Сладкий яд

Через несколько дней Мэдди проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Глухие, ритмичные удары, которые могли означать только одно: на пороге стоял человек, которому плевать на приличия. Она натянула первое, что попалось под руку - старый свитер Энни, оставшийся с прошлой зимы, и пошла открывать, даже не глядя в глазок. Том стоял на пороге с двумя стаканами кофе в руках. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Или спал, но в машине. Или не спал, но его это устраивало. – Ты, блять, серьёзно? – спросила Мэдди, не принимая кофе. – Абсолютно. – Он протянул ей стакан. – Чёрный, без сахара. Ты любишь горький. – Откуда ты знаешь? – Смотрел и запоминал. Она взяла кофе, отступила на шаг, пропуская его внутрь. Том вошёл, огляделся, замечая, что на мольберте стоял новый холст, пока ещё белый, нетронутый. – Ты рисовала? – спросил он, кивая на мольберт. – Нет. Поставила, чтобы смотреть на него. – И что ты видишь? – Пустоту. – Мэдди села на диван, поджав ноги. – Пока что. Том сел рядом. Не слишком близко, но и не на безопасном расстоянии, так, чтобы чувствовать её запах. Мятный шампунь, кофе, что-то сладкое, чего он не мог определить. – Зачем ты пришёл? – спросила она, глядя в стакан. – Ты не ответила на мои сообщения. – Я спала. Вчера тоже спала. Я вообще много сплю в последнее время. Наверное, организм привыкает жить без химии. – И как? – Том повернулся к ней. – Привыкает? – Пока не жалуюсь. – Она сделала глоток. Кофе был горячим, горьким, идеальным. Чёрт бы побрал этого парня, который запоминал такие мелочи. – Но сны снятся странные. – Какие? – Не твоё дело. Он усмехнулся, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок. – Ты сегодня какая-то… мягкая, – сказал он. – Без доспехов. – Устала их носить. – А со мной не боишься быть без них? Мэдди повернула голову, посмотрела на него. В её серых глазах не было холода, только усталость и что-то, похожее на принятие. – С тобой нет смысла притворяться, – сказала она. – Ты всё равно видишь насквозь. – Это плохо? – Не знаю. – Она допила кофе, поставила пустой стакан на стол. – Ещё не решила. Том хотел что-то сказать, но его телефон завибрировал. Он взглянул на экран и увидел входящий звонок от Билла. Сбросил. Телефон завибрировал снова - опять Билл. Том сбросил ещё раз. – Ответь, – сказала Мэдди. – Он будет звонить, пока ты не возьмёшь. – Не хочу. – Возьми, вдруг что-то важное. Том сдался, с тяжёлым вздохом нажимая «ответить». – Что? – рявкнул он в трубку. Голос Билла был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение: – Ты где? У нас репетиция через час. – Я знаю. – Ты не в студии. – Я скоро буду. – Опять у неё? Том бросил взгляд на Мэдди. Она смотрела на него, не отводя глаз, и в её взгляде читалось: «Скажи правду. Не притворяйся». – Да, – сказал он. – У неё. Билл помолчал. Потом вздохнул. – Не опаздывай. Георг уже нервничает. Том сбросил вызов, убрал телефон в карман. – У тебя репетиция, – сказала Мэдди. – А ты сидишь здесь и пьёшь кофе. – Я пью кофе с тобой. Это важнее. – Не будь идиотом, Каулитц. – Слишком поздно, я им родился. Он встал, потянулся, от чего футболка задралась, открывая полоску кожи на животе. Мэдди заставила себя не смотреть туда. – Приходи сегодня вечером в студию, – сказал он. – Посмотришь, как мы работаем. – Зачем? – Затем, что мне будет приятно, когда ты придёшь и будешь любоваться мной. Она усмехнулась. – Твоя самооценка, Каулитц... – Не самооценка. – Перебил Том, направляясь к двери. – Просто я скучаю по твоим глазам. Даже когда они смотрят на меня с ненавистью. – Я не ненавижу тебя. – Могу считать это своей маленькой победой? Она не ответила. Он ушёл, оставив после себя запах табака и кофе, и то странное чувство, когда воздух становится тяжелее, а дышать труднее. В студию Мэдделин приехала в восемь вечера. Не потому, что Том просил. А потому, что сидеть дома и смотреть на белый холст было невыносимо. Студия на Сансет-бульваре оказалась такой, как он описывал: запах пота, кофе и старых ковров, красные лампы на пульте, гитары на стойках, словно оружие в арсенале. Том стоял у гитар, когда она вошла, настраивая одну из них, а как увидел Мэдди краем глаза, так сразу сбился. Георг обернулся, Густав отложил палочки, а Билл стоял за микрофоном и улыбнулся своей обворожительной улыбкой. В отличии от наглой ухмылки брата, улыбка Билла казалась мягче. – Мэдделин, – кивнул Билл. – Ты вовремя, мы как раз собирались на перерыв. – Я просто пришла посмотреть, – сказала она, садясь на продавленный диван. – На что? – спросил Георг, в чьём голосе слышалась лёгкая насмешка. – Или, может, на кого? – На то, как вы играете. Георг хотел что-то ответить, но Том бросил на него взгляд, и он промолчал. Густав, кивнув Мэдди вместо приветствия, направился из студии, забрав с собой Георга. Билл задержался у микрофона, что-то крутанул на стойке, потом тоже вышел, оставив Тома и Мэдди вдвоём. – Зачем ты пришла? – спросил Том, подходя ближе. – Ты сказал «приходи». – Я много чего говорил, ты обычно не слушаешь. – Сегодня послушала. – Мэдди смотрела на него снизу вверх. – Но не привыкай, это единоразовая акция. Том сел рядом, диван продавился под его весом, и Мэдди наклонилась в его сторону - непроизвольно, просто физика. – Ты не принимала неделю, – сказал он. – Это рекорд? – Наверное. – Она пожала плечами. – Я не считаю. – А что ты чувствуешь? – Ничего. – Она помолчала. – Как обычно. – Врёшь. – Может быть. – Она повернулась к нему. Их лица разделяли сантиметры. – А что ты чувствуешь? – Злость, – сказал он. – На тебя, на себя, на то, что ты делаешь со мной, даже когда просто сидишь и молчишь. – Я ничего с тобой не делаю. – Делаешь. – Его голос стал тише. – Ты смотришь на меня, и я забываю, как дышать. Это называется «делать». Мэдди замерла. Его слова висели в воздухе, тяжёлые, почти осязаемые. Она хотела ответить чем-то колким, что-то, что поставило бы его на место, но вместо этого сказала: – У тебя ресницы длинные. Я раньше не замечала. Том усмехнулся. – Ты пялилась на мои ресницы? – Я пялилась на твоё лицо. Ресницы - часть лица. – Кейни, – он наклонился ближе, и его губы оказались в паре сантиметров от её уха. – Ты сейчас флиртуешь? – Нет. – Она отодвинулась. – Я констатирую факт. Том хотел её поцеловать. Мэдди видела это по его глазам, по тому, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулак. Но он не поцеловал. Встал, вернулся к стойке, взял гитару. – Хочешь послушать? – спросил он, не оборачиваясь. – Ту песню, что ты написал обо мне? – Не о тебе, а для тебя. – Он сел на табурет, прижал гитару к груди. – Есть разница. Он начал играть. Плавно, перебирая струны так, что музыка лилась не из колонок, а откуда-то изнутри - тёмная, тягучая, с нотками отчаяния, которые она узнавала, потому что носила их в себе каждый день. Это была не песня. Это был крик, завёрнутый в мелодию. Мэдди сидела на диване, смотрела на его пальцы, бегающие по грифу, и чувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. Каждая нота отзывалась где-то внутри, словно её душу зазывали присоединиться к этой боли, разделить её на двоих. Когда Том закончил, в студии стало тихо. Даже гудящий кондиционер, казалось, притих. – Это правда обо мне? – спросила Мэдди. – А ты как думаешь? – Думаю, что ты псих. – Спасибо, конечно, но это не ответ. Мэдди встала, подошла к нему близко - вплотную, так, что коленями уперлась в его колени. Сверху вниз посмотрела на него, хотя он был выше. Он сидел, она стояла - роли поменялись. – Не играй мне серенады, Каулитц, – сказала она. – Я не поведусь. – Я и не рассчитываю. – Он отложил гитару. – Я просто хочу, чтобы ты знала. Без обязательств. Она наклонилась, давая ему время отстраниться, но он этого не сделал. Её губы замерли в миллиметре от его губ. – Ты пахнешь кофе, – сказала она. – А ты мятой. – Мы так и будем стоять и нюхать друг друга? – А что ты предлагаешь? Она не ответила. Отступила на шаг, развернулась и пошла к выходу. – Мэдди, – окликнул он. Она обернулась у двери. – Что? – Ты не ответила на вопрос. – Какой? – Что ты чувствуешь. Мэдделин посмотрела на него долгим взглядом. Потом усмехнулась, не холодно, не зло, а как-то… устало. – Чувствую, – сказала она, – что ты единственный, кто бесит меня так, что хочется кричать. И единственный, с кем я молчу и мне не больно. Назови это как хочешь. Она вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, Том остался сидеть с гитарой на коленях, глядя на пустой дверной проём. – Назову, – сказал он в пустоту. – Симпатия. Он не был уверен, чей это страх - её или его. Дома Мэдди подошла к мольберту, белый холст смотрел на неё, требуя цвета. Она взяла кисть, выдавила на палитру чёрную и красную краску, смешала до грязно-бордового оттенка. Провела первую линию - кривую, дрожащую, похожую на трещину. Потом ещё одну. И ещё. Она рисовала не глядя, не думая, не контролируя. Просто позволяла руке вести туда, куда она хотела. Когда через час она отступила на шаг, на холсте проступило лицо. Его лицо. Острые скулы, чёрные глаза, брейды, падающие на плечи. Не портрет - набросок. Грязный, рваный, злой. Она сфотографировала и отправила ему. Мэдди: Ты прав. Я рисую только пустоту, но сегодня нарисовала тебя. Ответ пришёл через минуту. Том: И как я тебе? Мэдди: Как зеркало, в котором я вижу своё отражение. Страшный. Том: Но ты смотришь. Мэдди: Не могу отвести взгляд. Она убрала телефон, села на пол перед холстом и долго смотрела на его лицо, нарисованное её руками. В вентиляции гудел белый шум, но сегодня он не напоминал ей о больнице. Он напоминал о студии, о музыке, о нём. Мэдди не приняла дозу. Десятый день. Она даже не открывала шкатулку. Не потому, что боролась, а потому, что внутри появилось что-то, что было сильнее тяги. Она не знала, как это называется, но знала, что это опасно. Она написала ему перед сном: Мэдди: Ты говоришь, что я тебя сломаю. А что, если это ты сломаешь меня? Том ответил сразу: Том: Тогда мы будем валяться в одних осколках. И никому до нас не будет дела. Она уснула с телефоном в руке. Снились ей не трещины и не змеи. Снился Том, стоящий на сцене, с гитарой в руках, с глазами, полными пустоты, которая почему-то перестала её пугать.