Амори нахмурился: — Что ты хочешь сказать? Мария обернулась и в её взгляде больше не было прежней насмешки, только спокойная задумчивость: — Возможно, Александр действительно прислал тебе… ребёнка? Король ничего не ответил, его глаза вновь остановились на письмах, лежавших на столе. И почему-то эта мысль жены показалась ему опаснее любой придворной интриги, ибо с интриганами и честолюбцами он умел бороться всю жизнь, тогда как искренность ребёнка оставалась силой, к которой опытные политики нередко оказывались совершенно не готовы. Однако ни Амори, ни Мария Комнина не могли знать всей правды. Они видели лишь маленькую часть замысла, тогда как человек, задумавший этот союз, привык смотреть не на месяцы и даже не на годы вперёд, а на целые поколения. Александр III очень долго находился на престоле Святого Петра, слишком долго вёл борьбу с императорами, королями и епископами, чтобы верить в случайности. За десятилетия власти он научился понимать одну простую истину: самые прочные победы одерживаются не мечом и не буллой, а временем. Многие при дворе ошибочно полагали, будто понтифик отправил Каталину в Иерусалим для наблюдения за Амори или ради тайного влияния на королевский совет. Некоторые считали её живым напоминанием о власти Рима. Другие подозревали, что Святой престол надеется получать через неё сведения о происходящем при дворе Святого города. Но все эти предположения были слишком мелкими для человека, подобного Александру. Он никогда не нуждался в ребёнке-шпионе. Для этого существовали легаты, архиепископы, монахи, паломники и купцы. Папа не посылал Каталину собирать тайны, он посылал её создавать будущее. В этом и заключалась разница между обычным политиком и человеком, привыкшим мыслить судьбами государств. С самого раннего детства Александр внимательно наблюдал за всеми своими племянницами, воспитание которых во многом проходило под его собственным надзором. Будущий понтифик слишком хорошо осознавал значение брачных союзов для великих домов Европы, чтобы оставлять судьбу девочек рода Бандинелли исключительно на волю родителей или наставников. Он следил за их успехами в учёбе, интересовался их нравом, выслушивал отчёты учителей и духовников, наблюдая за тем, какими женщинами им предстоит стать однажды. Именно поэтому он знал каждую из них лучше, чем полагали окружающие. Сесилия отличалась живым характером и любила находиться в центре внимания. Лучиана обладала редким упрямством и неохотно подчинялась чужой воле. Изабелла была очень порывистой для придворной жизни. Каждая имела свои достоинства, но среди всех дочерей дома Бандинелли именно Каталина всегда казалась самой тихой. Каталина отличалась от своих сестёр так же заметно, как тихий монастырский сад отличается от шумной городской площади. В её характере не было ни той живости, которая заставляет человека искать восхищённые взгляды окружающих, ни той гордой настойчивости, что побуждает спорить с каждым, кто пытается навязать свою волю. Она росла ребёнком удивительно кротким и спокойным, с той редкой способностью принимать мир таким, каким он был создан Господом, не стремясь непрестанно переделывать его по собственному желанию. Именно поэтому Александр обратил на неё особое внимание. Он видел перед собой девочку, не знавшую честолюбия, не мечтавшую о власти и не стремившуюся возвыситься над другими. Среди многочисленных родственников дома Бандинелли она оставалась почти незаметной, словно небольшая свеча, горящая в дальнем углу огромного собора, чей свет не бросается в глаза сразу, но продолжает ровно и спокойно освещать пространство вокруг себя. Многие сочли бы подобный нрав недостатком. Для человека вроде Александра это было достоинством. За долгие годы пребывания на престоле Святого Петра он слишком хорошо изучил человеческую природу и знал, что люди опасаются силы, подозревают хитрость и настораживаются при виде открытого честолюбия, однако гораздо охотнее открывают сердца тому, кто не пытается их покорить. Они привыкают к присутствию человека кроткого и благоразумного, перестают видеть в нём угрозу и постепенно начинают воспринимать его как часть собственной жизни. Поэтому понтифик не желал, чтобы при дворе Иерусалима Каталину воспринимали как племянницу Папы Римского, как живое знамя Апостольского престола или как напоминание о могуществе Запада. Напротив, его замысел заключался в том, чтобы однажды её перестали считать чужестранкой вовсе, чтобы она вошла в жизнь Святого города столь же естественно, как входят в неё люди, рождённые под его небом, и чтобы её присутствие перестало вызывать вопросы раньше, чем кто-либо успеет заметить, насколько прочное место она заняла среди них. Александр прекрасно понимал то, чего не понимали многие государи его времени. Влияние, принесённое извне вместе с войском, буллой или угрозой, почти всегда вызывает сопротивление, тогда как влияние, выросшее из доверия, уважения и привычки, укореняется настолько глубоко, что со временем начинает казаться частью естественного порядка вещей. Поэтому он не ожидал от Каталины ни тайных донесений, ни политических интриг, ни участия в придворной борьбе. Всё это представлялось ему слишком мелким и недальновидным. Его взгляд был устремлён значительно дальше. Подобно опытному садовнику, высаживающему молодое оливковое дерево и понимающему, что пройдут долгие годы прежде, чем его ветви принесут первый урожай, понтифик терпеливо ожидал будущего, довольствуясь самим фактом, что семя уже оказалось в земле. Этим семенем была Каталина. Он отправил её в Иерусалим не для того, чтобы она немедленно принесла пользу Риму, а для того, чтобы она выросла среди стен Святого города, научилась любить его, привыкла считать его своим домом и однажды заняла место рядом с человеком, которому предстояло носить корону королей Иерусалимских. Если Господь сохранит ей жизнь и если судьба приведёт её к тому положению, которое для неё было уготовано, тогда воспитание, полученное под сводами Рима, начнёт приносить свои плоды само собой. Не потому, что её заставят служить Апостольскому престолу и не потому, что она будет исполнять чьи-либо тайные распоряжения, а потому, что любовь к Церкви уже стала частью её души, а верность Святому престолу представлялась ей столь же естественной, как верность собственной семье. Однако даже Александр, привыкший размышлять о судьбах государств на десятилетия вперёд, не мог предвидеть всего. Он видел Каталину такой, какой она была в те годы: тихим ребёнком, привыкшим оставаться в тени более ярких сестёр, девочкой, которая никогда не требовала для себя большего и постоянно задумывалась о собственном месте в мире, но ничего не просила. Он видел её кротость, её смирение и её способность принимать чужую волю как проявление Божьего промысла. Но будущее редко остаётся таким, каким его представляют даже самые мудрые люди. Александр не мог знать, возможно годы, проведённые среди королей, баронов, епископов и воинов, постепенно изменят ту девочку, которую он когда-то отправил через море? Он не мог знать, что душа человека, всю жизнь прожившего в тени чужой власти, однажды начинает задаваться вопросом, существует ли под солнцем место, принадлежащее только ему одному? И меньше всего понтифик мог предвидеть, что ребёнок, которого он избрал именно за отсутствие честолюбия, со временем пожелает иметь собственное имя, собственный голос и собственную власть, а не оставаться вечной фигурой в чужих замыслах. Возможно, именно в этом и заключалась единственная ошибка Александра III. Он сумел увидеть будущую королеву, сумел разглядеть будущий мост между Римом и Иерусалимом, но не сумел до конца понять женщину, которой Каталине ещё только предстояло стать. Однако за этот год произошло и другое изменение, гораздо более тихое и почти незаметное для самих детей, хотя внимательный наблюдатель мог бы разглядеть его задолго до того, как они научились понимать его сами. Постепенно Каталина привыкла искать Балдуина взглядом. Это вошло в её жизнь столь естественно, что она долгое время вовсе не замечала подобной привычки. Во время утренних богослужений, когда первые лучи солнца проникали сквозь узкие окна дворцовой часовни и золотили дым ладана, поднимавшийся к сводам подобно молитвам верующих, она входила внутрь с опущенной головой, благоговейно осеняла себя крестным знамением и занимала своё место среди придворных. Однако спустя некоторое время её взгляд неизменно начинал блуждать среди собравшихся, словно сердце искало подтверждения чему-то важному и лишь заметив среди множества лиц знакомую светловолосую фигуру наследника, она вновь обращалась к молитве с тем спокойствием, которое испытывает путник, увидевший вдали огни родного дома. Нечто подобное происходило и во время вечерних трапез. Пока вокруг длинных столов звучали речи о войне, торговле, дипломатии и бесконечных заботах королевства, пока бароны спорили друг с другом, а епископы рассуждали о делах Церкви, Каталина сохраняла привычную сдержанность, которой её обучали с детства. Однако если Балдуин задерживался на уроках или не появлялся к началу ужина, она сама не замечала, как всё чаще обращает взгляд к дверям зала, прислушивается к шагам в галереях и невольно отвлекается от происходящего вокруг. И только когда принц наконец входил внутрь после занятий с магистром Вильгельмом или после упражнений на тренировочном дворе, неся под мышкой книгу либо свиток, привычное беспокойство незаметно покидало её сердце. Сам Балдуин осознал собственную привычку ещё позже. Однажды во время одного из уроков, когда наставники рассуждали о королях древнего Израиля и обязанностях государя перед Богом и народом, он неожиданно поймал себя на том, что практически не слышит слов старого учителя. Его взгляд вновь и вновь скользил по залу, пока наконец не остановился на знакомой фигуре Каталины, сидевшей у окна с вышивкой в руках. Только после этого он вдруг обнаружил, что вновь способен сосредоточиться на уроке. Подобные вещи редко остаются незамеченными при дворе. Иерусалимские бароны могли спорить о землях и походах, придворные дамы — о происхождении и брачных союзах, а слуги — о событиях, происходивших на кухнях и в конюшнях, однако все они обладали одним общим качеством: умением замечать то, о чём сами участники событий ещё не догадывались. Поэтому со временем многие начали обращать внимание на то, что наследник королевства и его римская невеста постоянно тянутся друг к другу, подобно двум молодым деревцам, посаженным рядом и постепенно переплетающим свои ветви под одним небом. Никто не говорил о любви, ведь для подобных чувств время ещё не пришло. Да и сами дети не думали о них. Однако между ними возникло нечто другое, не менее редкое и драгоценное. Среди бесконечных требований взрослых, среди ожиданий, возложенных на их плечи ещё прежде, чем они успели повзрослеть, среди разговоров о долге, политике и будущем они неожиданно обрели человека, рядом с которым можно было оставаться собой. Каталина видела в Балдуине не наследника Иерусалима, а мальчика, которого так же рано лишили права выбирать собственную судьбу. Балдуин же видел в Каталине не племянницу понтифика и не орудие политического союза, а девочку, которая понимала его лучше многих взрослых людей. Особенно часто за этим наблюдал Амори. Порой во время трапез король надолго замолкал, позволяя другим вести разговор и исподволь следил за сыном. Он замечал то, чего прежде не видел. Замечал, что Балдуин стал чаще улыбаться, что его взгляд реже омрачается задумчивостью, а молчание уже не выглядит таким тяжёлым и одиноким, как прежде. В присутствии Каталины наследник словно сбрасывал часть той невидимой ноши, которую с самого рождения возлагали на его плечи корона, происхождение и ожидания окружающих. И чем чаще Амори наблюдал эту перемену, тем настойчивее в его душе возникала мысль, которую он долго не решался произнести даже самому себе. Возможно, Святой престол прислал в Иерусалим не только союз, способный укрепить связь между двумя престолами христианского мира. Возможно, вместе с этим союзом Господь даровал его сыну нечто гораздо более редкое. Человека, рядом с которым наследник Святого города мог хотя бы ненадолго перестать быть будущим королём и снова стать просто ребёнком. Поначалу Каталине казалось, что Иерусалим состоит лишь из того мира, который открывался ей из окон королевского дворца: из высоких стен, сложенных из светлого камня, из торжественных богослужений, бесконечных совещаний, рыцарских плащей, шелеста пергаментов и тех государственных забот, которыми жили люди, окружавшие Амори. Однако с течением времени она начала понимать, что всё это было лишь внешней оболочкой Святого города, подобной драгоценному ковчегу, внутри которого скрывалось нечто гораздо более сложное и удивительное. Именно Балдуин постепенно открыл ей этот иной Иерусалим. Случалось, что после занятий с магистром Вильгельмом или после утренних аудиенций он появлялся возле её покоев в сопровождении нескольких рыцарей и неизменного наставника либо дуэньи Каталины, без которых подобные прогулки были бы невозможны. В руках принца нередко оставалась книга, которую он читал ещё несколько минут назад, а в глазах появлялось то особенное выражение спокойной решимости, которое Каталина уже научилась узнавать. Тогда он предлагал ей сопровождать его в город и никогда не спешил с объяснениями. И потому каждая из них становилась для Каталины новым открытием. Под охраной рыцарей они покидали дворец и спускались на улицы Иерусалима, где жизнь текла совсем иначе, чем под сводами королевских палат. Там не было придворного церемониала, не было бесконечных поклонов и тщательно взвешенных слов. Там жили люди, ради которых существовало само королевство. Балдуин показывал ей торговые ряды, куда редко заглядывали знатные дамы Запада. Он проводил её через кварталы ремесленников, где звон молотов с утра до вечера разносился над крышами домов, рассказывал о мастерах, ковавших мечи для рыцарей королевства и о купцах, прибывавших сюда из Египта, Сирии, Армении и далёких итальянских городов. Он знал, где можно увидеть лучшие ткани из Дамаска, где продают редкие пряности, привезённые из ещё более далёких земель и в каком месте паломники предпочитают покупать кресты и реликвии перед возвращением домой. Особенно поражало Каталину то, как свободно чувствовал себя наследник среди простых горожан. При дворе все обращались к нему с подобающим почтением, как к будущему королю, но за пределами дворцовых стен она впервые увидела другую сторону его жизни. Торговцы приветствовали его с искренними улыбками, старики благословляли его, ремесленники снимали перед ним шапки не столько из страха перед властью, сколько из уважения к сыну своего государя. Многие знали его по имени, некоторые помнили ещё совсем маленьким ребёнком. Сам Балдуин отвечал им без высокомерия, расспрашивая о семьях, о торговле, о недавних новостях и даже о здоровье тех людей, которых Каталина никогда прежде не встречала. Она впервые понимала то, чего не могла увидеть во дворце. Иерусалим любил своего наследника не как далёкого принца, окружённого золотом и церемониями, а как сына этой земли, выросшего среди её улиц, храмов и рынков, под тем же солнцем, которое каждый день освещало стены Святого города. И чем чаще Каталина сопровождала Балдуина в подобных поездках, тем яснее начинала понимать самого принца. В стенах дворца он был наследником королевства, учеником мудрых наставников и будущим государем, на плечи которого однажды должна была лечь судьба Святой земли. Однако среди городского шума, среди торговых рядов и бесчисленных лиц он словно становился частью самого Иерусалима, подобно одному из тех древних камней, из которых были сложены его стены. Каталина теперь осознавала, почему жители Святого города смотрят на него с такой надеждой. Потому что в глазах этих людей Балдуин был не только будущим королём, а уже принадлежал Иерусалиму так же неразрывно, как сам Иерусалим принадлежал ему. Однажды во время одной из таких прогулок Балдуин привёл Каталину в мастерские, расположенные неподалёку от северной стены города, где оружейники короны изготавливали доспехи и вооружение для рыцарей Иерусалимского королевства. Ещё задолго до того, как они достигли нужного двора, воздух наполнился глухим звоном молотов, размеренно ударявших по раскалённому железу, а над крышами кузниц поднимались сизые полосы дыма, смешивавшиеся с золотистым светом палестинского солнца. Едва наследник вошёл внутрь, мастера и подмастерья почтительно склонили головы перед сыном своего государя, однако Балдуин, казалось, почти не замечал подобных знаков уважения. Его внимание сразу привлёк оружейник, работавший над новым клинком для одного из королевских рыцарей. Принц долго расспрашивал мастера о качестве стали, о способе закалки и о том, насколько хорошо меч сохранит прочность после многих ударов в бою. Он внимательно осматривал работу, задавал вопросы и выслушивал ответы с такой сосредоточенностью, словно речь шла не о ремесле простого кузнеца, а о государственном деле чрезвычайной важности. Каталина стояла чуть поодаль и наблюдала за ним. Она первый раз видела в Балдуине не мальчика, с которым проводила дни среди книг и садов, а будущего государя, который уже учился понимать всё, что составляло силу его королевства. Его интерес был неподдельным. Он не изображал наследника перед подданными и не повторял заученные слова наставников. Принц действительно хотел знать, как создаётся оружие людей, которым однажды предстояло защищать Иерусалим. Тогда леди Бандинелли подумала, что королями становятся не в день коронации, как пишут в книгах, а гораздо раньше. В другой раз Балдуин привёл её в библиотеку одного из монастырей, расположенных неподалёку от храма Гроба Господня. После шумных улиц и раскалённого солнца это место показалось ей островом прохлады и тишины среди беспокойного моря человеческих голосов. Высокие своды скрывались в полумраке, запах старого пергамента смешивался с ароматом воска и ладана, а бесчисленные рукописи покоились на полках подобно сокровищам, собранным из разных уголков мира. Каталина медленно проходила между рядами книг, с удивлением рассматривая латинские хроники, греческие богословские трактаты, сирийские рукописи и труды учёных Востока, чьи имена прежде никогда не звучали в римских залах её детства. Балдуин заметил её изумление и на его губах появилась довольная улыбка: — Иерусалим собирает не только рыцарей и паломников, — произнёс он с гордостью, — сюда приходят люди из многих земель, а вместе с ними приходят их знания, — Балдуин осторожно коснулся переплёта старинной книги, — В этих стенах встречаются не только народы. Здесь встречаются целые миры. В его голосе звучало такое искреннее уважение к учёности и мудрости, что Каталина невольно улыбнулась. Она уже давно заметила, что Балдуин любит книги не меньше, чем оружие и охоту, и, возможно, именно это отличало его от многих других мальчиков его возраста. Некоторое время они молча шли между полками, но вдруг Каталина подняла на него взгляд: — Ты очень любишь этот город. Балдуин остановился. На мгновение его глаза устремились куда-то за высокие окна библиотеки, туда, где над холмами возвышались стены Святого города. В этом взгляде не было восторга ребёнка, только спокойная и глубокая привязанность человека, который не мыслит собственной жизни отдельно от места, где родился: — Это земля моих предков, — негромко ответил он, — здесь покоятся короли Иерусалима. Здесь находится Гроб Господень. Здесь живут люди, за которых мне однажды придётся отвечать перед Богом, — принц ненадолго замолчал, словно обдумывая собственные слова, а затем его взгляд вновь остановился на Каталине, — и если Господь сохранит нас обоих, то однажды это станет и твоей землёй. Слова были произнесены просто и без всякой торжественности, но поэтому они и коснулись её сердца сильнее многих речей, которые она слышала прежде. В Риме ей часто говорили о долге, предназначении, воле Церкви и о необходимости служить великому замыслу. Но никто никогда не говорил о принадлежности. Никто не обещал ей место, которое можно было бы назвать своим, домом. А потому, покидая библиотеку вместе с Балдуином, Каталина впервые посмотрела на Иерусалим иначе. Не как на город, куда её отправили чужие решения, а как на землю, которая постепенно и терпеливо раскрывала перед ней своё сердце через человека, любившего её всем существом и считавшего частью самого себя. По воле короля значительная часть воспитания Каталины вскоре была доверена королеве Марии Комнине, ибо среди всех женщин Иерусалимского двора именно она славилась наибольшей учёностью, тонкостью ума и знанием того сложного мира, что простирался между латинским Западом и греческим Востоком, между Римом и Константинополем, между двумя великими традициями христианства, которые давно уже смотрели друг на друга не столько с братской любовью, сколько с настороженностью старых соперников. Для Марии это назначение не стало источником особой радости. Будучи дочерью великого рода Комнинов и воспитанницей императорского двора, она хорошо понимала, почему именно эта девочка оказалась под сводами королевского дворца Иерусалима. За маленькой фигурой Каталины она видела не только ребёнка, но и длинную тень Апостольского престола, протянувшуюся через море от берегов Рима до стен Святого города. В её глазах племянница Александра III являлась частью того незримого противоборства, которое многие годы велось между Римом и Константинополем за души государей, епископов и целых народов. Однако и сама Каталина смотрела на королеву с не меньшей осторожностью. Разумеется, внешне этого никто не замечал. С первых дней жизни её учили скрывать собственные тревоги за безупречными манерами, почтительным поклоном и спокойной улыбкой. Она исправно целовала руку королевы, внимательно выслушивала наставления и никогда не позволяла себе ни единого слова, которое могло бы показаться дерзким или непочтительным. Но за этим смирением скрывалось беспокойство, о котором не знала ни одна живая душа. Слишком долго Каталина прожила среди людей, для которых имя Константинополя никогда не звучало без скрытого напряжения. Она росла при дворе Александра III, слышала разговоры кардиналов и легатов, видела недовольство, возникавшее всякий раз, когда речь заходила о притязаниях византийских императоров и потому с ранних лет привыкла воспринимать греческий мир как нечто далёкое, чужое и не вполне надёжное. Теперь же одна из этих женщин сидела перед ней как королева Иерусалима. Иногда, наблюдая за Марией во время уроков, Каталина невольно ловила себя на мысли, что именно так, вероятно, выглядят византийские принцессы из старых хроник. В её движениях чувствовалось достоинство, не требовавшее доказательств, в голосе звучала спокойная уверенность человека, выросшего среди императоров, а в тёмных глазах скрывалась та осторожная мудрость, которую редко приобретают в юности и почти всегда получают ценой долгого опыта. И всё же девочка не могла избавиться от внутреннего напряжения. Порой ей казалось, будто Мария смотрит на неё не как на ребёнка, а как на послание Рима, принявшее человеческий облик. Тогда Каталина ещё ниже склоняла голову над книгой и ещё усерднее старалась не допустить ни единой ошибки. Она боялась разочаровать королеву и подтвердить её подозрения. Боялась оказаться именно тем человеком, которого в ней ожидали увидеть. И, быть может, именно поэтому первое время обе относились друг к другу удивительно похоже. Обе были вежливы, сохраняли безупречную учтивость и скрывали собственные сомнения за спокойными лицами. И обе постепенно начинали понимать, что перед ними находится не символ чужой державы и не орудие политического замысла, а живой человек, значительно сложнее тех представлений, которые существовали прежде. Тогда между ними начала возникать та осторожная связь, которая редко рождается сразу и почти всегда требует времени. Подобно двум путникам, встретившимся на узком мосту между разными берегами, они ещё не доверяли друг другу полностью, но уже переставали видеть друг в друге врагов. В один из дней Мария занималась с ней в прохладной лоджии, выходившей в дворцовый сад, где среди мраморных колонн журчала вода небольшого фонтана, а лёгкий ветер приносил запах цветущих деревьев. Королева рассказывала о Константинополе. О городе, который на Востоке называли Царьградом и который многие считали величайшим городом христианского мира после самого Иерусалима. Она говорила о дворцах императоров, о величественном храме Святой Софии, о бесчисленных библиотеках, монастырях и школах, где изучались труды древних философов и богословов. Каталина внимала словам королевы с тем глубоким и терпеливым вниманием, которое Мария уже не раз замечала за своей воспитанницей. Многие дети её возраста стремились как можно скорее продемонстрировать собственную учёность или произнести ответ прежде, чем наставник закончит мысль, однако римская девочка обладала иной привычкой. Она слушала долго и молча, словно собирала каждое слово в сокровищницу памяти, прежде чем позволить себе высказать собственное суждение. Наконец королева произнесла: — В Константинополе часто говорят, что могущество государя измеряется не числом воинов и не тяжестью казны, но достоинством людей, которых он способен собрать вокруг себя. Произнеся это, Мария ожидала обычного согласия или почтительного молчания. Однако Каталина задумалась. Её взгляд на некоторое время остановился на поверхности фонтана, где солнечный свет дробился на тысячи золотых искр, а затем она осторожно подняла глаза на королеву: — В таком случае император Мануил должен быть человеком весьма мудрым. На губах Марии появилась улыбка, на этот раз уже не столь сдержанная, как прежде. Королева слегка откинулась на спинку мраморной скамьи и внимательно посмотрела на девочку, сидевшую напротив неё. В тёмных глазах византийки мелькнул живой интерес. Несколько мгновений Мария просто наблюдала за ней. За спокойным лицом, которое всё ещё сохраняло детскую мягкость, но уже училось скрывать настоящие чувства. Наконец королева произнесла: — И почему ты пришла к такому заключению? Вопрос прозвучал мягко, но Каталина почувствовала, что её ответ действительно важен. Она невольно опустила взгляд, не потому, что испугалась. Скорее потому, что привычка сначала размышлять, а потом говорить давно стала частью её натуры. Ветер осторожно качнул ветви апельсиновых деревьев за колоннами лоджии и на мгновение девочка словно вернулась мыслями в Рим, вспоминая разговоры, которые когда-то слышала в коридорах Латерана, за столами кардиналов и в покоях своего дяди. Лишь после этого она подняла глаза: — Потому что его имя известно даже в Риме. Мария слегка склонила голову набок. На её губах появилась уже совершенно отчётливая улыбка человека, услышавшего начало истории, продолжение которой ему заранее нравится: — Даже в Риме? — переспросила она и в её голосе впервые за всё время прозвучало нечто действительно заинтересованное, — и что же говорят о нём под сводами Латеранского дворца? Каталина заметила эту совсем небольшую перемену. Однако за прошедшие месяцы она уже научилась внимательно наблюдать за людьми и потому поняла, сейчас перед ней говорит не королева Иерусалима и не дочь дома Комнинов. Сейчас перед ней сидит женщина, которой любопытно услышать, как далёкий Запад говорит о её родине и о государе её крови. И поэтому Каталина особенно тщательно подбирала следующие слова. Бандинелли ненадолго умолкла. Воспитанная при дворе Ватикана, она прекрасно знала цену словам, произнесённым вслух. Особенно когда речь заходила о государях. С ранних лет ей внушали, что неосторожная фраза способна причинить больше вреда, чем плохо обнажённый меч, а потому девочка привыкла сперва взвешивать мысль в сердце и лишь затем доверять её языку. Её взгляд невольно скользнул по узорчатому мрамору лоджии и остановился на фонтане, где солнечные блики дрожали среди прозрачной воды подобно золотым византийским солидам, рассыпанным рукой невидимого казначея. Каталина собиралась с мыслями не потому, что не знала ответа, а потому, что искала для него достойную форму. Наконец она подняла глаза на королеву и произнесла с той спокойной искренностью, которая была свойственна ей гораздо больше, чем придворная лесть: — В Риме говорят, что император Мануил принадлежит к числу самых могущественных государей христианского мира. Многие князья опасаются его неудовольствия больше, чем вражды соседних королей, а его имя известно даже тем людям, которые никогда не видели ни Константинополя, ни земель ромеев. Закончив, она слегка опустила взгляд, но не из страха, а из обычного уважения. Каталина ещё не знала, какое место занимает Мануил Комнин в сердце Марии, однако понимала, что говорит о государе, чья кровь течёт в жилах самой королевы. И потому ей не хотелось, чтобы её слова прозвучали как пустая похвала или бездумное повторение чужих суждений. Мария слушала молча, но когда последние слова растворились в прохладном воздухе лоджии, на её губах появилась довольная улыбка. В ней не было ни тщеславия, ни самодовольства. Скорее тихое удовлетворение человека, который услышал правду, давно ему известную. Пожалуй, впервые с момента прибытия Каталины в Иерусалим королева подумала о том, что римская девочка говорит не для того, чтобы понравиться собеседнику. Она говорит то, во что действительно верит. На губах Марии появилась лёгкая улыбка. Королева медленно провела пальцами по лежавшему рядом свитку, словно слова Каталины пробудили в её памяти что-то давно знакомое. В этих речах не было для неё откровения. Подобные похвалы она слышала с детства, ещё при дворе своего родственника, императора Мануила, где послы из дальних земель нередко говорили о его могуществе с благоговением. — Полагаю, подобные речи мне доводилось слышать и прежде. — Произнесла она с мягкой снисходительностью человека, которого трудно удивить рассказами о величии собственного рода, но Каталина не спешила соглашаться. Мария заметила это сразу. Девочка сидела неподвижно, но её взгляд не был взглядом человека, закончившего мысль. Напротив, она словно продолжала размышлять над сказанным, осторожно перебирая в уме слова, как монах перебирает чётки во время молитвы. Королева слегка склонила голову набок. Теперь ей действительно стало любопытно. — Но если люди страшатся государя, которого никогда не видели собственными глазами и земель которого никогда не посещали, значит, причина заключается не только в его войске. Улыбка медленно исчезла с лица Марии. Она выпрямилась на скамье и уже не скрывала своего интереса. В её тёмных глазах появилось выражение той сосредоточенной внимательности, с которой опытный учитель вдруг замечает среди учеников человека, способного увидеть больше остальных: — И в чём же, по-твоему, заключается эта причина? Каталина не ответила сразу и вновь перевела взгляд на фонтан. Девочка смотрела на него несколько мгновений, словно искала ответ не в собственных мыслях, а в этом мерцающем узоре света и воды. Когда же она наконец заговорила, голос её звучал тихо, но удивительно уверенно: — Думаю, истинная власть начинается тогда, когда человек способен присутствовать даже там, где его нет. Мария невольно замерла. Её пальцы, до того неспешно скользившие по краю свитка, остановились. Королева слегка нахмурилась, но в этом движении не было неудовольствия. Скорее так смотрят на драгоценный камень, неожиданно найденный среди обычной гальки. Каталина тем временем продолжала, уже не замечая произведённого впечатления. Она говорила не для того, чтобы поразить собеседницу, а просто пыталась выразить мысль, которая показалась ей верной: — Многие короли властвуют лишь над теми землями, которые могут объехать верхом за несколько недель пути. Но существуют иные государи. Их друзья ищут их благосклонности задолго до встречи с ними. Их противники опасаются их решений ещё прежде, чем те будут приняты. А люди, никогда не видевшие их лица, всё равно вынуждены соизмерять собственные поступки с их волей. Наверное, Господь дарует такую власть немногим правителям. После этих слов над лоджией воцарилась тишина. Где-то в саду пели птицы, а листва прекрасных деревьев еле слышно шелестела под ветром, но Мария уже не замечала всего этого. Она смотрела на Каталину внимательно и долго. Впервые за всё время их знакомства королева вдруг увидела перед собой не племянницу Папы Римского, не будущую супругу наследника и не маленькую римлянку, присланную укрепить влияние Святого престола. Перед ней сидел ребёнок, который не повторял чужих мыслей, стремясь угодить. Это поражало её сильнее всего. Каталина не искала восхищения и не жаждала похвалы. Она просто размышляла о мире с той серьёзностью и искренностью, которая редко встречается даже среди взрослых. Сидя здесь с Каталиной, Мария впервые подумала, что Александр, возможно, проявил большую дальновидность, чем ей казалось прежде. Он отправил в Иерусалим не только родственницу. Он отправил сюда душу, которая однажды научится понимать не только людей, но и саму природу власти. Несколько дней спустя король приказал сыну задержаться после окончания занятий. Когда наставники покинули покои, а тяжёлые двери закрылись за последним слугой, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием масла в бронзовой лампе да далёким гулом вечернего города, доносившимся из открытой арки лоджии. Амори стоял у окна, опираясь ладонью о каменный подоконник, и смотрел туда, где за золотистыми крышами домов уже начинали сгущаться сумерки над Святым городом. Балдуин терпеливо ожидал. За годы он научился понимать эту привычку отца. Амори редко говорил сразу о том, что действительно занимало его мысли. Сначала он размышлял вслух, словно беседовал не с собеседником, а с самим собой, только затем переходил к главному. Некоторое время король молчал, а потом медленно спросил: — Скажи мне, сын мой, кого видят люди, когда смотрят на Каталину? Балдуин слегка нахмурился, ведь вопрос показался ему странным. Он ожидал разговора о пограничных крепостях, о рыцарях Трансиордании или о предстоящем заседании Высокого суда, но никак не о девочке из Рима: — Будущую супругу наследника, — ответил он после недолгого размышления. Амори медленно покачал головой. На его лице появилась тень усталой улыбки человека, очень долго наблюдавшего за человеческой природой. — Если бы всё было столь просто, — король отвернулся от окна и неторопливо прошёлся по комнате. Шаги его глухо отдавались по каменным плитам пола, — Бароны видят в ней племянницу Александра. Епископы видят воспитанницу Апостольского престола. Рыцари видят ребёнка, прибывшего под покровительством Рима. Даже слуги произносят её имя и вспоминают прежде всего не её саму, а того, кто прислал её сюда. Балдуин опустил взгляд, понимая, он не мог этому возразить. За прошедший год он не раз замечал подобное. Многие придворные относились к Каталине с уважением, но уважение это принадлежало не столько ей самой, сколько тени великого понтифика, незримо стоявшей за её плечом: — Со временем это изменится. В голосе Балдуина прозвучала уверенность. Амори посмотрел на сына долгим внимательным взглядом: — Возможно. Он произнёс это негромко. Именно так он говорил всякий раз, когда уже знал ответ лучше собеседника. Король подошёл к столу и остановился возле карты королевства. Его пальцы неспешно скользнули по пергаменту от Иерусалима к Акре, затем к Галилее и обратно. — Государства редко меняются сами по себе, сын мой. Людям необходимо помочь принять то, что однажды должно стать для них естественным. Балдуин почувствовал, как внутри начинает рождаться тревога. Он уже понимал направление разговора и оно ему не нравилось: — Что ты задумал? Амори поднял глаза и некоторое время он молча смотрел на наследника. В его взгляде не было суровости, только спокойствие человека, давно принявшего решение. — Я думаю о том, что однажды Каталина должна стать не римлянкой при дворе Иерусалима. А женщиной Иерусалима. Балдуин нахмурился ещё сильнее, на детском лице скользило откровенное недовольство: — Она и так старается стать частью нашего дома. — Я знаю. Ответ последовал сразу. Слишком резко и быстро для человека, который сомневается: — Именно поэтому я считаю её достойной этой чести. На некоторое время разговор умолк. В этот миг за стенами дворца прозвучал вечерний колокол, и его глубокий гул, прокатившись над Иерусалимом, напомнил о себе подобно голосу времени, перед которым одинаково бессильны и короли, и нищие, и дети, ещё не знающие, какие дороги Господь уже начертал для них. Амори медленно заложил руки за спину и поднял взгляд к узкому оконному проёму, где угасало золото уходящего дня: — Имя обладает силой, о которой многие забывают. Через имя человек входит в мир. Через имя его запоминают потомки. Через имя народ начинает считать его своим. Балдуин поднял голову и впервые за весь разговор нарушил привычное спокойствие. Удивление столь открыто отразилось в его глазах, что на одно краткое мгновение он вновь стал похож не на наследника Иерусалима, а на мальчика, внезапно услышавшего нечто несправедливое по отношению к человеку, который был ему дорог. — Ты хочешь отнять у неё её имя? Слова прозвучали резко и явным укором. И хотя они были облечены в форму вопроса, Амори слишком хорошо знал собственного сына, чтобы не услышать за ними несогласия. Король выдержал его взгляд: — Я хочу дать ей имя, которое будет принадлежать этой земле. На лице наследника снова отразилось неподдельное недовольство. Он отвернулся к окну, будто внезапно заинтересовался вечерним Иерусалимом за стенами дворца, но Амори очень хорошо знал собственного сына, чтобы не понять истинную причину этого движения. Балдуин просто не желал, чтобы отец увидел его мысли. Перед внутренним взором неожиданно возникла Каталина такой, какой он привык видеть её в последние месяцы: склонившейся над письмом при свете лампады, старательно выводящей строки для матери далёкой рукой, которая находилась по ту сторону моря. Задумчиво стоящей у дворцовой стены во время заката и провожающей взглядом западный горизонт, словно за этими водами по-прежнему оставалась часть её жизни. Тихо рассказывающей о Риме с той особенной теплотой, которая появляется лишь тогда, когда человек вспоминает место, где осталось его детство. Ему вспомнилось, как иногда во время разговоров её лицо чуть заметно менялось, стоило упомянуть семью, старших сестёр или родной дом. Тогда в её голосе появлялась грусть, похожая на тень облака, скользнувшую по солнечному склону холма, а в серо-голубых глазах возникало выражение, которого она сама, вероятно, даже не замечала. Каталина редко жаловалась и почти никогда не говорила о собственной тоске, но Балдуин давно научился видеть то, о чём она предпочитала молчать. Только поэтому сейчас ему казалось, будто отец предлагает не просто новое имя, будто он предлагает забрать у неё последнюю нить, связывавшую её с землёй, которую она была вынуждена оставить. — Но это её имя… Слова прозвучали негромко, но в наступившей тишине показались Амори куда весомее многих речей, произнесённых на заседаниях Высокого суда. Король долго не отвечал, он внимательно смотрел на сына и чем дольше длилось это молчание, тем яснее начинал понимать то, чего прежде не замечал или не желал замечать. Речь шла уже не об имени и не о Риме. Балдуин защищал не воспоминание и не обычай, он защищал её. Впервые за весь разговор суровые черты короля заметно смягчились. Во взгляде мелькнуло нечто редкое — спокойное понимание человека, неожиданно увидевшего, как его ребёнок перестаёт быть ребёнком. — Именно поэтому тебе так трудно согласиться со мной, — произнёс Амори наконец. Голос его звучал мягче прежнего. Не как у государя, убеждающего наследника, а как у отца, который внезапно понял гораздо больше, чем ему было сказано вслух. Балдуин ничего не ответил и только пальцы его медленно сомкнулись в кулак так, что побелели костяшки. Он стоял неподвижно, опустив взгляд, однако Амори уж слишком хорошо знал сына, чтобы не заметить этой внутренней борьбы. Подобно молодому рыцарю, впервые встретившему достойного противника на турнирном поле, наследник уже понимал силу доводов отца, но сердце его всё ещё отказывалось склониться перед ними. Король приблизился на несколько шагов. Сквозь открытую арку лоджии в покои проникал прохладный вечерний воздух, наполненный запахом нагретого за день камня и далёким гулом Иерусалима. За окнами медленно угасал день и последние лучи солнца ложились на стены Святого города подобно золоту, которым Господь на краткий миг благословляет землю перед наступлением ночи. — Послушай меня внимательно, сын мой: Голос Амори стал тише, однако вместе с тем обрёл ту особую тяжесть, которая рождается не от власти, а от прожитых лет, от поражений и побед, от долгого бремени короны, которое постепенно превращает человека в хранителя памяти собственного королевства. Некоторое время он смотрел на город за окном. На город, которому однажды предстояло принадлежать Балдуину: — Я не стремлюсь лишить её прошлого, — произнёс король, — прошлое человека подобно корням старого дерева. Их невозможно вырвать без того, чтобы не повредить сам ствол. Но корни существуют не для того, чтобы удерживать дерево на одном месте. Они существуют для того, чтобы оно могло расти. Амори повернулся к сыну и в его взгляде больше не было суровости. Его глаза отражали спокойную убеждённость человека, давно примирившегося со многими жестокими истинами мира: — Пока она остаётся для всех Каталиной Бандинелли, люди будут видеть в ней ребёнка, прибывшего из Рима под покровительством понтифика. Они будут вспоминать её дядю прежде, чем её саму. Будут замечать за её спиной Апостольский престол прежде, чем разглядят её собственное лицо. Он ненадолго умолк. Слова его ложились тяжело и размеренно, словно камни в основание крепостной стены: — Но наступит день, когда ей придётся жить не воспоминаниями о Риме, а судьбой Иерусалима. Наступит день, когда бароны будут ожидать её совета, рыцари — её поддержки, а народ — её милосердия. И тогда ей потребуется не только мудрость. Мудрость заставляет людей уважать человека. Но принадлежность заставляет людей принять его, — король не спеша подошёл к окну и коснулся ладонью холодного камня, — эта земля нелегко принимает чужаков. Я знаю это лучше многих. Я видел могущественных людей, которых здесь терпели долгие годы и всё равно продолжали считать чужеземцами. И видел других, которые сумели стать частью Святой земли настолько, что о месте их рождения со временем переставали вспоминать. Вечерний свет золотил его седые волосы. На мгновение Амори показался Балдуину не королём, а одним из древних строителей крепостей, всю жизнь возводившим стены для тех, кто придёт после него: — Я хочу, чтобы однажды её любили не потому, что она племянница Александра, а потому, что она стала одной из нас. Балдуин долго молчал. Слова отца проникали в душу медленно, подобно дождевой воде, которая постепенно просачивается сквозь сухую землю. И чем дольше он размышлял над услышанным, тем яснее понимал, что сейчас перед ним говорит не только государь, заботящийся о будущем своего королевства. Перед ним говорил человек, хорошо знавший цену чужому недоверию и понимавший, насколько тяжёлой может оказаться жизнь того, кого окружающие продолжают считать чужим. И всё же где-то глубоко внутри продолжало жить упрямое сопротивление. Потому что для Балдуина Каталина давно перестала быть частью чьего-либо замысла, дипломатического союза или расчёта великих мира сего. Она была девочкой, которая писала длинные письма домой. Девочкой, которая скучала по матери и всё ещё иногда смотрела на западный горизонт так, словно за морем оставалась часть её души. Девочкой, которая смеялась в садах дворца и спорила с ним о книгах. Она была Каталиной и никакое другое имя, каким бы красивым оно ни было, не могло изменить этого в его сердце. Долгое время в покоях слышался далёкий звон колоколов и шум вечернего города, доносившийся из-за открытой лоджии. Амори не торопил сына. Он понимал, что некоторые мысли должны созреть сами, подобно плодам на ветви, которые невозможно сорвать раньше срока. Балдуин стоял неподвижно, устремив взгляд на золотистые стены Иерусалима, озарённые последними лучами уходящего солнца. Слова отца продолжали звучать в его памяти. Он понимал их справедливость. Понимал даже больше, чем хотел бы признать. Эта земля действительно нелегко принимала чужих и здесь помнили происхождение человека не хуже его имени. Наконец Балдуин поднял голову и в глазах его уже не было прежнего возмущения. Они показывали только спокойную серьёзность человека, который принял услышанное, но ещё не готов отказаться от всего, что считает правильным: — Я понимаю тебя, отец. Амори слегка склонил голову. Эти слова не стали для него неожиданностью. Он видел, как постепенно менялось выражение лица сына, как возмущение уступало место размышлению, а размышление — пониманию. Король долго правил людьми, чтобы не распознавать подобные перемены: — Тогда ты понимаешь и необходимость моего решения. Балдуин не ответил сразу, отвёл взгляд к окну, за которым в вечернем небе уже загорались первые звёзды над башнями Иерусалима. Некоторое время наследник молча смотрел на Святой город, словно искал ответ среди древних стен, которым однажды предстояло стать его наследием. Затем медленно произнёс: — Да. Амори кивнул, но в следующую секунду заметил, что сын не закончил. Балдуин по-прежнему стоял неподвижно, но пальцы его больше не были напряжены, а в глазах появилась редкая для его возраста уверенность человека, пришедшего к собственному решению. Когда он вновь заговорил, голос его прозвучал негромко, но твёрдо: — Однако имя ей дам я. На этот раз даже Амори не сумел скрыть удивления. Брови короля слегка приподнялись, а во взгляде мелькнуло искреннее изумление. Не потому, что сын возразил ему. Балдуин сделал это впервые так спокойно, без вспышки чувств и споров. Он просто произнёс решение, которое уже успел принять. Несколько мгновений отец и сын молча смотрели друг на друга. Вечерний ветер шевелил занавеси лоджии. Где-то далеко вновь прозвучал колокол и впервые за весь разговор Амори увидел перед собой не мальчика, которому предстояло унаследовать королевство. Он увидел будущего государя. Балдуин выдержал взгляд отца без колебаний, хоть сердце его и билось быстрее обычного, но внешне он оставался удивительно спокойным: — Если Господь судил ей однажды разделить со мной судьбу этого королевства, — произнёс он размеренно, тщательно подбирая каждое слово, — если ей предстоит носить вместе со мной бремя Иерусалима и стать матерью будущих государей этой земли, то право избрать для неё новое имя должно принадлежать не советникам, не баронам и даже не королю, — он на мгновение умолк и продолжил уже тише, — Оно должно принадлежать её супругу. После этих слов в покоях воцарилась тишина. Амори долго смотрел на сына. На его лице не отражалось никаких чувств, однако в глубине души король неожиданно ощутил не раздражение, а нечто совсем иное. Гордость, такую тихую и неожиданную, потому что впервые за все года своей жизни Балдуин говорил не как послушный наследник, ожидающий указаний старших. Он говорил как человек, который уже начал воспринимать судьбу другого как собственную ответственность. Именно этого Амори всегда ожидал от будущего короля. Медленно, почти незаметно, на губах короля появилась тень улыбки: — Пожалуй, — произнёс он наконец, — в этом вопросе ты действительно имеешь больше прав, чем кто-либо другой. Балдуин не сразу поверил услышанному. Амори же подошёл к окну и снова перевёл взгляд на город: — Хорошо. Так тому и быть, имя выберешь ты, — после короткого молчания король добавил, — но помни, сын мой, некоторые имена остаются в памяти людей дольше, чем деяния тех, кто их носил. Поэтому выбирай мудро. Балдуин склонил голову и в этот миг оба понимали, что разговор давно перестал касаться одного лишь имени. Речь шла о будущем и о том дне, когда мальчик, стоявший сейчас перед Амори, станет королём Иерусалима, а та самая девочка — королевой Святого города. — Я буду помнить. На следующий день, когда занятия были окончены и над дворцом уже начинали разливаться мягкие краски приближающегося вечера, в покои Каталины явился один из оруженосцев наследника. Юноша почтительно поклонился и передал поручение своего господина: принц Балдуин просил леди Бандинелли присоединиться к нему в садах перед началом вечерней молитвы. Подобные прогулки давно уже не вызывали удивления ни у придворных, ни у слуг. За прошедшие месяцы все успели привыкнуть к тому, что наследника Иерусалима и римскую воспитанницу Святейшего Отца нередко можно было увидеть вместе среди дворцовых галерей, библиотек или тенистых аллей королевских садов. Однако ни один из них не обладал той свободой, которую позволяли себе обычные дети. Каталину сопровождала её неизменная дуэнья — донна Изабелла, женщина строгих нравов и безупречной репутации, считавшая охрану чести своей воспитанницы делом почти столь же священным, как ежедневную молитву. Рядом шагала Ливия, давно ставшая для молодой госпожи не только служанкой, но и самым близким человеком среди всех, кто прибыл вместе с ней из Рима. Сам Балдуин также появился не один. Немного поодаль держались его оруженосец и двое молодых рыцарей королевского дома, внимательно следившие за каждым движением наследника, словно даже в мирных садах Иерусалима опасность могла скрываться за любой колоннадой или цветущим кустом. Поэтому, когда дети наконец встретились среди апельсиновых и гранатовых деревьев, под шелест листвы и тихое журчание фонтанов, их разговор поневоле превратился почти в тайну. Они говорили негромко, вполголоса, как говорят паломники возле священных реликвий или монахи в стенах скриптория, опасаясь нарушить нечто важное и сокровенное. Вечер медленно опускался на дворец. Последние лучи солнца скользили по белому камню галерей, превращая его в золото, а длинные тени кипарисов ложились на дорожки сада подобно тёмным лентам, расстеленным чьей-то невидимой рукой. Воздух ещё хранил дневное тепло, но в нём уже ощущалась прохлада, приходящая вместе с наступлением ночи. Каталина почти сразу заметила, что сегодня принц выглядит необычно задумчивым. Обычно Балдуин легко находил тему для разговора, будь то новая книга, услышанная проповедь или история какого-нибудь рыцаря, недавно прибывшего в Святую землю. Теперь же он словно нёс в душе мысль, слишком важную для поспешных слов. Во время прогулки наследник несколько раз начинал говорить и тут же замолкал, будто всё ещё взвешивал нечто в собственном сердце. Наконец они остановились возле старого мраморного фонтана, скрытого под сенью деревьев. Вода неспешно струилась по потемневшему от времени камню, отражая в своей поверхности алое сияние заката. Балдуин некоторое время смотрел на эти колеблющиеся отблески молча, а затем поднял взгляд на Каталину и негромко произнёс: — Вчера я долго думал о том, что сказал мне отец. Каталина подняла на него вопросительный взгляд. В золотистом свете уходящего дня её глаза казались светлее обычного, а на лице читалось искреннее любопытство: — Что он сказал? Балдуин промолчал. Он провёл ладонью по прохладному краю мраморного фонтана и на мгновение опустил взгляд на воду, словно вновь возвращаясь мыслями к вчерашнему разговору в покоях отца. На его губах мелькнула еле заметная улыбка — не весёлая и не беззаботная, а задумчивая, рождённая воспоминанием о чём-то важном: — Он говорил о твоём будущем, — негромко произнёс принц, — о том, как однажды тебя будут видеть в этом городе. Каталина почувствовала, как внутри всё невольно напряглось. Подобные разговоры всегда заставляли её вспоминать Рим, дядю, бесконечные наставления о долге и предназначении. Ей казалось, что вся её жизнь состоит из решений, которые принимают другие люди. Она аккуратно опустила руки на колени и приготовилась услышать очередное распоряжение взрослых. Однако Балдуин неожиданно добавил: — И я придумал для тебя имя. На несколько мгновений Каталина замерла. Слова прозвучали настолько неожиданно, что она не сразу поняла их смысл. Вечерний ветерок осторожно шевельнул края её покрывала, а где-то неподалёку негромко журчала вода фонтана, однако сама девочка словно перестала слышать окружающий мир. Новое имя? Она столько раз слышала разговоры о том, что однажды ей придётся стать частью другого дома, другой семьи и другой судьбы, что подобная мысль уже не должна была вызывать удивления. И всё же сейчас внутри неё шевельнулось какое-то странное чувство, похожее на тихую печаль. Каталина медленно опустила взгляд на свои руки. Пальцы её невольно сжались на складках платья. Некоторое время она молчала и затем подняла глаза на Балдуина. В её взгляде не было ни протеста, ни обиды, только искреннее недоумение ребёнка, который всю жизнь привык принимать решения взрослых, но всё ещё не до конца понимал их смысл: — Но зачем? Балдуин слегка нахмурился, этот вопрос явно застал его врасплох. Каталина продолжала смотреть на него внимательно. Пожалуй, только с ним она решалась задавать подобные вопросы. Не потому, что ожидала изменить чьё-то решение, а потому, что рядом с ним не боялась показаться непонятливой: — Разве имени, которое мне дали при крещении, недостаточно? — Она произнесла это негромко, почти шёпотом, словно опасаясь, что их разговор могут услышать, — мой дядя выбирал его для меня. Его знают мои сёстры. Так меня называл Марко. Так меня зовут дома. Последние слова прозвучали особенно тихо, будто само слово «дом» причиняло ей боль. Каталина ненадолго замолчала, а после слабо улыбнулась. Улыбкой человека, заранее готового согласиться с любым ответом: — Или здесь так принято? Балдуин долго смотрел на неё и первый раз ему пришло в голову, что за всё время, проведённое в Иерусалиме, Каталина почти никогда не спрашивала, почему должна что-то делать. Она просто исполняла то, чего от неё ожидали. Училась, меняла привычки, осваивала чужие обычаи. Так старалась стать частью новой земли. И сейчас, вероятно, впервые позволила себе спросить о том, что действительно тревожило её сердце. — Нет, — произнёс он наконец, — дело не в обычае. Каталина вопросительно подняла взгляд и Балдуин понял, что обязан объяснить всё прежде, чем назовёт ей имя, которое выбрал. Он сидел возле старого фонтана, наблюдая за тем, как тонкие струи воды с тихим шелестом скользят по белому мрамору, а в их дрожащих отражениях медленно угасает золото уходящего дня. Со стороны могло показаться, будто принц просто задумался, но Каталина неплохо успела узнать его за этот год, чтобы не заметить необычную осторожность, с которой он подбирал слова. Балдуин поднял взгляд и в его светлых глазах не было ни насмешки, ни снисхождения, лишь искреннее желание объяснить то, что сам он начал понимать совсем недавно: — Потому что отец хочет защитить тебя. Каталина слегка нахмурилась, не возражая. Она пыталась понять, что он имеет ввиду, не перебивая его. Балдуин опустил ладонь на прохладный камень фонтана и осторожно провёл пальцами по отполированной временем поверхности: — Здесь многие относятся к Риму с осторожностью, — произнёс он негромко, оборачиваясь на слуг, — иногда даже те, кто никогда не видел его собственными глазами. Когда люди смотрят на тебя, они часто видят не тебя саму. Они видят Святейшего Отца. Видят латинских кардиналов. Видят влияние Апостольского престола. Видят силу, которая пришла из-за моря, — принц ненадолго умолк, словно опасаясь причинить ей боль собственными словами, — отец считает, что однажды тебе будет легче, если они перестанут видеть всё это прежде, чем увидят тебя. Каталина слушала молча и только её пальцы судорожно переплелись между собой под складками платья. Балдуин заметил это движение и продолжил уже мягче: — Он хочет, чтобы тебя приняли как дочь Иерусалима. Чтобы бароны видели в тебе свою будущую королеву, а народ видел в тебе женщину, принадлежащую этой земле. Чтобы однажды никто не вспоминал, что ты приехала сюда ребёнком из далёкого Рима. Последние слова прозвучали совсем шёпотом. Каталина почувствовала, как что-то болезненно сжалось внутри её груди. Она отвела взгляд совсем незаметно, словно испугалась, что Балдуин сможет прочитать её мысли. Перед глазами неожиданно возникли родные стены дома Бандинелли, лицо матери, Марко, смеющийся над её слишком серьёзными рассуждениями, сёстры, которых судьба одна за другой уносила из родного дома. Затем тяжёлые врата Латерана, тёплые вечера в садах Ватикана. Всё то, что составляло её прошлое. Всё то, что, оказывается, следовало оставить позади, ибо кто-то считал, что так нужно. И впервые за недолгую жизнь сердце её восстало против этой мысли. Совершенно незаметно, как подземный родник, который ещё не вышел на поверхность, но уже начинает искать путь сквозь толщу камня. Почему любовь к Иерусалиму должна требовать забвения Рима? Почему, чтобы стать своей здесь, она должна позволить людям забыть, откуда пришла? Почему всё, что было дорого её сердцу, должно постепенно раствориться в прошлом, словно надпись на старом пергаменте, выцветшая от времени? Она ничего не сказала, ни единым словом. Девочка склонила голову, скрывая внезапно потемневший взгляд. С детства её учили принимать решения других без ропота и ведь Балдуин говорил это не со злом, а с заботой. И она действительно полюбила этот город и любила сидевшего рядом мальчика. Она вдруг почувствовала, как ей становится больно от одной мысли, что люди могут смотреть на Рим с подозрением, словно на чужую силу, тогда как для неё он оставался землёй её детства, городом апостолов, колыбелью её веры и домом её семьи. И тогда где-то в самой глубине её души родилась безмолвная клятва, которую она не решилась бы произнести вслух даже перед Балдуином. Если Господь действительно приведёт её однажды к короне Иерусалима, она сделает всё, что окажется в её силах, чтобы имя Рима перестало быть здесь причиной для недоверия и осторожности, чтобы люди Святой земли научились видеть в нём не далёкого властителя, протягивающего руку через моря, а старшего брата по вере и защитника христианского мира. Она мечтала о том дне, когда знамёна SPQR будут встречать в Иерусалиме с тем же почтением, с каким здесь встречали посольства великих императоров Константинополя, когда древний орёл Рима и священные ключи апостола Петра будут вызывать не тревогу, а уважение, когда никто более не потребует от неё выбирать между землёй, на которой она появилась на свет, и землёй, которую Господь предназначил ей полюбить. Ибо в тот вечер Каталина впервые осознала, что сердце человека способно принадлежать двум домам одновременно и что самым тяжёлым испытанием может оказаться не выбор между ними, а стремление примирить их между собой. Мысль эта была слишком новой, слишком хрупкой и слишком личной, поэтому Каталина спрятала её глубоко в сердце. Даже от Балдуина. Особенно от Балдуина. Когда же она вновь подняла взгляд, на её лице оставалось лишь привычное спокойствие, которому её учили с самого детства. И только внимательно присмотревшись, можно было заметить, что в серо-голубых глазах маленькой римлянки впервые появился тот едва различимый отблеск внутренней воли, который однажды способен изменить судьбу не только человека, но и целого королевства. Балдуин медленно поднял взгляд и впервые за весь этот разговор посмотрел прямо ей в глаза. В отблесках закатного солнца, скользивших по поверхности воды и дробившихся среди мраморных плит на сотни золотистых искр, лицо Каталины казалось удивительно светлым и серьёзным. На какое-то мгновение принц почувствовал непривычное волнение, настолько странное и неожиданное, что сам не сумел бы объяснить его происхождение. Ему доводилось выходить на учебное ристалище против старших мальчиков, принимать наставления суровых рыцарей и отвечать на вопросы учёных клириков, не испытывая ни малейшего смущения. Однако сейчас сердце почему-то билось быстрее обычного. Причина этого была проста и вместе с тем совершенно непонятна. Ему хотелось, чтобы она поняла. Не согласилась из вежливости, не склонила голову по привычке, принимая очередное решение старшего по положению, а действительно увидела в этом имени то, что увидел он сам. Поэтому, когда принц наконец заговорил, голос его прозвучал гораздо тише обычного, словно он доверял ей не просто слово, а нечто более хрупкое и драгоценное. — Магдалина. Имя растворилось в вечернем воздухе почти шёпотом. На несколько мгновений всё вокруг словно замерло. Где-то вдалеке переговаривались слуги, но между ними двумя установилась особая тишина, наполненная ожиданием. Каталина не ответила сразу. Балдуин заметил, как слегка дрогнули её ресницы, как удивление медленно отразилось в серо-голубых глазах, уступая место недоумению и какой-то задумчивой печали, которую она сама ещё не успела осознать. Она неспешно опустила взгляд на воду. Каталина смотрела на неё, словно пыталась увидеть в отражении девочку, которой предстояло носить это имя. Девочку, ещё не существовавшую. Девочку, которой ей только предстояло стать. Её губы едва заметно шевельнулись: — Магдалина?.. Она произнесла это имя почти беззвучно и осторожно, словно пробовала незнакомое вино или читала строки на чужом языке. В этом тихом вопросе слышалось всё сразу: удивление, растерянность, любопытство и невольная тревога человека, внезапно увидевшего перед собой новую дорогу, по которой ему ещё только предстоит пройти. Балдуин слегка склонил голову. Он не отвёл взгляда и продолжал внимательно смотреть на неё, стараясь уловить малейшую перемену в выражении её лица. И теперь уже ожидание перешло к нему. Никогда прежде решение баронов, наставников или даже собственного отца не казалось ему настолько важным, как ответ этой маленькой римлянки. Впервые наследник Иерусалима поймал себя на том, что ему действительно небезразлично мнение другого человека, поэтому он молчал, позволяя ей привыкнуть к звучанию нового имени, и терпеливо ждал, подобно паломнику, который остановился у порога святыни и не знает, откроются ли перед ним её двери. Так терпеливо, как ждут приговора судьи или ответа священника после исповеди. Потому что неожиданно понял, её мнение значит для него гораздо больше, чем он предполагал прежде. Однако вместо той тихой радости, которую он ожидал увидеть на её лице, Балдуин заметил совсем иное. Каталина не улыбнулась и не поспешила поблагодарить его. Напротив, её взгляд становился всё более задумчивым, словно за одним единственным словом внезапно открылось множество новых смыслов, которых она прежде не замечала. Она долго смотрела на воду. Так долго, что принц невольно почувствовал зарождающееся беспокойство. Наконец она медленно подняла голову. В её глазах не было ни обиды, ни недовольства, только осторожность человека, ступающего по незнакомой дороге: — Но ведь многие вспоминают святую Марию Магдалину прежде всего из-за её прежней жизни. Слова прозвучали настолько негромко, что их почти заглушил ветер среди густой листвы. И всё же Балдуин услышал в них значительно больше, чем простой вопрос. Он увидел смущение и искреннее желание понять. Каталина словно опасалась, что своим сомнением может нечаянно обидеть его и это заставило принца улыбнуться с тем редким теплом, которое появляется, когда человек неожиданно слышит не выученный ответ, а настоящую мысль собеседника. За прошедший год он слишком привык к её неизменной кротости. Привык видеть, как она принимает решения взрослых без возражений, привык к её осторожности. И потому сейчас её вопрос неожиданно обрадовал его сильнее, чем мог бы обрадовать простой знак согласия. Он увидел перед собой не послушную воспитанницу Рима. Не будущую супругу, о судьбе которой давно договорились другие люди, а саму Каталину. Живую и способную сомневаться. — Именно поэтому я и выбрал это имя. Каталина удивлённо посмотрела на него. На мгновение её брови едва заметно дрогнули. Балдуин опустил взгляд и некоторое время он наблюдал за струями воды, скользящими по древнему камню фонтана, словно собираясь с мыслями. Когда же он вновь заговорил, голос его звучал мягко и спокойно: — Большинство людей помнит лишь то, кем она была прежде, но Господь помнит, кем она стала. Вечерний ветер осторожно качнул ветви над их головами. Из сада донёсся аромат цветущих апельсиновых деревьев. Где-то неподалёку Ливия негромко беседовала с донной Изабеллой, а сопровождавшие принца рыцари стояли в стороне, не вмешиваясь в разговор. Весь мир словно отступил назад, оставив возле старого фонтана лишь их двоих. В глазах принца появилась задумчивость, он поспешил объяснить девочке больше: — Когда я думаю о святой Магдалине, я вспоминаю не её прошлое. Я вспоминаю женщину, которая осталась рядом с Господом тогда, когда многие оказались слабее собственного страха. Я вспоминаю ту, что стояла у Креста, когда почти все остальные бежали. Ту, которая сохранила верность в час, когда верность требовала большего мужества, чем меч на поле битвы. Он говорил негромко, но с такой убеждённостью, что Каталина невольно заслушалась. Балдуин редко произносил длинные речи и ещё реже говорил о том, что действительно считал важным, поэтому каждое его слово сейчас звучало особенно весомо. Наконец он поднял взгляд к леди и встретился с ней глазами: — Мне кажется, это достойное имя. После этого наступило долгое и мягкое молчание, почти священное. Каталина отвела серо-голубые глаза в сторону. В груди вдруг стало тесно от чувства, которому она не могла подобрать название, ибо впервые никто не говорил с ней как о политическом расчёте. Никто не рассуждал о пользе для Рима или выгоде для Иерусалима. Мальчик говорил о святой и качествах, которые искренне восхищали его самого. Впервые Каталине пришло в голову, что новое имя может быть не знаком утраты. Не очередным напоминанием о том, что ей придётся оставить часть прежней жизни позади. А дароми памятью, даже каким-то благословением. Она неторопливо вернула взгляд к принцу. В уголках её глаз всё ещё таилась задумчивость, но теперь в ней уже не было прежней тревоги, чувствовалось только тихое тепло: — Если это имя выбрал ты, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал едва слышно среди вечернего шелеста сада, — тогда я буду носить его с честью. На несколько мгновений Балдуин просто смотрел на неё и неожиданно почувствовал такое облегчение, словно тяжёлый камень упал с его сердца. Он вдруг осознал, насколько сильно боялся её отказа. Насколько важно было для него её согласие. На губах принца появилась редкая улыбка — светлая, искренняя и совсем не похожая на те сдержанные улыбки, которые обычно видели придворные: — Значит, решено. Каталина ответила ему такой же тёплой улыбкой. И хотя вокруг по-прежнему находились слуги, рыцари, дуэнья и десятки невидимых правил, управлявших жизнью королевского двора, в тот вечер среди благоухающих садов Иерусалима возникло нечто, о чём не знали ни Амори, ни Александр, ни советники, ни бароны. Имя, которое один ребёнок доверил другому прежде, чем судьба успела сделать их взрослыми. Проходили месяцы и обитатели Иерусалимского дворца всё чаще замечали то, на что прежде не обращали особого внимания. Наследник короны и римская воспитанница Святейшего Отца словно постоянно оказывались рядом друг с другом, будто сама судьба вновь и вновь сводила их пути среди каменных галерей, библиотечных сводов, монастырских садов и просторных залов королевской резиденции. Если Балдуин присутствовал на уроках Вильгельма Тирского, неподалёку можно было увидеть Магдалину с книгой или вышиванием в руках. Если наследник отправлялся в дворцовый сад, среди тенистых аллей вскоре появлялась и она в сопровождении своей дуэньи и служанок. Если королевская семья собиралась за общей трапезой, взгляд принца рано или поздно неизменно находил её среди присутствующих, словно среди множества лиц существовало одно, отсутствие которого он замечал быстрее прочих. Поначалу придворные не придавали этому значения. Дети, обручённые по воле государей и прелатов, нередко проводили время вместе. Однако шли месяцы, и то, что прежде казалось обычной детской дружбой, постепенно начинало выглядеть иначе. Слишком внимательно наследник прислушивался к словам маленькой римлянки. Также легко менялось выражение его лица, когда она появлялась рядом. Очень заметным становилось то спокойствие, которое охватывало его в её присутствии. Подобные вещи редко ускользают от людей, привыкших жить при дворе. Особенно при дворе Иерусалима, где каждое слово, каждый взгляд и каждый жест рано или поздно становились предметом наблюдения и обсуждения. Во время вечерних трапез бароны всё чаще обменивались многозначительными взглядами поверх кубков с вином. Некоторые рыцари позволяли себе усмешки, наблюдая за тем, как наследник склоняется к Магдалине во время разговора или как оба они одновременно поднимают головы, услышав знакомый голос друг друга. — Принц слишком привязался к своей римской невесте, — замечали одни. — Возможно, именно на это и рассчитывал Апостольский престол, — отвечали другие уже без всякой улыбки. Подобные слова редко произносились открыто. Обычно они рождались в полутёмных галереях, за закрытыми дверями покоев или в тени дворцовых лоджий, куда не долетали звуки официальных речей. Ибо никто при дворе не забывал, кем в действительности была Магдалина. За её скромностью стоял Рим, за её воспитанием стояли кардиналы, богословы и наставники, служившие Святейшему Отцу, за её старым именем возвышался сам Александр III, человек, которого одинаково уважали и опасались от берегов Англии до земель Италии. Поэтому многие придворные смотрели на девочку не только глазами людей, видящих ребёнка. Больше глазами людей, привыкших искать скрытый смысл даже там, где его могло не существовать. Особенно настораживало некоторых то обстоятельство, что Магдалина, несмотря на юный возраст, удивительно быстро освоилась среди жизни двора. Она почти никогда не вмешивалась в разговоры старших, не стремилась привлекать к себе внимание и не выказывала ни малейшего желания участвовать в спорах взрослых, однако её спокойное молчание порой тревожило окружающих сильнее самых красноречивых речей. Она слушала. Слушала так, как слушают монахи во время чтения Священного Писания или опытные писцы, не желающие упустить ни единого слова из королевского указа. А люди при дворе быстро начали замечать одну особенность — Магдалина ничего не забывала. В женских покоях нередко можно было услышать осторожный шёпот придворных дам, наблюдавших за ней во время трапез, праздников или церковных служб. — Она молчит почти всё время, — говорила одна. — Но глаза её никогда не бывают праздными, — отвечала другая. — Иногда мне кажется, будто она замечает больше остальных. — В Риме детей великих домов воспитывают иначе. — Особенно детей, которых готовят к коронам. Подобные разговоры рождались вновь и вновь, обрастая новыми подробностями, как снежный ком, катящийся с горного склона. И чем больше времени проходило, тем сильнее становилось беспокойство некоторых баронов. Они очень хорошо понимали, что влияние редко приходит в государство с мечом в руке. Завоевателя можно увидеть издалека и с ним можно сражаться. Гораздо опаснее казалось влияние, которое входит через распахнутые двери как долгожданный гость, садится за один стол с хозяевами дома, постепенно становится частью их повседневной жизни и лишь спустя годы начинает определять их решения. И потому, наблюдая за тем, как наследник Иерусалима всё чаще ищет общества маленькой римлянки, некоторые из старых баронов Святой земли ощущали тревогу, которую не решались выразить вслух. Им казалось, будто Рим не штурмует стены Иерусалима. Он медленно и терпеливо строит внутри них собственный дом. Однако больше всего тревожило придворных вовсе не присутствие Магдалины рядом с наследником и даже не её происхождение. Гораздо опаснее казалось другое. Балдуин доверял ей и это понимали все. От Амори и Марии Комнины до старых слуг, проживших при дворце столько лет, что они научились замечать перемены в настроении королевской семьи раньше, чем те успевали проявиться в словах. Наследник всё чаще искал общества римской девочки. Он охотно позволял ей присутствовать во время занятий с Вильгельмом Тирским, не возражал, когда она сопровождала его в библиотеку или в монастырские сады и всё чаще обращался к ней во время бесед, которые прежде разделял лишь с наставниками или ближайшими членами семьи. Разумеется, Магдалина не участвовала в государственных советах и не присутствовала при обсуждении дел королевства. Подобное было бы немыслимо. Но она умела слушать и Балдуин это ценил. Иногда, когда урок уже заканчивался, а свитки и книги оставались раскрытыми на столах, разговор незаметно переходил от богословия к истории, от истории к судьбам государей прошлого, а оттуда — к размышлениям о том, почему одни королевства возвышаются, тогда как другие исчезают под натиском времени. В такие минуты наследник всё чаще обращался к Магдалине, не потому, что ожидал услышать готовый ответ, а потому, что ему действительно было интересно, что она думает. Это замечали окружающие и это вызывало тревогу. Потому что доверие невозможно навязать или приказать ему появиться. Оно рождается само, подобно тому как корни молодого дерева годами проникают в землю прежде, чем кто-либо увидит его первые плоды. Иногда во время трапез Амори ловил себя на том, что наблюдает за сыном чаще обычного. Король замечал то, чего не видел раньше. Замечал, как Балдуин непроизвольно ищет Магдалину взглядом среди сидящих за столом, как невольно прислушивается к её словам, как становится спокойнее в её присутствии. И всякий раз эти наблюдения оставляли в душе Амори сложное чувство, в котором тревога переплеталась с облегчением. Потому что король понимал, Рим оказался гораздо опаснее, чем он предполагал в день прибытия маленькой племянницы понтифика в Святую землю. Однако опасность эта пришла не в облике легата, а в облике ребёнка и поэтому её было так трудно распознать. Амори давно научился противостоять государям и умел вести переговоры с патриархами. Но как защитить сына от привязанности, которая родилась сама собой? Как бороться с тем, что приносит ему утешение? Ответа на этот вопрос король не находил. Тем временем двор продолжал наблюдать. Некоторые бароны уже не скрывали своего недовольства. Их хмурые взгляды всё чаще задерживались на месте Магдалины во время трапез, особенно когда она оказывалась рядом с наследником. Другие, напротив, смотрели на происходящее гораздо благосклоннее. Они видели перемены в самом Балдуине. Видели, что наследник стал спокойнее и реже спорил с наставниками. Он меньшим раздражением переносил бесконечные требования взрослых, словно беря пример с подруги. Даже дворцовые лекари время от времени замечали между собой, что в последние месяцы юный принц выглядит гораздо счастливее прежнего. И всё же это нисколько не успокаивало придворных, а скорее наоборот, ибо теперь дело касалось уже не только политики. Все слишком ясно видели, происходящее давно перестало быть обычным соглашением между двумя великими домами. Перестало быть просто помолвкой, заключённой ради союза Рима и Иерусалима. За прошедший год между детьми возникло нечто такое, чего не предусматривал ни один договор и что невозможно было записать ни на одном пергаменте. Балдуин привязался к ней искренне. Не как к будущей супруге, выбранной для него взрослыми, а как к человеку, рядом с которым становилось легче нести собственное одиночество. Чем очевиднее это становилось для окружающих, тем больше росло беспокойство некоторых обитателей дворца, потому что привязанность наследника можно было использовать. Однако существовала и другая причина для тревоги. Наблюдательные люди замечали не только взгляды Балдуина. Они замечали и Магдалину. Замечали, как её лицо светлеет при появлении принца. Как среди десятков голосов она безошибочно узнаёт его шаги. Как во время семейных трапез её взгляд сам собой возвращается к наследнику, даже когда она пытается сосредоточиться на разговоре взрослых. И тогда некоторые из старых придворных начинали понимать то, что сами дети ещё не умели выразить словами. Римская девочка, прибывшая в Иерусалим как часть великого замысла государей и понтификов, постепенно переставала быть лишь пешкой на политической доске, ибо её сердце, вопреки всем расчётам взрослых, тоже начинало выбирать.