В любое время дня и ночи (я отвечу)

В его маленькой гостиной на столе, покрытом на сливающимися друг на друга следами от кофе, стоит телефон. Он им не воспользуется. Жан даже не уверен, что правильно помнит номер Транта, ему приходилось звонить ему от силы пару раз и с работы, и не было никакой уверенности, что он сможет воспроизвести цифры не с пришпиленного кнопкой листа. Как и не было уверенности, что ему будут рады во втором часу ночи. «Звони, если я тебе понадоблюсь» Это было очень вежливо с его стороны. Трант всегда приторно вежливый, улыбчивый, чуть ли не светится, вечно наготове с советами и своей поддержкой, историями невпопад. Никогда не молчит. Жан, в противовес, молчит довольно часто. У него нет привычки разговаривать с самим собой или с вещами, поэтому когда он выходит с работы, то забывает, что может говорить. И тогда голову поднимает то, у чего нет голоса, и что даже за несколько лет не смогли заглушить ни алкоголь, ни наркотики, ни антидепрессанты. Жан долгое время называл это настоящим собой, его психиатр продолжает называть это депрессивным расстройством в клинической форме без стойкой ремиссии. По ощущениям настоящий отстой. Как будто ему накинули на шею удавку, а он не заметил, и теперь петля очень медленно, по миллиметру в час, затягивается, в конце концов перекрывая кислород и вместе с ним любые рациональные мысли. Третья сигарета отправляется в уже полную пепельницу, и Жан не может найти в себе сил встать с кровати и почистить её. Но откуда-то знает, что сил дойти до телефона ему хватит. Даже Гарри справляется. Со своей амнезией, голосами в голове, чудаковатым непредсказуемым поведением, он всё равно справлялся лучше Жана. Не пил, почти не курил, был чист и носился от дела к делу, как ужаленная ищейка. Может, ему тоже стоит напиться и закинуться таким количеством героина, чтобы отшибло память? Но по статистике Жан скорее получит скромный некролог на доске участка, чем шанс на новую жизнь. «Звони, если я тебе понадоблюсь» И что Жан ему скажет? Привет, прости за беспокойство, но у меня тут ночной сеанс ненависти к самому себе, и я не очень хорошо с ним справляюсь, давай поболтаем? Самое то для трёх часов ночи субботы, так и знал, что ты не занят очередной статьёй для научного журнала, название которого я никогда не запомню, даже если ты повторишь его ещё сотню раз. Трант бы послушал его. Из вежливости, как всегда. Жан и так ему постоянно жалуется то на Гарри — по инерции — или на работу. Расклеиться перед Трантом даже слишком легко, и за такое хочется врезать самому себе. Как будто у отца-одиночки меньше проблем, чем у него. Жан проводит пальцами по волосам, зарывается в них привычно, но в последний момент отдёргивает руку. Дело не в боли, он просто не хочет облысеть раньше времени. Так он себе говорит. Жан в целом часто себя в чём-то убеждает. Например, что он не стоит того, чтобы ломать об себя чужую машину. Или прибавлять седых волос пожилому машинисту. Квартиродателю придётся слишком долго искать нового съёмщика и убираться, чтобы избавиться от следов жизни Жана. А он наследил знатно. Он бы не надел бронежилет, но Жюдит всегда за этим следит, а обманывать женщин неприлично. Это просто отговорки, но пока они работают, это хорошие отговорки. Мысли, что однажды они кончатся, Жан пресекает. «Звони, если я тебе понадоблюсь» Трант может говорить бесконечно. Жан уверен, тот говорит даже во сне, а ещё точно знает жестовый язык, чтобы больное горло не стало помехой для очередной лекции. Он сам мог бы просто слушать. Как во время их прогулок по скверу или долгих поездок в мотокарете. Во время их разговоров Жану чаще хотелось стукнуть консультанта за ужасные каламбуры, чем утопиться в пруду, а это что-то да значило. У Транта бывает разный голос. Чаще всего спокойный и очень убедительный, даже если он спорит. Так он разговаривал, наверняка также читал свои лекции, и точно живой звучал из радиоприёмника. Несколько раз Жан заставал его перевозбуждённым из-за какого-то прорыва в деле или просто загоревшимся новой идей. Тогда Трант скорее тараторил, сбиваясь с мысли и путая слова, сопровождая всё активной жестикуляцией, а громкость скакала от бормотания под нос до высоких эмоциональных восклицаний. И только один раз Жан застал его о чём-то тоскующем и ужасно уставшим. Он попросил немного времени так тихо, что Жан скорее прочитал по губам, чем действительно услышал, а затем, спустя каких-то десять минут, вернулся в офис как ни в чём ни бывало. Но Жан запомнил. Если он всё таки позвонит, если ему хватит сил дойти и останется достаточно смелости набрать номер и выдержать гудки. Какой голос Транта его ждёт? Уставший после долгого дня или полный энергии от пяти чашек кофе? С ним не угадать. Если он будет сонным, Жан положит трубку. И извинится. И потом ещё раз. Он не узнает, если не попробует. У него есть пузырёк снотворного, в конце концов, и то что оно просрочено на три месяца не должно быть проблемой. Сплошная химия, она не портится. Матрас проминается на краю, босые ступни касаются холодного пола. «Звони, если я тебе понадоблюсь» Набрать номер удивительно легко, память подкидывает цифру за цифрой, как будто Жан делал это уже сотню раз. Соединение. Гудок. Неожиданное осознание реальности происходящего бьёт под дых. Он действительно решил позвонить Транту под утро и нагрузить своими проблемами. Трубку хочется бросить прямо сейчас, чтобы не стало ещё хуже, но удушающая смесь стыда и злости на самого себя не даёт разжать пальцы. Второго гудка нет. — Добрый вечер? — голос Транта заинтересованный, совершенно не сонный и спокойный как всегда. — Привет. — Жан усилием воли заставляет свой речевой аппарат работать. — Это Жан. Ты сказал, что я могу позвонить. Продолжать заевшую в голове фразу кажется излишним. — Разумеется! Я всегда рад тебя слышать. И даже в… — на том конце раздаётся оживлённое шуршание, а после удивлённое: — В четыре утра. Ого. — Ты снова засиделся? — догадывается Жан. — Получается, что так, — тихо смеётся. — Читал Мику перед сном, а потом сел за статью для Nova Psyche и совершенно потерял счёт времени. — Тогда я, кажется, не вовремя- — Нет! — стремительно возражает Трант. — Всё в полном порядке, я только что закончил черновик, и если бы не ты, то просидел бы над редактурой ещё дольше. Так почему ты решил позвонить? В горле моментально образуется тугой ком. Жан не может заставить себя признаться, слова просто отказываются произноситься. Он тяжело сглатывает. — Расскажи мне что-нибудь. Что угодно. Пожалуйста, — последнее на грани слышимости. Тишина на том конце оглушает. Жан успевает пожалеть не только о звонке, а что вообще родился на этот свет, а мысль прямо сейчас сбросить звонок и выпрыгнуть из окна кажется более чем разумной. — Конечно, — мягкий голос прерывает закручивающуюся спираль паники. — Ты бы хотел послушать про что-то конкретное? — Вы с Микаэлем собирались в парк. Как прошло? — Жан выбирает что-то отвлечённое и бытовое. И ему нравится слушать про маленького проказника. — Просто замечательно. Я запланировал определённый маршрут, но ты знаешь, как это происходит, мы пошли по другому пути уже через сто метров. В самом деле хорошо, что так вышло, на тропинках людей почти не было и мы почти сразу услышали птиц. Сейчас отличное время, у них начинается сезон размножения, и каждый самец считает своим долгом стать самым красивым и громким из всех. Одно из бесчисленных хобби Транта — орнитология. Или зоология в целом. Жан так и не понял, знает ли Трант больше о птицах, рептилиях или о жуках. Может быть, просто любит животных. — Встретил кого-нибудь интересного? — Зимородка, представляешь? Не видел их несколько лет, а ведь в этом парке их присутствие ранее не отмечалось. Удивительно, что птицы в целом продолжают жить в Ревашоле, хочет сказать Жан. Трант рассказывает про найденное гнездо горлицы, про вороватых сорок, про беспощадное сражение с крапивой и скромное болото, покусившееся на детский резиновый сапог. Он отвлекается на описание оперения и его окраску, золотой браслет времён Революции, способ заточки палки о булыжник и болотистые слои. Трант ничего не спрашивает у Жана, не задаётся причинами их разговора и не упоминает время на часах. Словно они друзья с бессонницей и для них нормально проводить ночь вот так. И Жану это нравится. Ему спокойно впервые за эти долгие часы, и беспокойная агония в голове наконец начинает утихать. Так чувствуется принятие. — … поворачиваюсь, а Микаэль счастливый держит в руках ужа. Я поседею раньше, чем ему исполнится десять. — Ему повезло с тобой, — усмехается Жан. — В это сложно поверить, но я надеюсь, — неуверенно отзывается Трант. — Хочешь послушать про что-нибудь ещё? Жан подавляет зевок. — Про что твоя статья? На том конце слышно резкий вздох. Жан довольно скалится. Угадал. — Помнишь нашего маньяка-стоматолога? — Ещё бы. — Я постарался залезть к нему в голову и исследовать мотив как можно детальнее и сопоставить с другими серийными убийцами с нестандартными обсессиями. Трант последние полторы недели провёл в архиве под предлогом сортировки старых дел и висяков, отобрав эту задачу у так стремившихся пропустить дежурства Дуэта. И вот она, настоящая причина. Жан был уверен на каком-то конспирологическом уровне, что консультант согласен получать копейки только из-за того, что Прайс дал ему свободный доступ к документации. Видит Бог, Трант зарабатывает гораздо больше за свои статьи, чем любой ефрейтор. — …ногтей с больших пальцев левой ноги. Несколько неопознанных тел, кстати говоря, подходят по описанию, так что немного позже я бы предложил возобновить дело и попробовать их идентифицировать исходя из этих данных. Другое, что я нашёл, тоже довольно интересное. Токсикологический анализ уже, разумеется, не актуален, но исходя из стенограммы допроса… Жан зевает во весь рот. Усталость накатывает волной, смывая остатки тревоги, а чужой голос успокаивает расшатанные нервы. Спина ноет от скрюченной позы, и Жан устраивается на диване поудобнее и переводит телефон на громкую связь. — …тоже имеет подтверждённое расстройство психики. Третий, к сожалению, погиб во время задержания, а подробного досье на него не составлено. Я думаю обратиться в Воссоединение с запросом на интервью с Вильяром для получения большей информации. Хотя я уверен, что ни одна из сторон не будет мне рада и отказ наиболее вероятен. Что же касается обобщения… Легко представить Транта мило разговаривающего с серийником и не обращающего внимания ненулевую вероятность спрятанной заточки в чужом кармане. Сложно представить, что он выйдет оттуда живым. — Если одобрят, схожу с тобой, — бормочет Жан, с усмешкой представляю их поход в тюрьму строгого режима, где каждый первый точит зуб на легавых. Включая охрану. — Было бы прекрасно! Так вот, что касается графика возможной динамики, всё пока довольно запутанно. Думаю, мне стоит дополнительно поделить исследуемых на социопатичных и жаждущих внимания, и сосредоточиться на первых. Вторые тоже заслуживают анализа, но принцип «выбери то, что никто не выбирал, чтобы тебя заметили» не кажется таким глубоким. Этого нет в черновике и я ещё не прорабатывал эту часть, но заметил… Жан бездумно подтаскивает к себе шерстяной плед и накрывается, оставляя на поверхности только голову. Он как будто снова клюёт носом на паре по криминалистике, только теперь его преподаватель не брюзжащий старик, а увлечённый молодой специалист, заражающий своим энтузиазмом. И хочется не выть от тоски, а верить, что с таким подходом всё действительно получится. И если не мир, то хотя бы один город станет немного лучше. Сквозь подступающую дрёму он продолжает слушать. Про применённый аналитический подход, про ссылки на другие статьи, про некомпетентность в составлении психологического портрета. Голос Транта становится тише и спокойнее. Или ему это просто кажется. Под пледом тепло. — …наверное, всё. Жан? — спрашивает Трант, когда уже больше десяти минут не слышит даже слабого «ага». И сейчас тоже ничего, кроме тихого сопения. Он улыбается. — Спасибо, что позвонил. Спокойной ночи, mein grummelchen. Несколько минут слышно только гудки потерянного соединения, но и они прекращаются. Жан спокойно спит в долгожданной тишине.

***

— Спасибо. За телефон. — В любое время. Тепло руки чувствуется даже через толстую ткань пиджака. И благодарная улыбка в ответ неуверенно дрожит на губах.