Человек или монстр

Два дня до Судной ночи. Нагретая утренним солнцем медовая кожа Нила, покрытая редкими родинками и веснушками — первое, что видит Эндрю, открыв глаза. Пять часов сна — слишком мало, но он вздыхает, потягиваясь и сбрасывая с себя сонливость. Эндрю даёт себе несколько минут на то, чтобы вглядеться в умиротворённое лицо спящего Нила, скользнуть глазами по беспорядочно раскинутым рукам. Сквозь храп Ники, не сдерживаемый тонкими стенами, он прислушивается к тихому сопению, вырывающемуся из приоткрытого рта. Рука тянется к обнажённому плечу, тёплому даже без тонкого одеяла. Нил спит полураздетым и Эндрю никогда не признается, что жар тела за спиной спасает от ночной прохлады и усталости. В эти минуты он позволяет зависнуть себе в этом утре, выхватывая мгновения слабости, прежде чем вновь позволить реальности ворваться в свой мир. Пальцы скользят по выступающей косточке ключицы, ниже, по твёрдым мышцам груди, оставляя за собой след из мурашек, к животу, мерно вздымающемуся под ритм дыхания. Эндрю, ведомый, придвигается к Нилу и неосознанно прижимается к его бёдрам своими, чувствуя, как от утренней твёрдости в штанах расползается тепло. Тепло доходит до груди и Эндрю не знает в какой момент они пришли к этому. Когда исключительно сексуальное притяжение сменилось желанием разглядывать спящего Нила и находить в нём покой. Он тяжело выдыхает сквозь зубы и отстраняется, позволив на мгновение задержать пальцы на мягкой коже. Эндрю собирается встать с постели рывком, начиная очередной день, но едва он успевает коснуться стопами холодного пола, как чувствует хватку на запястье. Эндрю поднимает взгляд к лицу и натыкается на сонные льдистые глаза. Нил моргает и, согнув ногу в колене, легко пихает его. — Хей, — хрипло шепчет Нил с мягкой улыбкой. — Уже уходишь? Эндрю требуется немало усилий, чтобы натянуть нейтральное выражение лица, стерев с него постыдную уязвимость. Правда, в грудную клетку он залезть не может и ебучее сердце всё равно пропускает удар. — Ещё рано, — Эндрю делает ещё одну попытку встать, но Нил его руки не отпускает. — Спи дальше. — Ещё рано, — повторяет Нил и тянет его на себя. Эндрю обнаруживает себя нависшим над ним, лицом к лицу, ладони по обе стороны от головы. — Можешь задержаться. Нил обхватывает его плечи, разводя ноги, и притягивает вплотную, закинув пятку на поясницу. Члены соприкасаются сквозь слои ткани, потираясь. Из Эндрю вырывается тихое шипение, когда он чувствует выступившую на головке каплю. Нил прикусывает губу, внимательно смотря на его рот. Эндрю отворачивает голову в сторону и давление на пояснице ослабевает. — Не хочешь? — спрашивает Нил, готовый к тому, что он отстранится. Эндрю безмолвно смотрит в ответ. Щёки Нила покрыты лёгким румянцем, вынуждая задаться вопросом: это возбуждение или нежность? Если второе, то Эндрю до сих пор не понимает, как он может вызывать в нём подобные эмоции. Вместо слов он вдавливает таз и Нил комкает футболку в пальцах, с разгорающейся в зрачках искрой. — Без поцелуев, — предупреждает Эндрю. — Дыхание. Нил беззвучно смеётся и слегка отстраняется. Эндрю, сев на пятки, наблюдает, как он шарит рукой по полу, пока не натыкается на брошенные накануне джинсы. Нил выуживает из кармана мятую упаковку жвачки и, зажав подушечку между зубами, хитро смотрит на него. — А так? — невнятно предлагает он. Эндрю фыркает. — Отвратительно, — но всё равно приближается, откусывает половину и превращает это в затяжной поцелуй. Неторопливые движения быстро превращаются в жадный обмен слюной, пропитанной мятной сладостью. Эндрю впивается в его губы, завладевает языком, проглатывая жаркие выдохи. Всего нескольких минут хватает на то, чтобы Нил распалился, сбрасывая остатки сна. Пальцы Нила путаются в его волосах, скребут, пока сам он, до боли возбуждённый, извивается на простынях, требуя прикосновений умоляюще вскинутыми бёдрами. Руки Эндрю двигаются беспорядочно, оглаживая, сжимая. Он обхватывает ягодицы и толкается, создавая трение о горячую выемку между бедром и пахом, чувствуя, как чужая эрекция упирается ему в тазовую косточку. С трудом отрываясь от губ, Эндрю движется ниже, носом ведя по линии челюсти. Он выцеловывает шею, перекатывающийся кадык, слизывает вкус Нила с солёной кожи. Из Нила вырывается слишком громкий всхлип и Эндрю зажимает ему рот, чувствуя поцелуй на внутренней стороне ладони. — Тише, — напоминает он и убирает руку, дождавшись чего-то похожего на кивок. — Прикоснись ко мне, — просит Нил дрожащим голосом, задыхаясь. Эндрю хочет застрять в этом мгновении, наблюдая за теряющим голову Нилом, но время поджимает, так что он стягивает с него бельё, дёргая уголком губ, когда тот пытается помочь рваными движениями. Штаны на себе Эндрю только приспускает, высвобождая пульсирующий член и прижимается им к горячей эрекции, проезжаясь по ней. — Господи, как охуенно, — вцепившись в подушку, Нил закатывает глаза. Его грудь идёт красными пятнами и Эндрю голодно проводит по ней, наблюдая, как соски темнеют, напрягаясь от прикосновения. Он сплёвывает на ладонь и обхватывает члены вместе, вздрагивая, когда чувствительное место под крайней плотью соприкасается с уздечкой Нила. — Чёрт, — одобрительно выдыхает он. Эндрю дрочит им быстро и грубо, подстраиваясь под ритм прерывистого дыхания, предупреждающе сжимая ладонь, когда Нил бездумно пытается толкнуться членом в кулак, а кровать слишком сильно скрипит. Он сжаливается над Нилом и тяжестью тела пригвождает его к постели, вжимаясь сзмокшим лбом в плечо, оставляя совсем немного пространства между их животами. Эндрю давится воздухом, когда в ответ на это Нил первым приникает к его шее и покусывает, посасывает, пуская дрожь, жгуче растекающуюся по всему телу, подталкивая к оргазму. Нил наизусть выучил как нужно прикасаться к Эндрю руками и губами, чтобы вырывать из него утробное рычание, заставляя жмуриться от сдерживаемых стонов. Эндрю почти год пытался привыкнуть к тому, что кто-то читает его тело, но так и не смог, так что уже через несколько минут он содрогается, выплёскиваясь в кулак и на живот Нила, когда тот влажно проводит языком по краю ушной раковины, а ногтями сквозь футболку расчерчивает обжигающие полосы на спине, взрывая фейерверки перед глазами. Он доводит Нила до оргазма, не выпуская из руки их обоих, несмотря на то, что его член начинает ныть от чрезмерной стимуляции. Губами Эндрю собирает солёные капли пота с виска Нила и тот кончает с жалобным хрипом, пряча его в изгиб шеи Эндрю и пальцами путаясь в его волосах. Они оба замирают, пытаясь отдышаться, сердце гулко стучит в ушах, а картинка перед глазами теряет чёткость. Эндрю до безумия, опустошительно хорошо и мир за пределами комнаты кажется нереальным. Проходит еще несколько минут, прежде чем Эндрю находит силы отодвинуться и заправить себя в штаны, вытирая руку. Ткань неприятно липнет к влажной коже и он морщится, вставая с кровати. — Доброе утро? — насмешливо спрашивает Нил. Он удовлетворённо потягивается и Эндрю засматривается на то, как мыщцы перекатываются под кожей. Нил, разморенный утренним сексом, устраивается на простынях поудобнее, не стесняясь наготы. Он широко зевает и Эндрю, стянув влажную от пота футболку, швыряет её тому в голову, игнорируя возмущённый возглас. — Приведи себя в порядок, если собираешь снова заснуть. — Иди нахуй, — Нил мычит, зарываясь лицом в футболку и слепо выставляет перед собой средний палец. Эндрю успевает взять чистые вещи и полотенце, когда голова Нила всё же высовывается наружу и тканью он елозит по беспорядку на животе. Закончив, он комкает её в руках и задумчиво оглядывается вокруг. — Только попробуй засунуть её под кровать. Найду — натяну на тебя и заставлю ходить в конче всю неделю, — предупреждает Эндрю. — Думаешь, я против? — усмехается Нил. У Эндрю дёргается глаз. — Отвратительно, — повторяет он и уходит в ванную, провожаемый тихим смехом. Вся утренняя нега сходит с него под прохладными струями воды, болезненным пинком возвращая в реальную жизнь и заботы, от которых хочется затеряться прямо в этом душе. Эндрю не помнит когда он нормально отдыхал в последний раз: прошлый выходной был потрачен на разваливающийся дом, а следующий выпадает на чёртову Судную ночь. Эндрю выдыхает и упирается лбом в холодный кафель, ощущая порыв расшибить об него голову. Двенадцать часов опасности в роли медика-добровольца — его собственное решение, но это не значит, что у него нет блядски сильного желания выспаться, хоть на несколько часов забыв о необходимости заставлять себя делать что-то, наступая на горло своему «не хочу», на которое у него нет права, ведь каждое его нежелание может обойтись в просроченную оплату счетов. Кожу обжигает холодными иглами, когда Эндрю выкручивает холодную воду, упираясь лбом в предплечье. Это обязано привести его в чувство, когда тело не выдерживает ни физически, ни морально, но он по-прежнему должен-должен-должен. Он сжимает стучащие от холода зубы, ногтями впивается в шрамы на предплечье, отсчитывая до нуля секунды слабости, после которых придётся продолжать жить. Хотя делать это хочется всё меньше. Но на то, чтобы не жить, права у него тоже нет. На кухню Эндрю заходит с непроницаемым лицом, полностью одетый, заземляющийся покалыванием повязок на заледеневшей коже. Он закуривает и наскребает со дна жестяной банки пару ложек растворимого кофе. Он отвратительный, но дешевый, куплен на распродаже разорившегося после набега вандалов в прошлую Судную ночь магазина. Ники тогда потерял работу, но напоследок они смогли закупиться кучей непортящихся продуктов, извлекая последнюю выгоду. В открытое окно влетают истеричные крики пары алкоголиков из соседнего дома, привычные для их района. Но терпкий сигаретный дым густым облаком заполняет и без того прокуренную им кухню, поэтому Эндрю просто продолжает помешивать кашу на плите, ничего не предпринимая. Краем уха, пока Эндрю перекладывает часть готовой каши в тарелку, он слышит, как по дому проходятся шаги, а в ванной включается вода. Под этот шум он в несколько огромных глотков допивает кофе, обжигая горло и не ощущая аппетита, пусть не поесть сейчас — значит потратить лишние деньги на обед. Эндрю все равно не сможет заставить себя проглотить ни ложки, если получасом позже он не хочет вывернуть кишки. Подхватив тарелку, Эндрю идёт во вторую спальню, каждый шаг даётся ему с трудом. Это происходит каждое утро — он нехотя открывает дверь на выдохе и сжимает сердце в груди стальной хваткой. Так происходит и в этот раз. Внутри в лицо бьёт удушающий запах лекарств и антисептиков, вперемешку с въевшейся сыростью. Эндрю не понимает, как Ники может спать в этой комнате, но вот он, лежит, свернувшись калачиком на одной из кроватей, обнимая подушку, выдернутую из-под головы. Эндрю свободной рукой натягивает на кузена одеяло и тот расслабляется, погружаясь в более глубокий сон после ночной смены. Эндрю жмурится на мгновение, прежде чем повернуться ко второй кровати, натыкаясь на тусклый взгляд покрасневших глаз. Аарон смотрит, не говоря ни слова, а после и вовсе отворачивает голову. Под его глазами тёмные круги, яркие на фоне болезненно бледной кожи. Эндрю открывает рот и голос даёт трещину. — Снова не спал всю ночь? — спрашивает он, не ожидая ответа. Аарон теперь молчит почти всегда, бесцельно пялясь в окно или потолок. Эндрю его за это не осуждает — мало у кого было бы желание разговаривать, будучи прикованным к постели. Паралич всего ниже шеи после удара клюшки, свист взмаха которой всё ещё раздается у него в голове — причина, по которой бы Эндрю предпочёл бы убить Рико своими руками миллионы раз. Только Аарону это всё равно не поможет. Проверить и опустошить мочеприёмник, разворошить скрученные полотенца под спиной, приподнимая Аарона на подушках в подобие полусидячего положения: Эндрю механически производит необходимые манипуляции, уже ставшие привычными. Он ничем не показывает, что его убивает видеть собственного близнеца в подобном состоянии, пусть теперь похожими друг на друга назвать можно только с натяжкой: Аарон сильно потерял в весе, отросшие волосы падают на лицо, скрывая всё, кроме бесцветных глаз, кажущихся слишком большими на измождённом лице со впалыми щеками. Кровать под весом Эндрю проминается, когда он садится на край, цепенея, ощутив ледяные ноги Аарона рядом. Когда он только очнулся, то подолгу шептал о том, что, кажется, чувствует пальцы ног. Но денег на реабилитацию не было и Аарон перестал говорить. А Эндрю перестал спрашивать. Первая ложка безрезультатно утыкается в плотно сжатые губы, Аарон упрямо дёргает головой и каша проливается. Эндрю терпеливо вздыхает — это их постоянная борьба. Аарон отказывается от еды, причиняя этим боль, а Эндрю позволяет, зная, что она не сравнится с досадной беспомощностью, поселившейся в теле брата. Эндрю злится на него каждый раз, не исключая этот. У него смена через час, головная боль от недосыпа и тошнота, плещущаяся рядом с выпитым кофе — идеальные условия для вспыхивающего раздражения, которое Эндрю подавляет, позволяя сжигать себя. — Аарон, — глухо зовёт Эндрю, получая в ответ равнодушное моргание. — Ты должен поесть. — Не хочу, — едва слышно откликается тот. Внутри всё раздирает от того, что это один из тех дней, когда Аарону особенно хуёво, если хуёвость его дней вообще можно сравнивать. — У нас остался сок, — снова пытается он. — Принести? — Не хочу, — эхом разносится по комнате ещё тише. — А чего ты тогда хочешь? — выплёвывает Эндрю, заранее зная, как ответ ударит его под дых. «Ничего». «Оставь меня в покое». — Чтобы ты дал мне сдохнуть, — самый частый вариант. Эндрю радуется тому, что не позавтракал. Вряд ли бы Ники, на чьи плечи легла стирка, понравились бы ещё одни грязные простыни. Он сглатывает горький ком в горле и зачерпывает ещё ложку, собираясь игнорировать сказанное. Его прерывает звук открывшейся в двери и Эндрю поворачивает голову, видя Нила с влажными после душа волосами. В его руках небольшой таз, наполненный мыльной водой с плавающей в ней губкой, который он ставит у кровати, покосившись на Ники. — Я думал, ты закончил, — жестом Нил указывает на тарелку. — Как видишь, — Эндрю подносит ложку ко рту Аарона, вновь встречая отвёрнутую голову, — прогресс нулевой, — сухо заканчивает он. — Он опять отказывается от еды? — невесело хмыкает Нил. Это становится первым, что вызывает в Аароне реакцию: тот злобно шипит, привлекая внимание их обоих. — Я ещё тут, вообще-то. Нил вскидывает бровь и Эндрю догадывается, что он планирует сделать, но не особо верит в результат. — И? — Не говори обо мне в третьем лице, словно меня уже нет в этой комнате, — в Эндрю вспыхивает подобие восторга, когда глаза Аарона хотя бы на мгновение перестают напоминать безжизненные стеклянные шарики. — Тогда ешь, — Нил пожимает плечами. — Не есть мы тебе всё равно не позволим. Продолжишь — я буду разжимать тебе челюсти, а Эндрю будет заливать перемолотую жижу прямо тебе в глотку и сопротивляться не выйдет. Не сомневайся, будет неприятно. Или же ты можешь есть сам, — жёстко заканчивает он. От того, как безжалостно говорит Нил, Эндрю захлёстывает новая волна гнева. Внутри он понимает, что тот делает это специально, чтобы расшевелить Аарона хотя бы злостью, но инстинкт уберечь беззащитного брата скребётся внутри, желая вылиться на Нила агрессией. — Полегче, — одёргивает он. Нил смотрит в ответ резко, но затем, словно вспоминая, что это Эндрю, а напротив — больной Аарон, он смягчает взгляд. — У нас нет денег, чтобы потом кормить тебя из трубки, — спокойнее добавляет он. — Так что лучше начни есть сейчас, чтобы не стать для нас проблемой потом. Аарон выдавливает сипящий смешок. — Будто бы сейчас я для вас не проблема, — голос ядовитый, наполненный болью, но он послушно открывает рот, смотря на еду с чистейшей ненавистью. Эндрю надеется, что его рука не дрогнет, совершая одни и те же действия: залить еду, дождаться, пока Аарон проглотит, вытереть рот. Тарелка пустеет с каждой ложкой, как и он сам внутри. Аарон ест — это победа, он вспылил, хоть что-то помимо безразличия — победа номер два, но как долго это продлится? Чуда не происходит, к моменту, когда Нил принимается омывать Аарона влажной губкой, его глаза вновь стекленеют, перед тем, как он прикрывает их. Эндрю, как и он, не желает наблюдать за его беспомощностью, но в одиночку Нил не справится. Когда Эндрю приподнимает невесомое тело Аарона за плечи, прижимая к себе, чтобы Нил протёр спину, он задерживает дыхание, чтобы не выругаться. Взгляд падает на краснеющие пятна под лопатками и на пояснице, и Эндрю ненавидит себя, понимая, что так появляются пролежни, ведь ни у кого из них нет времени на то, чтобы переворачивать его каждые два часа. Он, Ники и Нил едва находят время между сменами, чтобы делать Аарону массаж и сгибать конечности, и эта явная нехватка ухода неизбежно приводит к последствиям. Нил, который тоже видит пятна, смотрит на него с сочувствием, а когда Эндрю ничего не говорит, передаёт ему губку. Эндрю осторожно водит ею в районе паха, словно боясь причинить боль, несмотря на то, что Аарон почувствовать её не может. Смачивая губку снова, он думает, что забота — последнее, что он может сделать для брата, которого он опекал с момента, как они оба осиротели. Когда Эндрю заканчивает, он натягивает на Аарона простыню, хотя чувство неловкости давно оказалось вынужденно позабыто для каждого. Подняв взгляд на его лицо, он видит, как из-под прикрытых век по щеке катится мутная слеза и стирает её рукой, игнорируя жжение в уголках собственных глаз. Эндрю делает одно и тоже каждый день, у него получается лучше, чем в первое время, когда он беспомощно стоял с уткой в руках, не зная, как подступиться. И ему всякий раз кажется, что он начинается привыкать к этой безысходности, но всего одна слеза, и он вновь чувствует желание пойти палить по мишени на чердаке, заглушая звуком выстрелов слишком громкие мысли. — Лучше бы удар попал в голову, — тихо шелестит Аарон. — Стал бы овощем и не видел бы всего этого. — Замолчи, — приказывает Эндрю, но понимает, что это звучит, как просьба, если не мольба. Слышится всплеск воды, когда Нил грубо швыряет губку обратно в таз, расплёскивая брызги. — Можешь, блять, заткнуться уже? — злобно шепчет он. — Не видишь, что нам и так пиздец тяжело? — Не срывайся на нём, — мгновенно рычит Эндрю. — Никто и не просил тебя помогать, так что не жалуйся теперь. Нил виновато опускает глаза. Несколько мелких вздохов помогают вернуть контроль и не позволить ярости сделать нахождение этой комнате ещё невыносимее. Нил устал, как и он, его тоже заебало быть никем — не удивительно, что каждый подходил к пределу и взрывался, а осколки выдержки цепляли остальных. Эндрю повторяет, как мантру, что Нил, человек извне, ничего ему не должен, а парализованный инвалид — не его брат и забота. Но Нил всё равно остаётся, помогает ухаживать за Аароном, тратит свои выдающиеся технические навыки на то, чтобы этот дерьмовый дом не развалился к хренам собачьим раньше времени. Эндрю должен быть благодарен за то, что Нил делает всё это, пока он сам отвратительно сильно не справляется. На извинения не хватает сил — он просто молчаливо смотрит на Нила, а тот, как всегда, всё понимает по глазам и примирительно кивает. Наверное, присутствие Нила в его жизни — компенсация за всё, что происходит с Эндрю, луч света, когда всё вокруг — беспросветная тьма. Эндрю переводит взгляд на часы на тумбочке, видя, что ему пора, если он не хочет получить штраф за опоздание. Нил сразу же мягко предлагает: — Иди, я всё закончу. Обещаю, никаких больше срывов. Эндрю кивает ему вместо прощания и благодарности, быстро сжав колено, перед тем, как подняться с края постели, чтобы уйти. — Не забудь таблетки, — напоминает он и хватается за ручку, замирая, когда слышит голос, которого уже не ожидал услышать после окрика Нила. Пока они молчаливо мирились, его брат с исключительным мазохизмом уставился в окно, наблюдая за редкими пролетающими птицами. — Эндрю, — тихо зовёт Аарон. Эндрю резко разворачивается на пятках упирая в того изучающий взгляд, на этот раз направленный прямо на него. Он забывает, как дышать, когда смеет предположить, что тому что-то нужно. Свежие фрукты, новая книга, пеленки с ебаными собачками — что угодно, если Аарон попросит. Эндрю снова останется работать сверхурочно, возьмёт аванс, займёт денег, лишь бы тот смог задержать жизнь в глазах хотя бы на несколько минут больше обычного, захотев чего-то. — Я хочу, чтобы ты убил меня послезавтра, — бесцветно просит Аарон. — Пожалуйста, — зачем-то добавляет он и Эндрю, кажется, уже ненавидит это слово. — Нет, — так же бесцветно отвечает он. Ему чудится, что он слышит задушенный всхлип со кровати Ники, и Эндрю не хочет ни убеждаться в этом, ни видеть реакцию Аарона, ни знать, что может сказать Нил, ни показывать то, что он ощутил от этой просьбы, так что он трусливо сбегает из этой комнаты, а затем и из этого дома. Но только до следующего раза, когда ему придётся сюда вернуться.

* * *

Один день до судной ночи.

Эндрю вытирает пленку пота с шеи, думая, что ему следовало остаться снаружи. Ещё только март, но воздух в автомастерской сухой и горячий от кипящей в ней работы. Не желая отключиться от жары и усталости, он проверяет очертание пачки сигарет в кармане и прикидывает сколько времени займёт перекур. Выскользнув за огромную железную дверь, он не утруждает себя её закрытием, а лишь облегчённо выдыхает, когда шум инструментов и монотонное гудение радио остаются позади, а порывы свежего воздуха заставляют поёжиться. Эндрю наслаждается прохладой, чувствуя, как головная боль отступает. Сегодня он спал ещё меньше — поменялся часами с коллегой, чтобы успеть в автомастерскую до того, как Ники уйдёт, не желая оставлять Аарона без присмотра. Совсем ненадолго, но при одной мысли об этом Эндрю сжимает зубы, не в силах справиться с волнением за него. Захлебнуться мокротой, приступ судорог, что угодно — слишком много вещей, способных привести его беспомощного брата к смерти. Эндрю поднимает взгляд вверх, выпуская дым через нос и, смотря на небесную синеву, пытается думать о глазах Нила, но терпит неудачу, когда картинка сама собой сменяется голубыми баптизиями, которые завтра будут источать тошнотворно-сладкий запах на каждом шагу, показывая лояльность человечества к бесчеловечности. Смотреть на асфальт перед собой, носком ботинка туша окурок — решение не лучше. Эндрю представляет, как совсем скоро земля покроется лужами бурой крови и горами тел. Весь город, погруженный в пучину бессмысленной жестокости, будет выглядеть так, словно для Америки наступил последний день. — Извини, что заставил ждать, — вырывает его из мыслей. Эндрю отрывает лопатки от стены и оборачивается на голос, видя перед собой Зейна. — Клиент попался выёбистый, еле отвязался, — он улыбается, вытирая машинное масло с ладоней о комбинезон. Эндрю жмёт его руку, сухую и мозолистую и кивает в сторону автомастерской. — Всё готово? — сходу спрашивает он, обрывая дальнейшие бессмысленные разговоры. Зейн понимающе кивает, предлагая следовать за собой. Они идут мимо рядов машин и Эндрю, который после продажи их развалюхи для оплаты счетов Аарона вряд ли сможет теперь когда-нибудь накопить хотя бы на колесо, глазеет по сторонам с плохо скрываемым интересом. Он мрачнеет сразу же, как понимает почему машин так много — все готовятся к Судной ночи, моменту, когда Ад разверзнется на Земле. Эндрю бросает взгляд на ближайший пикап и не может сдержать волны поднимающегося отвращения. Он не настолько наивен, чтобы даже попытаться поверить, что шипы, приваренные к дискам предназначены для защиты. Тем, кто планирует обороняться, машина ни к чему — они проводят ночь дома, заперевшись на все замки. А у тех, кто апгрейдит машину под способность рвать и таранить, цель только одна. Предположение подтверждается, когда Эндрю видит автомеханика в кузове, который монтирует в крышу что-то похожее на арбалет. Смотря на темнокожего мужчину, сосредоточенного на работе, Эндрю чувствует бессилие, когда не может испытать злость. Автомеханику заплатили за это и никто здесь не в том положении, чтобы делить деньги на чистые и кровавые. Когда он отворачивается, его переполняет презрение. Наконец, они достигают противоположного конца автомастерской, останавливаясь у фургона Эндрю. Из прежнего остался только красный крест на капоте, но в остальном он выглядит иначе. Зейн немного приглушает звук радио, прежде чем заговорить. — Всё, как ты заказывал, — гордо светится он. — Решётки, броня, оформил всё по лучшему разряду. Принимай работу, оппозиционер. Эндрю кривит лицо, слыша это. Он знает, что где-то существует подпольная группа сопротивления, как и то, что завтра ему предстоит столкнуться с ними, наблюдая, как они отстреливают возомнивших себя богами ублюдков, нашедших развлечение в убийствах подобных Эндрю и его семье. Но как бы сильно он ни ненавидел Судную ночь и не желал присоединиться к сопротивлению, чтобы заставить этих выпущенных наружу зверей подавиться их же дерьмом, Эндрю не из тех, кто открыто выступает против властей и пытается противостоять Отцам Основателям, порицая саму идею возрождённой нации, построенной на костях неугодных. — Я не оппозиционер, — цедит он. Он — всего лишь волонтёр, медик-доброволец, потому что быть полноценным оппозиционером — привилегия, на которую у него нет возможности. Сопротивление — это люди, у которых достаточно времени, чтобы выходить на улицы с плакатами, пока Эндрю терпит истерики клиентов за неправильно посчитанную сдачу, мечтая запихнуть им сраный хот-дог в глотку, лишь бы больше не слышать. Сопротивление — это посещение собраний и просмотр видео с лозунгами противоположной идеологии, но теми же методами пропаганды. Эндрю не помнит когда ему в последний раз удавалось прочитать больше трёх страниц книги, не отключившись, чтобы засорять ещё и этим свой перегруженный мозг. Внутри, Эндрю может быть оппозиционером сколько угодно, но снаружи у него, блять, больной брат, работа и протекающий чердак. Вся нижняя ступень пирамиды потребностей не позволяет ему мечтательно разглядывать звёзды, заботясь об общем благе. — Ладно-ладно, — Зейн разводит руками. — Просто о вашей стычке с Воронами слышали все, так что я подумал… Ну, вы убили Рико и всё такое. «И теперь Рико — причина, по которой я вообще здесь», — хочет огрызнуться Эндрю. Потому что никакие дополнительные смены не дали бы Эндрю охраняемое место, где он мог бы оставить Аарона под присмотром на всю ночь. И никакие переработки не дали бы ему доступ к фургону, на котором они с Нилом могли бы свалить в случае угрозы. Угрозы, под которую тот подставил себя сам. Не стоило надеяться, что Вороны, оставшись без своего предводителя, в эту Судную ночь не попытаются отомстить за смерть Рико. И вполне очевидно кто станет их главной целью — Нил, поступивший безрассудно, потеряв над собой контроль. Впрочем, Эндрю жалеет только о том, что не сам был тем, кто посмертно превратил лицо Рико в кровавую кашу. Тогда он не видел ничего вокруг, держа умирающего Аарона в руках, но потом не раз представлял хруст шейных позвонков Рико в своих руках и то, как погасла бы жажда крови в глазах этого повёрнутого на насилии ублюдка. Нил лишил его возможности отомстить, избавиться от зудящего отвратительного чувства под кожей и теперь сам станет объектом мести Воронов. — Мне плевать и на Воронов, и на остальных психов, пока они не пытаются меня убить. А это, — Эндрю толкает носком ботинка фургон, — издержки полученной выгоды. Волонтёрство бы тоже прошло мимо него, если бы после выписки Аарона, Эндрю волей случая не столкнулся с группой людей, помогающих пострадавшим от Судной ночи. Он не желал принимать подачки, едва не сдохнув от переутомления, пока обстоятельства, включающие необходимость коляски для Аарона, на которую у них не было денег, безработица Ники и производственная травма Нила не вынудили его заткнуть гордость подальше. Вступать в ряды волонтёров после оказанной помощи было не обязательно, но в оставаться долгу перед новыми знакомыми Эндрю не захотел. Зейн прыскает после его слов. — Я, конечно, не думал, что ты ссышься кипятком от возможности помочь пострадавшим, но чтобы назвать это издержками, — он качает головой. — Я не альтруист, — Эндрю пожимает плечами. Мозг тут же услужливо подкидывает воспоминания о Кевине, его чудовищной ошибке из недалёкого прошлого. Секундный порыв сентиментальности, и Эндрю попробовал поверить парню с симпатичным лицом, но отчаянными глазами, напомнившими ему его самого годы назад, когда они с братом лишились матери и едва не оказались разделены. Знакомые страх и потерянность во взгляде заставили Эндрю испытать к Кевину что-то похожее на сочувствие и помочь, подобрав под своё крыло. Ладно, возможно, отчасти, он всё-таки был альтруистом. Но в конце-концов Кевин проебался, выбрав сторону, а Эндрю поплатился за ошибку, выучив, что бескорыстная помощь и доверие к незнакомцам дорого обходятся. И теперь его тошнит от мысли о том, что завтра он будет обязан перевязывать раны подонкам, достойным лишь пули в лоб, но обязательства волонтёра, идущие наперерез убеждениям Эндрю, неизменны. Решив, что разговор окончен, Эндрю обходит фургон, придирчиво рассматривая работу Зейна со всех сторон. Он знает о нём совсем немного — только то, что другие волонтёры называли его неплохим парнем с тяжёлой судьбой и отменных навыках автомеханика для столь юных лет, так что намерен убедиться в качестве сам. Эндрю сжимает прутья решётки, приваренной напротив одного из окон, прежде чем с силой рвануть её на себя. Та не поддается и он проделывает то же самое с каждой, прежде чем отойти, удовлетворённый результатами. Ладони Эндрю покрыты металлической пылью, их пересекают ярко-розовые поперечные полосы от впившихся прутьев. — Удостоверился? — насмешливо спрашивает Зейн. — И как тебе? — Сносно, — сухо отвечает Эндрю, продолжая осмотр. Костяшками он простукивает листы металла, которыми покрыты все уязвимые поверхности фургона, слыша глухой звук. Они выглядят надёжно, но всё равно кажутся слишком тонкими для того, чтобы в самый ответственный момент Эндрю или Нил не получили пулю в плечо, или и того лучше — в висок. — И они выдерживают огнестрел? — сомневается он. — Ещё бы. Можешь проверить, если хочешь, — оскорблённо тянет Зейн, вздыхая, когда Эндрю не реагирует. — Я серьёзно. Подожди немного, — с этими словами он отходит к рабочему беспорядку из деталей и инструментов. Оттуда тот выуживает пистолет и, обтерев его тканью футболки, протягивает его Эндрю. Оружие, судя по потёртостям и царапинам на корпусе, сменило явно не одного владельца. — Разрешение-то у тебя хоть есть? — хмыкает он, взвешивая в ладони его тяжесть. — Шутишь, что ли? Конечно, нет, откуда? — Зейн понижает голос до заговорщицкого шёпота. — Купил этого красавца с рук, еле успел. Все деньги на него спустил. «Еле успел». Эндрю не сомневается в том, для чего предназначено это оружие. Но прежде чем неприязнь внутри собирается в слова, и он задаёт Зейну вопрос, его прерывает знакомая рекламная заставка, доносящаяся из динамиков потрескивающего радио. Они оба невольно прислушиваются. «Внимание, уважаемые слушатели. Мы прерываем эфир для важного напоминания: завтра, двадцать первого марта, ровно в девятнадцать ноль-ноль начнется ежегодная Судная ночь. Успели ли вы подготовиться к тому, чтобы выпустить своего внутреннего зверя, закупились ли ловушками? Судная ночь — это ваше право на единение с истинной природой человека. Тем же, кто решит провести эти двенадцать часов в тишине, Отцы-Основатели напоминают: ваша безопасность — это ваш выбор. Обеспечьте его вместе с электронными системами защиты от Веснински Индастриз, безупречной гарантией того, что ваш покой останется незыблемым, где бы вы ни находились. Переходите на наш сайт за полным каталогом оборонных и оружейных решений премиум-класса. Заранее желаем вам безопасной Ночи. Да благословенна будет Америка — возрождённая нация…» Конец объявления теряется в шуме крови в ушах Эндрю, который по-прежнему не понимает почему это происходит и в какой момент они настолько проебались, как общество, чтобы возвести безнаказанное убийство в разряд чего-то священного. Эндрю воспитывали улицы, взращивая в нём жестокость и стремление выгрызать жизнь насилием, но почему-то он до сих пор отчётливо понимает, что убийство, если это не самозащита — дикость, а целая страна буквально помешалась на этой идее. На каком дне должны оказаться эти люди, чтобы в их головах появились зачатки мыслительных процессов? — А что насчёт тебя? — Зейн прерывает его размышления. — Планируешь, — многозначительная пауза, — выпустить внутреннего зверя? — Не планирую, — отвечает Эндрю, не задумываясь. — У меня нет внутренних зверей, я не зоопарк. А ты? — зачем-то спрашивает он, вновь посмотрев на пистолет в своей руке. На секунду в глазах Зейна мелькает что-то тёмное и нечитаемое, разубеждая Эндрю в необходимости слышать ответ. Всё, чего он хочет сейчас — поскорее уйти из этой автомастерской, подальше от очередного человека, послушной псиной ждущего команды от правительства, чтобы натянуть на себя уродливую маску и поиграть в единственного и неповторимого хищника в огромном стаде таких же единственных и неповторимых. Неожиданно Зейн кривится, словно от зубной боли. — Ты не подумай, я против всего этого дерьма, — он делает неопределённый жест рукой. — Сам бы с удовольствием отсиделся дома. — Так что мешает? — Мы с друзьями должны найти кое-кого, — Зейн мрачнеет, сжимая кулаки. — Заставить заплатить его за то, что он сделал с одним из наших в прошлом году. Слыша в его словах злость, Эндрю смягчается, разглядев в Зейне личные счёты с человеком, причинившим ему боль. Желание отомстить для него такое понятное и знакомое, что он позволяет губам сложиться в тонкую сочувственную линию. — Удачи тебе. Не теряй бдительности. Зейн отмахивается, возвращая беспечное выражение лица. — Надеюсь мне повезёт вовремя наткнуться на твой фургон, если что. Эндрю его наивного воодушевления не разделяет. — Лучше надейся, чтобы он тебе не понадобился, — мрачно советует он. После этих слов Эндрю отступает на несколько шагов и, сняв пистолет с предохранителя, наставляет дуло на корпус фургона, прицеливаясь. Палец твёрдо ложится на курок, и когда он его спускает, по автомастерской разносится оглушающий звук выстрела. Не обращая внимания на Зейна, забавно втянувшего голову в плечи, Эндрю подходит к фургону и вглядывается в место выстрела. Пуля куда-то отскочила и он с удовлетворением проводит пальцами по небольшой вмятине в металле, которые всё же выдержал. — Неплохая работа, — благосклонно признаёт он. Зейн, услышав похвалу, гордо надувается и неловко протягивает руку, чтобы забрать пистолет обратно. Смотря на то, какими неумелыми движениями тот пытается заткнуть его себе за пояс, Эндрю неодобрительно качает головой. Зейн скорее прострелит себе ногу послезавтра, чем сможет кому-то отомстить. — Итак, смотри, — Зейн принимает более серьёзный вид, похлопывая по фургону. — Я добавил броню везде, где это возможно, но чтобы без ущерба маневренности перевесом. Под градом пуль он без повреждений не проскочит, не надейся. Шины тоже уязвимы — прострелят, и никакие решётки на окнах не спасут, — он дожидается мелкого кивка Эндрю. — Главное, следи за лобовым и распашными дверями. — Что с ними? — хмурится Эндрю. — Они в норме, но модифицировать их я не смог, извини уж. Пуленепробиваемое стекло не вписалось в твой бюджет, — он виновато пожимает плечами, — а двери всегда можно открыть грубой силой. Сам знаешь, механике далеко до электроники Веснински. Щека Эндрю раздражённо дёргается после этих слов. Если бы не Судная ночь, никому бы не понадобилось превращать свои дома в неприступные крепости, а машины — в бункеры на колёсах. Но спрос породил предложение, для этого всё и затевалось: экономике и жадным бизнесменам, конкретно, Веснински Индастриз, всегда было поебать на людей, а их безысходность приносила выгоду. — Неважно, — равнодушно откликается Эндрю. — Все равно не доверяю всему, что можно выключить по щелчку, если иметь мозгов меньше среднего. Зейн понимающе хмыкает. — Значит, тебя всё устроило? — Вполне. Насчёт оплаты, — вспоминает Эндрю, когда тот начинает рыться в нагрудном кармане в поисках квитанции. — Не волнуйся, я помню, что платишь не ты. Мы уже не в первый раз работаем с вашими, никаких проблем, — отвечает Зейн, протягивая ему мятую бумажку. — Только скажи своим, чтобы оплатили до завтрашнего вечера. Без обид, хочу успеть прикупить себе бронежилет, иначе потом мне деньги уже не понадобятся, — нервно шутит он. Эндрю, если честно, совсем не смешно. Выезжая из автомастерской, он думает, что, возможно, снова совершает ошибку. Столько усилий, когда по-хорошему Эндрю стоило отсалютовать Нилу, отправив того разбираться со своими проблемами самостоятельно. Но проблемы появились, когда Нил напал на Рико, не выдержав несправедливости, в которую тот окунул Эндрю одним движением клюшки. Это было болью Эндрю, но он всё равно решил принять её, как свою, и ответить на неё силой. Нил — единственный человек, не связанный с ним кровью, которому Эндрю доверяет, на которого он полагается, когда собственных сил перестаёт хватать. А Эндрю — всего лишь человек, который позволил себе привязаться дикой реальности, где таким, как он, делать этого совершенно не стоит. Но он всё равно делает и выбирает завтра усадить Нила на пассажирское сидение, позволив помогать себе, увозя от места, где тот может стать угрозой для Аарона и Ники. Эндрю разрывает на части от необходимости принимать решения, где защита одного может уничтожить безопасность других, но Нил слишком прочно пустил корни внутри него. Эндрю делает самоуверенную ставку, что его эгоистичный выбор позволит ему усидеть сразу на двух стульях, позволив хотя бы пальцем прикоснуться к счастью и он надеется, что эта ошибка не станет фатальной.

* * *

Шесть часов до Судной ночи.

Перчатки, бинты и жгуты. В глазах рябит от света тусклых ламп под потолком ангара. Ампулы с анальгетиком, шприцы, гемостатики. Для более серьёзных медикаментов у волонтёров нет разрешения, но это даже к лучшему. Страшно представить, что может произойти, прознай кто-то, что в разъезжающем по улицам медицинском фургоне можно найти чем ширнуться, и Эндрю не хочет проверять сколько напора может выдержать защита, установленная Зейном. Они с Нилом прибыли в убежище за несколько часов заранее, чтобы подготовиться к Судной ночи и Нила сразу же взял в оборот Мэтт, а сам Эндрю сидит за столом, собирая аптечки для медицинской бригады. Набор слишком скудный, чтобы можно было оказать полноценную помощь: пара переломов или ножевых и слегка пробитая голова — максимум, к чему они будут готовы. Почти никого ещё нет, кроме Эндрю, только Дэн сидит рядом, складывая повязки из бинтов, изредка прерываясь на то, чтобы пересчитать их, бубня цифры себя под нос, этим отвлекая его от работы. Они заканчивают почти одновременно. Эндрю с облегчением захлопывает последнюю аптечку ровно в тот момент, когда она отшвыривает снятые с ладоней перчатки и с усталым кряхтением потягивается. — Наконец-то, блять, закончили, — шумно выругивается Дэн. — Ты был прав, стоило заниматься этим не в последний день. Я так устала, что готова отрубиться под звук сирен. Не завидую тем, кто окажется на кушетке передо мной сегодня. Она шутит, но Эндрю разделяет её мысли. Он и сам не понимает, чем они могут помочь раненым без медицинских навыков. Прослушанной подготовки хватит только на то, чтобы криво забинтовать кого-то и сломать пару ребёр в попытках реанимировать. Эндрю не удивится, если своей помощью он убьёт людей больше, чем если бы решил выйти сегодня на улицы с пулемётом. — Где остальные? — недовольно спрашивает он. — Почему только мы занимаемся этой хренью? Дэн раздражённо фыркает. — Половина чёрт знает где, вторая — опаздывает. Отвезти семью, забрать семью, сам понимаешь, — она закатывает глаза. — А Рене ещё в Западной церкви. — Церковь? — Эндрю вскидывает бровь. — Решила помолиться перед смертью? Дэн кидает нечитаемый взгляд, который он встречает так же невозмутимо. — Она помогает укрыть там бездомных, если ты забыл. Здесь мы не сможем вместить всех. Тем более, что многие предпочитают находиться под двойной защитой, — усмехается она. Эндрю хмыкает, оценив её циничный подход. Так же, как её не смущала его отстранённая манера общения, его забавляло то, как она никогда не стеснялась в выражении своих мыслей. В целом, он испытывает к Дэн что-то вроде уважения, когда их истории так похожи во многом. Семья за чертой бедности, дом в захудалом районе, близкие, о которых нужно заботиться. Эндрю мало знает о её жизни, они не лезли в душу друг другу, но одинаковая безысходность в крови и вкус поражения, который им известен наизусть, вынуждают его, никогда не имевшего друзей, втайне ценить это подобие приятельства. — Когда приедут твои подруги? — напоследок спрашивает он, подхватывая пару аптечек, чтобы отнести их в фургон. Их рабочая сила на эту ночь, по большей части состоит из коллег Дэн, таких же стриптизёрш, как и она. Если на смене они были под защитой её парня, Мэтта, одного из охранников в ночном клубе, то сегодня, когда все законы падут, многие постоянные клиенты, не понимающие отказа, могут стать для них угрозой. Эндрю уже говорил, как сильно ненавидит Судную ночь? — Что? — Дэн отвечает не сразу, прикрыв глаза от усталости. — А, ты о девочках. После пяти. Эндрю кивает ей, вставая с места, и прокладывает путь к выходу мимо стола, за которым Мэтт с Нилом возятся с оружием. Заслышав шаги, Нил вскидывает голову и они встречаются взглядами. Видя измученное выражение лица Эндрю, он ободряюще подмигивает. Между ними происходит немой диалог: «Устал?» — беспокоятся глаза Нила. «Заебался», — транслирует Эндрю. «Потерпи ещё немного». Несколькими минутами позже, закидывая аптечки на пол фургона, Эндрю думает, что не знает сколько ещё продлится, сколько он сможет терпеть это «ещё немного», но выбирает поверить глазам Нила и бессмыслице, что они обещают. Если не им, то чему? Верить в грязь, происходящую у него на глазах, Эндрю может сколько и когда угодно. Хоть на секунду он хочет позволить себе надеяться, что когда-нибудь они выберутся из этой задницы под названием «низший социальный класс». Закончив, он возвращается обратно и встаёт за плечом у Нила, наблюдая за тем, как тот сосредоточенно перебирает коробки с патронами. Эндрю не задерживает взгляд на столе, заваленном оружием, считая достаточным умение отличить колюще-режущее от огнестрела, но за движениями рук Нила, быстрыми и ловкими, пока тот проверяет магазины, Эндрю наблюдает с интересом. Он протягивает руку вперёд и касается затылка Нила, привлекая его внимание. Тот вздрагивает, ощутив на коже холодные пальцы, но узнаёт его руку и расслабляется, запрокидывая голову назад. — Уже закончил? — улыбается он. — Не отвлекайся, — советует Эндрю, но ладонь не убирает. Мягкие завитки волос на затылке Нила успокаивают, позволяя отвлечься от нарастающей внутри тревоги. Судная ночь всё ближе, и как бы Эндрю ни хотел не испытывать страха, первобытное чувство неприятно шевелится в районе желудка, а разложенные на столе обоймы его только подкармливают. Мэтт, закончив пересчитывать патроны, тоже оборачивается к нему. — Эндрю, ты вовремя! Мы только закончили всё разбирать. Выбирай, что душе угодно, а я пока, пожалуй, схожу к Дэн, разбужу её. С этими словами Мэтт встаёт и бодро топает в сторону своей девушки, уже лежащей лицом на сложенных на столе руках. Эндрю думает, что остальным реально следует поторопиться, пока они не заебались окончательно. — Выбирать? — запоздало переспрашивает он. — Чем будешь защищаться сегодня, — поясняет Нил. Эндрю опускает взгляд на стол, разглядывая обширный арсенал. Он знает, что большая часть боеприпасов предназначена для охраны важных точек, но количество всё равно поражает. Увиденное ему ни капли не помогает — он совсем не разбирается в оружии, для него всё отличается только формой и размером. Нил как-то пытался провести ему краткий экскурс, в один из редких свободных вечеров на ступеньках у дома. Он делал глубокие затяжки и хриплым голосом перечислял самое популярное оружие в Судную ночь, пока Эндрю, привалившись к его плечу, почти дремал, прикрыв глаза, иногда мыча что-то невпопад. Разговоры о винтовках и пневматике под запах сигаретного дыма отлично усыпляли: Эндрю мало интересовало запоминать список того, чем его с семьёй пытались убить, начиная с четырнадцати. Когда на него наставляли оружие, от смерти его спасали ловкость и умение быстро скрыться от пули, а не знание её калибра. В конце-концов, Эндрю останавливает свой выбор на паре небольших ножей — привычное оружие, в действенности которого он не сомневается. Он пробует пальцем их остроту и, оставшись удовлетворённым, собирается просунуть лезвия под повязки вместо своих, затупившихся, когда взгляд на Нила отвлекает его. Нил, видимо, воспринимает предложение Мэтта особенно серьёзно и ни в чём себе не отказывает. За те несколько минут, что Эндрю выбирал себе ножи, тот уже успел навесить на себя автомат, из карманов торчат пара пистолетов, а в данный момент он примеряется к бите, обитой гвоздями. Эндрю скептично наблюдает за тем, как Нил вооружается до зубов. — Уверен, что ничего не перепутал? — Что? — не поднимая глаз, Нил хмурится и кладёт биту обратно на стол, вместо этого обхватывая рукоять его-то смахивающего на катану. Эндрю забирает её у него из рук и щёлкает пальцами перед лицом. — Это для защиты, а не участия, — с прохладцей в голосе напоминает он. — Собираешься таскаться по городу с оружейным складом на себе? — А ты сам уверен, что не забыл, в какую ночь мы будем таскаться? — парирует Нил, смотря на ножи в руках Эндрю и хмурясь. — Выходить сегодня на улицы с парой железок — чистое безумие. Эндрю встречает его недовольный взгляд своим, не менее упрямым, не видя смысла в том, чтобы брать оружие, которое только будет его замедлять. Они ведут безмолвную борьбу, и понимая, что Нил, чёрт возьми, прав, Эндрю с раздражённым выдохом сдаётся. Он берёт со стола первый попавшийся пистолет и небрежно запихивает тот за пояс, чувствуя, как металл неприятно холодит кожу. — Доволен? — Нет, — Нил жмёт плечами. — Но на большее я тебя не уговорю, не так ли? — Лишний груз. — Который может спасти тебе жизнь, — настаивает тот. — В ближнем бою и камень — оружие. А в дальнем, — Эндрю безразлично поджимает губы, — кроме удачи, мне хрен что поможет. Нил смотрит на него серьёзно и внимательно, после чего берёт магазин и вставляет его в автомат ловким движением. — Ты, может, и проникся идеей целовать всяким уёбкам разбитые затылки, чтобы не болело, — хоть Нил и понимает, что это не так, — а я знаю, что эти уёбки будут пытаться нас убить. Ради нашей безопасности, я сделаю это первее, — жёстко заканчивает он. — Если бы не Аарон, меня бы здесь не было. Ты знаешь это. — Знаю, — кивает Нил. — И если бы не мой проёб. Поэтому хочу быть тем, кто поможет. — Мне не нужна твоя защита, — протестует Эндрю. — Как и мне — твоя. Но ты всё равно это делаешь. Почему я не могу? От слов, сказанных с такой лёгкостью, словно в них нет ничего особенного, у Эндрю что-то жалко сжимается внутри. Почему не может? Потому что это Эндрю — тот, кто хочет эгоистично сохранять Нила в своей жизни, пока тот согласен. Эндрю — тот, кто собирается продираться ежедневно через то самое «ещё немного», наплевав на то, что таким, как он, не позволено заводить кого-то лучше собутыльника, с которым они будут под дозой насухую втрахивать друг друга в грязный матрас, а затем ссориться до момента, пока в полицию не поступит вызов о бытовой поножовщине и двух трупах. — Придурок, — бессильно выплёвывает он, отводя глаза. — Не меньший, чем ты, — усмехается Нил. — Пережить столько хуйни и продолжать желать не быть таким, как они. Эндрю понимает, что «они» — это ублюдки, кто каждый год лицемерно прикрывают внутреннее уродство изъёбистыми масками и гордым названием «внутреннего зверя». — Люблю портить статистику государству, — просто отвечает он. Правительство, ожидающее, что Эндрю станет безнадёжным, и поддастся соблазну, забрав чью-то жизнь удовольствия ради, может подавиться. Он не перестанет выгрызать безопасность себе и своей семье любыми возможными методами, но не потеряет в этой борьбе человечности. Но даже так, после каждой Судной ночи, Эндрю продолжит жить, назло всем, кто захочет опубликовать статью с кричащим лживым заголовком: «США приближается к полному искоренению бедности», которая может сколько угодно подразумевать стремительный рост экономики, но на деле будет означать лишь то, что тех, кого сочли недостойным элементом общества, устранили.

***

Три часа до Судной ночи.

— О, Господи, Рене, — стонет Мэтт, набивая рот едой. — Всегда знал, что ты лучшая. — Никогда не думала, что обычное рагу может быть таким отменным, — вторит ему Дэн. — Что в нём? Рене мило улыбается и аккуратно вытирает рот бумажной салфеткой. — Всего понемногу? Овощи, пара банок тушёнки… Эндрю слушает их разговор вполуха, вяло возясь ложкой в бурого цвета жиже, которая, на самом деле, пахнет не так ух и плохо. Даже приятно, и он отчетливо видит кусочки моркови, весело рыжеющие на поверхности. Рот наполняется слюной, но тошнота, не покидающая его в последнее время ни на секунду, не позволяет даже попробовать. В этот момент он голоден уже настолько, что, возможно, именно голод заставляет желудок сжиматься, а кислоту подниматься к горлу. Его хватает только на то, чтобы наблюдать, как все волонтёры вокруг него наслаждаются едой, контейнеры с которой Рене привезла с собой из церкви. Мило с её стороны, но Эндрю не может сказать, что впечатлён. — Так много еды осталось, — задумчиво тянет Бетси Добсон, кандидатка в позапрошлогодних выборах, с треском проигравшая, когда меньше десяти процентов проголосовавших поддержали её кампанию по отмене Судной ночи. — Всем же хватило в церкви? — О, да, всё просто замечательно. Не волнуйтесь, голодным никто не остался, — успокаивает Рене. — Немного не рассчитали количество, так что я решила, что неплохо будет накормить и наших. Эндрю косится на них и думает, как же, наверное, глупо, посвящать свою жизнь борьбе с тем, на чем теперь построены все Штаты. Будто бы хоть сколько-нибудь возможно теперь искоренить эту заразу, когда люди едва ли не ежедневный отсчёт ведут до дня, когда смогут прирезать соседа, которому только вчера лживо вежливо улыбались. А Добсон всё пытается… Основала группу волонтёров, тратит собственные деньги, ищет таких же отбитых спонсоров. В это же время к ним присоединяется Дэвид Ваймак, довольно крякая, когда еду передают и ему. — Мои люди на месте? — дежурно спрашивает он у Рене. Та добродушно прикрывает глаза, всё так же не теряя раздражающей улыбки. — На месте и даже накормлены, — сообщает она. — Не беспокойтесь, в церкви все готовы отлично провести ночь. Ваймака Эндрю тоже мало понимает. Военные и остальные стражи правопорядка обычно сами предпочитали очень активно принимать участие в законном беззаконии, просто потому, что могли. Пристрелить парочку темнокожих, изнасиловать девушку, которой не посчастливилось попасться им на глаза — развлечение на миллион. Но этот же, мало того, что присоединился к ним и нашёл среди своих с десяток таких же пацифистов, так ещё и вызвался лично проследить за безопасностью идиотки Добсон, когда та, важная политическая фигура, между прочим, самонадеянно решила провести эту ночь не в каком-то секретном бункере, а прямо в этом ангаре, среди отбросов, самых лакомых кусочков для поехавших богачей. Эндрю иногда искренне кажется, что весь мир сходит с ума, а он вместе с ним, раз сейчас он тоже находится здесь, и даже больше, чем просто находится. — Тебе не нравится? — он поднимает голову от своей тарелки и натыкается на обеспокоенный взгляд Рене. Вообще, Эндрю не нравится Рене, если быть честным. Несмотря на то, что она была первой из волонтёров, с кем он познакомился после выписки Аарона, она же и осталась единственной, к кому он так и не смог проникнуться доверием и по-прежнему держался на расстоянии. К счастью, та не настаивала на дружбе с ним. Рене Уокер, девочка из благополучной семьи со средним достатком, двухэтажным домом, машиной и способностью закупиться продуктами на месяц вперёд. Таких, как она, обычно волнуют вымирающие панды, глобальное потепление и пластиковые трубочки, но она, в свою очередь, влезала со своей сердобольностью во всякую местную хрень: те же обеды для бездомных, арт-терапия в хосписах, и, наконец, волонтёрство в Судную ночь. Эндрю испытывает смутные чувства к этой вылизанной идеальности. — Нет аппетита, — коротко отвечает он и сняв пластиковую тарелку с колен, отставляет её в сторону. После этого Эндрю встаёт, ловя на себе недоумённые взгляды остальных и, засунув руки в карманы, направляется к выходу. В большинстве своём, присутствующие должны понимать, почему же у него, блять, нет аппетита и какие тревожные мысли роятся у него в голове. Аарон — безопасность — Ники — безопасность — Нил — безопасность. И заново, по кругу. На улице он тяжело опускается в пыль у стены, не заботясь о том, как после этого будут выглядеть его джоггеры. Эндрю пусто смотрит вдаль, взглядом обводя пустырь за промзоной, где расположен их ангар. Горизонт перед ним плоский и безжизненный, беспорядочные порывы ветра то и дело поднимают щебень в воздух, заставляя Эндрю проморгаться, пока он закуривает. Эндрю думает, что они здесь доступны, как на ладони — ангар легко просматривается с любой высоты. Единственное, что его успокаивает, так это то, что никто посторонний не знает о расположении убежища. Все, кто заитересован в том, чтобы скрыться от своих охотников, очень осторожно выбирает с кем делиться его местонахождением. А учитывая вооружённую охрану, на сегодня ангар должен стать одним из самых безопасных мест в городе. Эндрю хочет надеяться на это. Но всё равно волнуется. Кто-то садится рядом с усталым вздохом и Эндрю даже не нужно смотреть в сторону, чтобы знать, кто это. Кто ещё мог захотеть потащиться за ним на улицу, пока все остальные тратят последние часы на якобы важные разговоры. — Ты в порядке? — спрашивает Нил и Эндрю всё-таки смотрит на него. В чужих руках он видит свою тарелку, которую тот спокойно ставит между ними. Сразу после этого Нил вытягивает сигарету него из пальцев и затягивается сам, пока Эндрю молчаливо наблюдает за ним. Его взгляд меняется на невыразительный, саркастично вопрошая насколько тот серьёзен в своих словах. Действительно, в порядке ли он. Это слишком глупый вопрос, даже для Нила, но Эндрю всё равно на него отвечает, ощущая дикую потребность заполнить тишину между ними, заглушая щебечущую в голове тревогу. — Плохое предчувствие. — Вороны? — понимающе спрашивает Нил, выдыхая сизый дым в воздух. — Они, в том числе, — послушно соглашается Эндрю, хотя и без Воронов у него нет ни единой причины чтобы иметь хорошее предчувствие на эту ночь. Кто вообще в этой стране не в своём уме настолько, чтобы быть на сто процентов уверенным в том, что не попадётся каким-то придуркам под горячую руку? Кроме самих придурков, конечно же. Нил задумчиво бормочет себе под нос. — Не думаю, что они могут что-то сделать в этом году, — почувствовав немой вопрос, он поясняет: — Без Рико Вороны — никто. Без лидера, они мало на что способны, кроме мелких пакостей. Кто их сможет собрать? Кевин, что ли? — насмешливо фыркает Нил. — Для этого он слишком труслив. Его тон чересчур уверенный, словно Нил точно знает о чём говорит. Эндрю пытается поймать его прямой взгляд и на пробу делает предположение, которое, как неудивительно, сходу оказывается верным. Если он что-то и знает хорошо, так это то, как работают мозги их общего знакомого из Воронов: слишком короткого отрезка времени хватило на то, чтобы выучить его трусость на собственном опыте. — Он с тобой связывался, — твёрдо говорит Эндрю. Имя Кевина вертлявой змеей проскальзывает мимо его языка, упрямо не ложась. Нил осторожно смотрит в ответ, мечась глазами из стороны в сторону, словно сомневаясь, стоит ли отвечать. Не зная зачем, Эндрю настаивает на этом бесполезном ответе, будто бы для него важно знать о Кевине хоть что-то. Чушь, не иначе. — Пытался, — поправляет Нил. — А ты? — он почти верит, что у него выходит звучать достаточно равнодушно. — Послал его, конечно, — Нил пытается безмятежно пожать плечами, но их движении видится некая напряжённость, которую Эндрю отмечает и не может не зацепиться. — Ты не рассказывал. — А смысл? — Нил запрокидывает голову к небу и Эндрю, не касаясь его, на кончиках пальцев чувствует в голосе тщательно скрываемые отголоски тоски. — Это бы всё равно ничего не изменило. Эндрю возвращает взгляд к пустырю и молча наблюдает за одиноко скачущей неподалёку вороной. Или вороном. Чёрт их разберёт, на самом-то деле. Птица настырно копается клювом в земле, выискивая чем поживиться, пока не поднимает голову. Чёрная бусина её умных глаз словно смотрит ему прямо в душу, выворачивая скрытое внутри. Иногда его против воли посещают мучительные, сложные мысли, которые Эндрю раз за разом отбрасывает за ненадобностью, злясь на самого себя, когда они продолжают возвращаться. Ничего и вправду не изменить, но что, если бы?.. Если бы помощь Кевину не была ошибкой, если бы Кевин не был Вороном, если бы в момент, когда Аарона едва не убили, тот не решил защитить одного из своих. На кого бы, в таком случае, нашли свой выход гнев и боль Эндрю? Слишком много возможных веток развития событий, ни одна из которых не стала реальностью. — Ты считаешь, я зря сорвался на Кевине, — не спрашивает, а утверждает Эндрю, хмурясь. Проходит несколько мгновений напряжённого молчания, прежде чем Нил вновь подаёт голос, задумчиво и словно сомневаясь. — Он сделал свой выбор, — отвечает тот его же словами. — Он был твоим другом, — сухо замечает Эндрю. — Твоим тоже. Это заставляет Эндрю задуматься, был ли Кевин другом для него на самом деле. Можно ли было вообще назвать обещание защитить дружбой? Было ли в этом хоть что-то вне выгоды для Кевина и жалкого желания Эндрю почувствовать себя полезным? Присутствовала ли хоть капля искренности в диалогах, которые происходили между ними и без того нечасто? Эндрю не знает, как ответить на эти вопросы даже самому себе. Единственное, что напоминает о возможной дружбе между ним и Кевином — боль предательства, тесно идущая рука об руку с ненавистью за то, что произошло с Аароном, в чём Эндрю до сих пор его винит, ведь если бы тот не появился в их семье… И снова это «если бы». Нет, Эндрю ничуть не жалеет о том, что прогнал Кевина, избавившись от топтания того на осколках своей нормальной жизни. — Ты знал его дольше, — слова Эндрю слишком сильно звучат, как оправдание. — Я тоже сделал свой выбор, — туманно отзывается Нил и Эндрю не уверен, что понимает, что тот имеет ввиду, но особого желания узнавать не имеет. — Значит, Кевин никогда не был нашим человеком. Словосочетание горькой пылью оседает на лёгких, когда Нил в очередной раз так просто приписывает себя к ним, несмотря на то, что среди них его ничего не держит. — Давно ли ты «наш человек»? — деланно безразлично удивляется Эндрю. — С момента, как решил не уходить. Он смотрит на Нила всего секунду, и почти сразу не выдерживает мягкого взгляда голубых глаз, направленного на него же самого. Что заставляет Нила смотреть на него именно так? В неясном замешательстве, Эндрю, не зная куда деть руки, слишком резко хватает свою тарелку и кожей ощущая чужое внимание, всё же решается поесть, лишь бы спрятаться от настойчивого, вопрошающего взгляда. Пряный вкус рагу отдаёт терпким дымом в носоглотке, пока Нил, наконец заткнувшись, приканчивает остаток его сигареты. Ещё немного позже в убежище постепенно начинают прибывать люди, и в числе первых оказываются Ники с Аароном, привезённые вызвавшейся помочь Рене. Конечно, кто, если не она. Эндрю замечает их издалека, негромко переговариваясь о чём-то с Дэн и быстрым шагом приближается, как только инвалидная коляска, которую Ники катит перед собой, становится чётко различима. Подойдя, он улавливает только окончание восклицания, которое его кузен бурно выдаёт в воздух, активно жестикулируя. — …продают оружие на каждом шагу, безумие какое-то, — заметив Эндрю, Ники улыбается и машет ему рукой. — А вот и мы! Эндрю принимает у него поручи от коляски в свои руки, невесело отмечая сбитое дыхание Ники и залёгшие под глазами глубокие тени. Под дружелюбной улыбкой тот выглядит уставшим, даже несмотря на то, что весь предыдущий день провёл дома, отсыпаясь. Ещё бы: собрать Аарона и его вещи в одиночку, стащить со ступенек, погрузить машину его самого, засунуть коляску в багажник. Эндрю поджимает губы. — Отдохни пока, — говорит он, неопределённо махнув рукой в сторону Дэн и Нила, к которым, пока он отошёл, уже успела прибиться Рене. После этого он наклоняется к растёкшемуся безвольной лужей в коляске Аарону, накрытому шерстяным потрёпанным пледом по самые плечи и тихо спрашивает, особо не надеясь: — Хочешь тоже поговорить с ними? Тот, проследив за Ники взглядом, едва заметно качает головой. В целом, Эндрю чего-то подобного и ожидал, но попробовать всё равно попытался. Он прикладывает усилия, толкая коляску к кушеткам, на которых в течение всей ночи будут лежать привезённые раненые, сменяя друг друга. Остановившись у самой крайней в углу, Эндрю подтыкает плед по бокам и подхватывает Аарона на руки вместе с ним, в очерёдной раз неприятно удивляясь его болезненной лёгкости. Под пальцами он чувствует выпирающие кости позвонков, острые коленки упираются в рёбра, когда Эндрю выпрямляется. Уложив его на кушетку, напоследок он взбивает подушку под головой Аарона, немного приподнимая над тонким подобием матраса, чтобы тот мог видеть что-то кроме серовато-грязного потолка ангара над собой. — Нормально? — уже привычно спрашивает в пустоту, тоже опускаясь на край кушетки. Аарон молчит несколько долгих минут, когда Эндрю принимается разминать его ноги, пока выдалась свободная минута. Ники одел того во что-то вроде больничной робы для удобства, так что ему даже не приходится поднимать штанины, чтобы дотянуться до кожи, прикосновение к которой ощущается деревянным. — Я не понимаю, нахуя ты это делаешь, — приходится напрячь слух, чтобы расслышать тихий хриплый голос. — Ты о чём? — отстранённо интересуется Эндрю, перемещаясь к его рукам и начиная мять ослабевшие мышцы и верёвки сухожилий уже там, разгоняя кровь. — Всё это, — чтобы понять о чём он, приходится посмотреть Аарону в лицо. Тот делает неопределённый жест глазами, абстрактно обводя пространство ангара взглядом. — Сперва волонтёрство, затем ты становишься медиком. Не замечал за тобой такого рвения помогать всем обездоленным раньше. Аарон на удивление разговорчивый сегодня, но на этот раз молчать приходится уже Эндрю. Что он может сказать, если попытается выдавить что-то? В нём нет ни капли желания объяснять брату известный им факт, что он, чёрт возьми, был уже на грани того, чтобы сломаться, когда ухватился за последнюю возможность помочь их пиздецки нищей семье. Не дождавшись ответа, Аарон, в язвительной мере, так напоминая себя прежнего, продолжает: — Если это из-за меня, то я не просил тебя ни о чём из этого. Эндрю кривится, как от зубной боли. — Да ты вообще ни о чём меня просишь, — сразу же в голове всплывает недавний конец их разговора. — Только об одном, — с горечью огрызается он. — А ты и этого сделать не можешь. — Аарон, блять! — не выдерживает он. Эндрю шумно дышит через нос, сосредотачивая всё внимание на силе сжатия ладоней вокруг бледного предплечья. Кожа на них уже покрасневшая и он буквально заставляет себя быть сдержаннее, напоминая себе, что это очередной диалог, который ни к чему не приведёт. — Лучше заставлять меня жить так? — безжалостно спрашивает Аарон, не глядя на него. Эндрю снова молчит. — Отвечай мне! Тебе так нравится меня мучить? Ещё один интересный вопрос на сегодня. Нравится ли Эндрю вставать на час раньше необходимого, чтобы возиться с ебаным лежачим больным? Нравится ли ему спускать половину зарплаты на лекарства от судорог и тромбов, чтобы Аарон не загнулся в муках раньше времени? Конечно, Эндрю просто обожает всё это. — Отъебись, — бессильно бросает он. — Я не знаю что ещё тебе сказать. И он реально не знает. Во многих из этих размышлений морально сложно признаться даже внутри, а озвучить их Эндрю тем более не хватит смелости. Он не хочет допускать даже мысли, что Аарон может быть прав, как и не хочет признавать, что иногда с ним согласен. Слишком от этого стыдно. К счастью, прежде чем Аарон снова пробует попросить его убить, а Эндрю взрывается окончательно, его окликают со спины. — Эндрю! — раздаётся зычным голосом Ваймака. — Подойди сюда. Чувствуя облегчение, покрытое дымкой вины, Эндрю уходит, чувствуя взгляд Аарона, направленный ему вслед. Все медики собираются у стола, за которым Эндрю ранее занимался аптечками. Они наблюдают за тем, как Ваймак раскатывает по его поверхности огромную карту города, придерживая углы и вооружается маркером, крышку от которого он вскрывает зубами. Дэвид рисует неровный синий круг в самом центре, захватывая главную площадь и пару самых густонаселённых районов поблизости. — Здесь, — он тыкает наконечником маркера внутрь круга и от него расплывается влажное пятно, — будет опаснее всего, так что туда поедут мои люди. Элисон? Сэт? Услышали? Двое названных кивают, одёргивая на себе камуфляжную форму. Элисон затягивает пучок на затылке потуже, пока Сэт поправляет ремешок автомата, с которым за последний час не расставался ни на секунду. — Эндрю и Нил, у вас Западная часть. Патрулируете сверху вниз и слева направо, — он рисует над районом невидимые линии, деля район на предполагаемые квадранты. — Принято, — откликается Нил, пока Эндрю внимательно изучает карту, запоминая самые оживлённые улицы, где работы будет больше всего. Прямоугольники зданий перед глазами благостно вытесняют остаток мыслей об Аароне. Тем временем, Ваймак продолжает: — Рене? — девушка вскидывает руку, давая понять, что она на месте. — Брендон? — когда мгновенного ответа не следует, Дэвид хмурится и выпрямляется, недоумённо оглядывая столпившихся у стола. — Где Брендон, чёрт возьми? Эндрю отвлекается от карты, когда от Рене доносится вежливое покашливание и подняв голову, он видит, как Ники, стоящий рядом с ней, неуклюже переминается с ноги на ногу, горбясь. Эндрю посещает нехорошее предположение и он изо всех сил надеется, что его кузену просто внезапно дико приспичило поссать. — Брендон больше не с нами, — довольно жестко объявляет Рене и то, как она выразилась, может означать что угодно: начиная от того, что её напарник отдал концы где-то в подворотне, и заканчивая тем, что тот решил поучаствовать в Судной ночи, отказываясь от их взглядов. — Поэтому у нас кое-какие изменения… — Вместо него поеду я, — прерывает её Ники, делая шаг вперёд. Эндрю сжимает руки в кулаки после этих слов. Значит, пока он был занят Аароном, его инициативный кузен в очередной раз ввязался в какую-то сомнительную авантюру. Не то чтобы Эндрю собирается ему позволить рисковать своей жизнью. — Нет, ты не едешь, — отрезает он и пока Ники не возразил, обращается напрямую к Ваймаку. — Назначьте к Рене в пару кого-нибудь из своих людей. Тот хмуро смотрит в ответ. — Парень, ты думаешь у меня дохуя людей? Если я отправлю с ней кого-то из военных, охрана убежища ослабнет. А я не собираюсь рисковать безопасностью толпы людей здесь, — Ваймак качает головой и кладёт ладонь ему на плечо. — Я не говорю, что твой кузен обязан ехать, но предупреждаю, что другой замены у меня нет. Решайте сами. И Эндрю раздражённо вырывается из хватки военного, хочет сказать, что решать нечего, пусть Рене едет одна, его не ебёт, но… — Эндрю, я хочу поехать, — возмущается обычно мягкий Ники. — Ни за что. — Но ты же едешь! — всплескивает он руками. — Неважно, — упрямится Эндрю. — Ты смотришь за Аароном. Это не обсуждается. — За Аароном здесь присмотрят, моё присутствие тут не обязательно, — раздражение в голосе Ники сменяется подавленностью, а громкость опускается почти до нуля. — Я хочу заняться хоть чем-то, кроме ухода за ним, — виновато добавляет он. Никто из присутствующих, и даже Нил, не решается вмешаться в их семейные разборки и от этого Эндрю только тяжелее. Если бы хоть кто-то встал на его сторону, убедив Ники… Горло сжимается от накатывающей беспомощности. Самое отвратительное — то, что Эндрю его понимает. Он отчётливо знает, что чувствует Ники, потому что и сам постоянно проходит через то же самое. Наблюдая за кузеном, Эндрю видит, как Ники медленно убивает необходимость сидеть с Аароном целыми днями, во время, свободное ото сна после ночных смен. Будучи тем, на чью долю выпадала большая часть бодрствования Аарона, Ники еженедельно наблюдал самые худшие его моменты, сталкивался с его срывами и истериками, убирал за ним, если непроизвольные судороги расплескивали отходы из переполненного мочеприёмника. Совсем неудивительно, что Ники хочет сбежать хотя бы на одну ночь от всего этого, пусть это неизбежно подвергнет его опасности. Эндрю и сам готов на что угодно, лишь бы выбраться из этого безумного цикла лекарств, талька и пелёнок. — Эндрю, — снова зовёт Ники, дожидаясь, пока он сфокусирует свой взгляд на нём. — Пожалуйста. На секунду ему хочется истерически рассмеяться от того, что раз за разом ставшее ненавистным за последние дни слово используют исключительно для того, чтобы попросить о самых отвратительных вещах, граничащих с безумием. — Я поеду с Рене, хочешь ты того или нет, — Ники нахохливается, так невовремя вспоминая, что он взрослый человек, который может самостоятельно принимать решения. У Эндрю внутри всё передавливает удавкой, его выдержка рассыпается на мелкие и оттого слишком болезненные осколки, которые он упорно сдерживает, лишь взмахивая ладонью, вкладывая в это движение максимум своего безразличия. Видимо, в этой никчёмной жизни он уже ни черта не способен контролировать. За прошедший год Эндрю стал таким жалким и он ненавидит себя за последствия, которые эта слабость приносит. Брат, умоляющий убить, кузен, рвущийся в пекло Судной ночи, больше не планируя к нему прислушиваться — может ли стать ещё хуже? Эндрю уверен, что может. — Да делай, блять, что хочешь. Не моя забота, — он складывает руки на груди и зло встряхивает головой, пока кожу ладоней жгут впившиеся в неё тупые полумесяцы ногтей.

***

Одна минута до Судной ночи.

Последний час все проводят у телевизора, усевшись прямо на бетонный пол. Цвета на старом экране тусклые, выцветшие, кадры то и дело тонут в частых помехах, но в любом случае, никто особо не стремится следить за происходящим на экране. В ангаре стоит монотонный гул — все больше увлечены тихими перешёптываниями друг с другом, пока какая-то нелепая передача бубнит на фоне. Эндрю кажется, что он словно проглотил арматуру, и та вытеснила собой позвоночник — его спина прямая, мышцы сводит судорогой от напряжения. Не глядя, он может сказать, что Ники неподалёку от него сидит в точно таком же положении — кузен едва дышит, боясь лишний раз привлечь к себе внимание, лишь бы Эндрю не придумал новый аргумент, чтобы строго приказать оставаться в убежище всю ночь. А он, на самом деле, не собирается больше спорить, тихо закипая: Эндрю сказал всё, что был должен, а Ники сделал свой выбор, наплевав на его слова. Так что, пусть делает, как знает. Он пытался. За спиной слышны голоса Дэн и Элисон. Судя по их диалогу, Дэн решает освежить свои знания и увлечённо выспрашивает у девушки с военной подготовкой о видах кровотечения — как их различать, как зажимать. По скромному мнению Эндрю, это невероятно своевременный ликбез за несколько минут до начала кровавой бойни. Он делает частые и мелкие вдохи, половина из них ртом, перебарывая брезгливость. Вокруг слишком плотное скопление людей, не менее пяти десятков тел разной степени нищеты и одно их присутствие в замкнутом пространстве создаёт тошнотворное амбре из пота, дешёвой синтетической одежды и несвежего дыхания. Эндрю безрассудно и почти физически молит время ускориться, приближая Судную ночь — сейчас ему так плевать на любую опасность, он лишь мечтает поскорее выбраться на тоже не особо чистый воздух, но зато, вдыхая смог и пыль, а не запахи туберкулёза и дизентерии. Но время, напротив, тянется, как отвратительная каучуковая жвачка со вкусом неизбежности. Герои на экране заливаются то ли смехом, то ли рыданиями, пока Эндрю медленно закипает от абсурдности ситуации. Какого хрена, даже будучи волонтёрами, которые как бы против системы, они продолжают следовать традиции и послушно дожидаются уже успевшего осточертеть объявления, пока Отцы-Основатели великодушно скажут им «фас»? Шепотки вокруг тоже безмерно раздражают, звуков слишком много, и Эндрю, который на ногах уже больше шести часов, чувствует себя до невозможности перегруженным, а ведь Судная ночь ещё даже не началась. Но одновременно с этим, он пытается сосредоточиться на гуле голосов, то тут, то там вылавливая обрывки фраз, лишь бы не погрузиться в липкий, неконтролируемый ужас, преследующий его каждый год. Наконец, фильм, сюжета которого он так и не понял, заканчивается, по экрану неспешно ползут длинные титры, которые, не успев подойти к концу, прерываются зловещей синей заставкой. Каждый, находящийся в ангаре, замечает её сразу же, и пространство наполняется густой, выжидающей тишиной. Ожидание угнетает и Эндрю понимает, что он как никогда сильно хочет, чтобы бессмысленные разговоры вернулись. Но его пожелания всегда вызывают у Вселенной лишь насмешку, в заполненном множеством людей пространстве звучит только размеренный женский голос, надоевший здесь каждому, пусть и слышно его только один раз в год. Эндрю тоже ненавидит его каждой клеткой своего тела. «Это не проверка! Система экстренного оповещения объявляет о начале ежегодной Судной ночи, санкционированной правительством США. К использованию допускается оружие класса четыре и ниже. Остальное оружие запрещено. Правительственным чиновникам десятого ранга предоставляется иммунитет». Эндрю осознаёт насколько он напряжён, только когда знакомая ладонь Нила осторожно накрывает его руку, скользнув в попытках переплести их пальцы в безмолвной поддержке. Он напрягается, вспоминая, где они находятся, и какую реакцию это может вызвать, первый порыв — дёрнуться и оттолкнуть, но сразу за этим приходит понимание, что сейчас абсолютно никто не обратит внимание на двух парней, зачем-то взявшихся за руки. Десятки немигающих глаз прикованы к экрану, а Эндрю и Нил сидят вплотную, бедро к бедру, их руки спрятаны между ними. Эндрю нервно сжимает ладонь Нила в ответ, почти до хруста, хотя в любой другой день он бы глянул на того, вскинув бровь, мол, что на тебя нашло. Но сейчас его хватает только на то, чтобы вцепиться в тёплую ладонь в своей, ища опору, неосознанно выстукивая пальцем на когда-то выбитой костяшке ритм, смутно напоминающий сигнал бедствия. Тем временем, объявление продолжается. «По сигналу сирены любые преступления, включая убийство, станут законными в течении двенадцати часов. Услуги полиции, пожарной части и экстренной медицинской помощи будут недоступны до семи часов завтрашнего утра, когда Судная ночь завершится. Да будут благословенны наши новые Отцы-Основатели и Америка — возродившаяся нация. Да благословит Господь всех вас». Как только дикторский голос заканчивает произносить последние слова, в которых Эндрю не может перестать слышать насмешку, то ангар тонет в рёве сирен, идущим прямиком из динамиков телевизора. Громкость совсем небольшая, от силы двадцать делений, но даже этого хватает, чтобы оглушать, когда в общем смысле в воздухе ничего не меняется, но каждый знает, что именно начинает происходить в каждом уголке их страны, начиная с этой секунды. Тревожный завывающий звук в ушах Эндрю ведёт его ко множеству воспоминаний, сменяющих друг друга по своей жестокости и абсурдности каждый год. Но чётче всего перед глазами стоит картина трёхсот шестидесяти пяти дневной давности, когда под эти сирены Аарон стремительно терял кровь, а сам он — последнюю веру в то, что кошмар закончится вместе с окончанием прошлой Судной ночи. Из мыслей Эндрю вырывает рация, приземлившаяся на колени, её угол неприятно впивается в ткань. Когда Эндрю поднимает глаза, он видит криво улыбающуюся Дэн и слышит суету вокруг, пока остальные медики собираются, чтобы нестройной бригадой выбраться наружу и отправиться по своим псевдогеройским делам. На месте остались только они с Нилом, пока Эндрю зависал в болезненной прострации. — Пожелать вам удачи? — ехидно усмехается Дэн. — Обязательно. Ещё безопасной ночи нам пожелай, — почти дружелюбно язвит Эндрю, прежде чем незаметно вытянуть ладонь из по-прежнему крепкой хватки Нила и подняться на ноги, разминая затёкшую от сидения спину. Нил поднимается вслед за ним неспешно, безмолвно встаёт рядом и ждёт, не торопя, пока Эндрю собирается с мыслями. Перед тем, как направиться к выходу, он на секунду останавливается у Дэн, почти вплотную, и, глядя ей прямо в глаза, серьёзно просит: — Присмотри за Аароном. — Положись на меня, — не менее серьёзно кивает она. Уверенность в её глазах совсем немного успокаивает. Эндрю идёт к дверям, огибая тревожные группки людей, многие из которых здесь впервые, толпящиеся и не знающие, что от них требуется. Отчасти он понимает причины их растерянности — в его жизни тоже не было ни одного года, чтобы Судная ночь могла показаться безопасной настолько, чтобы не прятаться, не бежать никуда, а позволить себе дать передышку и хотя бы попробовать насладиться сомнительным, хрупким чувством защищённости. На их месте он бы тоже не знал чем себя занять в первые часы. Но он не на их месте, а потому идёт дальше. Путь к выходу лежит мимо кушеток, временно пустых, кроме одной. Оттуда Эндрю слышит слабый голос, зовущий его по имени. Отлично зная, что это Аарон, Эндрю хмурится, не решаясь к нему обернуться, опасаясь, что тот снова начнёт упрашивать его обо всяком бреде. — Эндрю, — вновь повторяет Аарон и обернуться всё-таки приходится. Голова брата на подушке повёрнута к нему, у бровей знакомый обеспокоенный излом, создающий такую же морщинку на лбу, что и у него самого. — Что? — спрашивает Эндрю внезапно охрипшим голосом. На этот раз молчание совсем недолгое, торопить Аарона не приходится. — Возвращайся живым. В ответ Эндрю только кивает, потому что пообещать ему не хватает смелости. А не сделать ничего он не может, в голове вьётся предательски глупая мысль, что, если ему не повезёт, это вполне может быть прощание. И даже он, со всеми своими напускными холодом и стойкостью, не может позволить, чтобы последнее, что он сделал, перед тем, как уйти — проигнорировал Аарона. Эндрю и Нил выходят из ангара последними, четверо мужчин с оружием наперевес закрывают за ними массивные двери ангара: двое остаются снаружи для охраны, а ещё двое с обратной стороны, на случай, если беспорядки начнутся внутри. Лязг дверей и грохот засова беспокойной трелью звенят в голове, пока Эндрю, пытающийся сосредоточиться, забирается на водительское сиденье фургона. Нил захлопывает пассажирскую дверь, усаживаясь рядом и под его внимательным взглядом, проникающим под кожу, Эндрю делает глубокие вдох и выдох, воздух путается в скрученных в тугой узел органах и упрямо смотрит на руль, прежде чем повернуть ключ зажигания. — Эй. Эндрю машинально поворачивается на голос и теряется, когда на несколько безумно долгих секунд тёплые губы резко накрывают его. Нил целует его коротко, слишком нежно и абсолютно неуместно. Чувствуя покалывающие ощущения и горящее лицо, Эндрю думает, что тот выбрал неподходящее время и место для подобных поцелуев, но не отстраняется, а ещё мгновение спустя отвечает, наплевав на всё. Отчего-то ответный поцелуй выходит отчаянным. Сжимая ладони на руле, Эндрю всё равно каким-то образом цепляется за Нила, словно, как и с Аароном, это — последнее в этой реальности, что он может сделать. Словно это их последний поцелуй, а дальше, как только они выедут на патрулирование, все пропадёт в вакууме и ничего больше не будет существовать. Когда они отрываются друг от друга, Нил рвано дышит и прижимается к его лбу своим, невнятно шепча что-то во всё ещё приоткрытый рот Эндрю, обжигая. Одним кончиком языка у него выходит уловить обрывки предложений, разобрать слова, полные болючей надежды. — …обязательно прорвёмся…всего двенадцать часов…совсем скоро всё закончится… Эндрю вместе с собственными вдохами проглатывает слова и не верит ни в одно из них. Он знает, что на самом деле ничего не закончится, не изменится, потому что основная их проблема заключается далеко не в Судной ночи, а в каждом чёртовом дне, что будет происходить после неё. Но вразрез своим мыслям, Эндрю уверенно отстраняется, напоследок мазнув носом по щеке Нила и трогает фургон с места, выезжая за пределы пустыря с такой болезненной уверенностью, словно он всё-таки ему верит, словно что-то реально изменится в их жизнях к лучшему по истечению этих двенадцати часов. Судная ночь началась.