Человек или монстр

Внутри ангара Эндрю приходится задержать дыхание на такой долгий срок, насколько это возможно. Но предыдущая борьба и паника, от которой его всего колотит совсем не немного, вынуждают Эндрю сделать вдох и подавиться густым, насыщенным запахом крови. Всё помещение насквозь пропитано металлом и тончайшим сладковатым шлейфом, оседающим на кончике языка тошнотой от того, насколько это знакомо. Эндрю втайне надеялся, что произошедшего в прошлом году, когда Вороны утопили его дом в крови больше не повторится, что он никогда больше не окажется окутан облаком этого отвратительного запаха, но вот он здесь. И на этот раз кровь вокруг принадлежит людям, тем, что какой-то час назад были живы. За эту ночь Эндрю повидал многое, как и за последние несколько лет, но то, что он видит сейчас, не идёт ни в какое сравнение, всё, что было, кажется детским лепетом. Вороны, что тащат их куда-то по длинному пространству ангара, ощущающемуся бесконечным, ступают тяжело, каждый их шаг шлепающий, когда их берцы попадают в лужи на полу. А это происходит каждый раз, потому что кровь повсюду. Эндрю экономит энергию, ждёт, пока молочная кислота от попыток вырваться в его мышцах наконец распадётся, чтобы попытаться освободиться снова. Он не хочет сохранять неподвижность, но вынужден тряпкой обвиснуть в руках Ворона, чтобы его полтора метра роста стали каменной тяжестью, а его надзиратель утомился достаточно, чтобы стать слабым. В это время он бегло оглядывается по сторонам, повсюду валяется куча безжизненных тел и в паре серых, бесцветных лиц Эндрю узнаёт тех, кого видел ранее. Бедняки, искавшие в их убежище безопасности, нашли здесь свою смерть. Он не разглядывает мертвецов, в этих телах для него нет ничего нового, но вместе с этим глаза Эндрю скачут от одного к другому в поисках Аарона, с нежеланием найти его в горе тел, хотя куда тот мог деться с кушетки в своём состоянии. Трупы раскиданы беспорядочно, видимо, многие в панике попытались ломануться к выходу, возможно, кто-то даже смог спастись, но большинство, очевидно, не успели, шальные пули нашли последнее пристанище в их телах. Эндрю позволяет себе короткую мысль, что картина, что он видит, не похожа на стиль Воронов: слишком скучно, грязно, прямолинейно. Вот, что делает смена власти — после смерти Рико эти психи перестали быть изобретательными. Но своей жестокости они не потеряли. Эндрю до сих пор не понимает, зачем их продолжают тащить, если убить можно было ещё снаружи, но, наконец, они идут мимо кушеток и он тревожно вытягивает шею, пялясь в дальний угол. По пути взгляд цепляется за остальные, на них тоже лежат тела раненых, многие из которых оказались застрелены, даже не приходя в сознание. Вся помощь, которую они получили, оказалась безжалостно раздавлена в уродливых клювах Воронов. Страх сжимает грудную клетку, когда Эндрю видит силуэт рядом с кушеткой, где должен лежать Аарон. Он ожидает увидеть светлую ткань с багровыми пятнами на ней и то, как его собственное сердце остановится навсегда при виде этой картины, но вместо этого Эндрю различает копну кудрявых волос и тёмную кожу, после чего резко отворачивается. Аарона на кушетке нет, зато есть мёртвая Дэн, которая, видимо, слишком ответственно отнеслась к его просьбе позаботиться о нём и оказалась убита при попытке прикрыть Аарона собой. Эндрю должен ощутить вину, но внутри скребётся только тихая благодарность, сменяющая прежним, пульсирующим в голове вопросом. — Где Аарон, — тихо рычит он, но Ворон над ним издевательски усмехается, игнорируя его вопрос. — Где, мой брат, уёбок?! — Эндрю дёргается в его руках и хочет взвыть от собственной слабости, когда у него ничего не выходит. Мужчина, держащий его, гораздо крупнее и он ощущает себя кроликом, пытающимся вырваться из удушающей хватки питона. Руки за спиной заламывают сильнее в ответ на его непослушание и рот Эндрю распахивается в беззвучном крике, а колени подкашиваются. Он покачивается, делая попытку удержаться, устоять на ногах, но Ворону это не нужно — тот пихает его сзади, заставляя больно рухнуть на колени на кровавый бетон и опускаясь вслед за ним. На загривок грубо давят, впиваясь пальцами в кожаной перчатке в шею, не позволяя поднять взгляд. Так Эндрю и застывает: с запястьями в чужой каменной хватке и болью в позвоночнике от напряжения. Он только слышит, как с Нилом и Ники по обеим сторонам от него поступают так же. — Поднимите ему голову, — до его ушей доносится приглушённый голос. — Пусть посмотрит. В воздухе перед ним возникает рука другого Ворона, она цепко хватает Эндрю за волосы и вскидывает его голову так резко, что позвоночник щёлкает, а на глаза наворачиваются непрошенные слезы. Эндрю смаргивает их, фокусирует взгляд перед собой и замирает с расширяющимися глазами, шокированный увиденным. Перед ним, на стуле, выставленном по центру ангара сидит мужчина, закинув ногу на ногу и расслабленно сложив ладони на колене. Эндрю тупо смотрит и не верит своим глазам, потому что он видит ненавистную клюшку, прислонённую к спинке стула и до боли знакомый мотоциклетный шлем, единственный, выбивающийся из кучи остальных, похожих друг на друга. Это шлем, который, как думал Эндрю, он никогда больше не увидит. Поверх черного глянца красуется корона, которую он считал нелепой, декоративная, поблескивающая позолотой. Эндрю помнит каждый блик на ней наизусть, потому что не раз видел её в своих кошмарах, где раз за разом он не успевал спасти Аарона от летящей на него клюшки. Он видел её в мечтательных снах, где сам разбивал этот шлем в лепешку вместе с черепом внутри. Черепом Рико, человека, который должен быть мёртв ровно год. Эндрю перестаёт дышать, подвергая сомнению собственное зрение. Он лично видел кровавое месиво вместо лица, видел тяжёлые, злые кулаки Нила, ритмично впечатывающиеся в мягкую плоть. Мысль о том, что Рико каким-то чудом остался в живых, взрывает в голове Эндрю феерверки из вспышек ярости вперемешку с паникой. Он знает, что это невозможно, он видел тело… нет, не видел. Всё, что стояло перед глазами Эндрю — бессознательное лицо Аарона и утекающее сквозь пальцы время. Внутри Эндрю мгновенно закипает желание вцепиться в глотку человека перед собой, разорвать её в клочья самостоятельно, на этот раз наверняка, пусть он стоит на коленях, пусть его держат, сковывая движение. Эндрю гневно скалится, готовясь выплюнуть проклятие и попытаться вырваться, но в этот момент человек на стуле поднимает руки к шлему и снимает его. Эндрю видит знакомое лицо и это чувствуется, как ещё один удар по его многострадальному телу. Перед ним не Рико. Это Кевин, серьёзный и собранный, с безэмоциональными глазами, в которых нельзя прочитать ничего, кроме пробирающего холода. В них нет той трусости, страха, который когда-то заставил Кевина сбежать и прибиться к ним, попросив защиты, стать подобрышем, которого Эндрю пожалел. Этот человек выглядит совсем иначе, почти незнакомо: его волосы отросли, пряди падают на лоб, бровь пополам пересекает заживший розовый шрам, которого Эндрю не помнит на его лице раньше. Прошёл всего год, но Кевин выглядит старше, жёстче, и Эндрю мгновенно ненавидит его так же, как и в день, когда его прогнал. Возможно, даже сильнее, чем Рико, если бы тот всё же решил воскреснуть из мёртвых. Остальные Вороны за его спиной, как по команде, тоже снимают свои шлемы и Эндрю окидывает их незаинтересованным взглядом, исследует лица, машинально ища в них знакомые. Ряды Воронов под руководством Кевина определённо пополнились, он не узнаёт почти никого, кроме Жана, неизменной правой руки, верного пса Короля, видимо, оставшегося даже после того, как власть сменилась. Его лицо ничего не выражает, он неподвижен, но глаза медленно скользят по ангару, отмечая всё происходящее. Кевин, явно довольный тем, какой эффект произвёл своим появлением, улыбается тонко, почти вежливо и Эндрю готов вырезать эту улыбку с особой жестокостью. — Давно не виделись, Эндрю. Нил, Ники, — он мягко кивает каждому с напускной вежливостью, его голос спокойный и ровный, словно сейчас не происходит ничего особенного. Эндрю сплёвывает на пол скопившуюся на языке кровь, понимая, что от злости он прикусил щеку, и цедит сквозь зубы, ощущая как в горле жжёт ненависть: — Надо было убить тебя ещё тогда. Тогда — это даже не в прошлую Судную ночь, а в момент, когда Кевин впервые заявился к нему, принося за собой только боль и разрушение. Эндрю хочет откатить время назад, чтобы свернуть ему шею в ту же самую секунду, когда он посмотрел в эти лживые глаза истинного Ворона. Кевин усмехается, наклоняя голову. — Лучше бы ты и вправду меня убил. В его словах скользит какое-то странное признание, но Эндрю не хочет с ним разбираться, не хочет иметь дело ни с чем, что связано с блядским Кевином, который жил с его семьёй под одной крышей, благодарил за еду его кузена и прятался за их с Нилом спинами, как только в воздухе пахло опасностью. Эндрю чувствует отвращение к самому себе, за то, что он не разгадал его суть раньше, за то, как он был слеп, и вот, к чему это привело теперь. Справа, почти у самого уха, раздаётся хриплый голос Нила, полный ничем не прикрытого бешенства. — Как ты нас нашёл? — шипит он, безрезультатно дёргаясь в руках своего Ворона. — Ты не мог за нами следить, ты же до усрачки боишься камер! Мы оба знаем об этом. Кевин не реагирует на его выпад, лишь вскидывая бровь, словно удивляясь, что первое, что говорит Нил — именно это, но его взгляд быстро теряет интерес. — Мне кое-то помог, — произносит Кевин, неторопливо и плавно вскидывая руки, подзывая к себе кого-то ленивым жестом. — Подойди. Из теней Воронов в стороне отделяется фигура. Эндрю не сразу узнаёт её, но когда человек делает шаг вперёд, вставая рядом с Кевином, внутренности скручивает осознанием. Это Зейн. Тот юный механик, к которому он отнёсся со всей добродушностью, на которую только способен по отношению к незнакомцу. Он стоит, опустив голову, пряча глаза так, словно хочет незамедлительно провалиться сквозь бетонный пол. Эндрю его виноватый, пристыженный вид не впечатляет. Он смотрит на парня и чувствует абсолютную пустоту, потому что очередной предатель в его окружении — ничего нового, это самое привычное, что только может произойти в его жизни. Из груди вырывается сдавленный звук, нечто среднее между нервным кашлем и презрительным смешком. — Значит это ты, — выдыхает Эндрю со звенящим в голосе омерзения от пришедшего осознания. — Крыса. Зейн сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Кончики его ушей вспыхивают красным, когда он поднимает голову с жалобным, не внушающим доверия взглядом и начинает оправдываться. — Я не хотел! Мне просто нужны были деньги, — выпаливает Зейн, задыхаясь. — Как и всем нам. Я просто… поставил маячок в фургон, ничего больше. Мне предложили — я согласился. Эндрю, я не знал, честно… Кевин смеётся, легко и коротко, словно сказанное Зейном — какая-то очень забавная шутка. Он поднимается со стула и подходит к Зейну, фамильярно похлопывая того по плечу приятельским жестом. Тот вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. — Скромник, — почти мурлычет Кевин, а затем наклоняется к уху Зейна и шепчет так громко, что всё из присутствующих отчётливо слышат каждое слово. — Не расскажешь им, как пырнул сам себя, чтобы пробраться сюда под видом тяжело раненого? И как мастерски ты обвёл всех вокруг пальца, пока сообщал нам, сколько здесь охраны? Лицо Зейна заливается краской, когда Кевин дружелюбно треплет его по волосам. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает. Справа от Эндрю Нила встряхивает от ярости так сильно, что Ворону над ним приходится напрячься, чтобы удержать того неподвижным. — Ну ты и мразь, Зейн. Я знал, я чувствовал, что с тобой что-то не так. Если бы я понял раньше… — он плюет в сторону съёжившегося парня, но, конечно же, промахивается. — Гнида. Зейн морщится, словно от пощечины, но молчит. Кевин хмыкает и оставляет на его плече ладонь, глядя на него свысока, покровительственно. Не иначе как король, готовый великодушно наградить отличившегося слугу. — Хорошо справился, — говорит Кевин с таким приторным одобрением, что Эндрю передёргивает от того, как жалко тот силится выдавить из себя что-то похожее на манеру речи Рико, но выглядит даже смешнее и нелепее. Зейн поднимает на Кевина преданные глаза, полные слепой надежды на что-то неясное, и Эндрю, видя это, тоже хочет плюнуть ему в лицо. — Я ведь могу теперь работать механиком у вас, правда? — голос Зейна дрожит от волнения и скользящей в нём мольбу. — Вы примете меня к Воронам? Я просил ещё у Рико в прошлом году, но тот даже слушать не стал… А теперь, когда вы дали мне проявить себя… Кевин, поморщившись на звуках имени своего названного брата, вскидывает бровь, искренне удивлённый. — Такого в нашем соглашении не было. Это то, чего ты хочешь? Зейн часто и мелко кивает, в каждом его движении унижающееся благоговение от одного взгляда на которое Эндрю хочется блевать. Если до этого ему казалось, что презирать Зейна сильнее уже невозможно, тот сейчас он отлично справляется, переубеждая его в обратном. Но он продолжает смотреть, втайне чувствуя, чем это закончится. — Да! Да, чёрт возьми. Я отличный механик, вы же знаете, сделаю всё, что угодно. Кевин поднимает руку, жестом останавливая поток слов. Улыбка с его лица исчезает, выражение становится стеклянным и пустым. Он кивает кому-то за спиной Зейна. Тот не успевает даже обернуться. Одного глухого выстрела хватает, чтобы голова Зейна дёрнулась. Эндрю видит, как из виска с напором вылетает фонтанчик тёмной крови, а в следующую секунду тело оседает на бетон, с неверием во взгляде, неловкое и тяжелое, как мешок с костями. — Ай, — морщится Кевин, отступая на шаг и брезгливо отодвигаясь от расплывающейся лужи. — Громко, — театрально жалуется он Жану, удовлетворённо кивая, когда выстреливший Ворон виновато склоняет перед ним голову. Жалкие шавки. Слева раздаётся истеричный вскрик Ники, короткий и подавленный. Эндрю резко оглядывается на него, но видя, что тот в порядке и никто не причинил ему вред, всё равно не успокаивается. Параллельно с происходящим он судорожно обдумывает план спасения и хочет сам удариться головой о бетон, потому что никаких вариантов на ум не приходит. Он обезоружен, даже если высвободится, то ничего не сможет сделать. — Что ты творишь, Кевин? Мы же были друзьями… — неуверенно шепчет Ники. Кевин игнорирует его, надменно поправляя воротник плаща, опускаясь обратно на стул и смотрит на труп Зейна без всякого сожаления. — Вот именно, — произносит он, будто бы обращаясь к телу, но Эндрю уверен, что это выступление разыгрывается исключительно для него, — Рико никогда не позволил бы такому мусору, едва сводящему концы с концами в своей жалкой автомастерской присоединиться к нам. И с чего Зейн вообще взял, что позволю я? — он наигранно растерянно пожимает плечами. Кевин возвращает тяжелый, испытующий взгляд к Эндрю, не пугаясь скользящей в ответном взгляде ненависти. Как же для него легко быть смелым, когда его старых знакомых удерживают Вороны, вдвое больше них самих. — Что ты сделал с моим братом? — хрипло, с надрывом спрашивает Эндрю о единственном, что его беспокоит. Нил следом выплёвывает: — Что тебе от нас нужно, Кевин? Кевин, мастерски пропуская мимо ушей вопрос Эндрю, поворачивает голову к Нилу и на секунду по его лицу пробегает тень раздражения. Маска наигранного спокойствия трескается, его выражение искажается оскалом и уродливой злостью. — От вас? — переспрашивает Кевин и его голос становится ниже, когда он подаёт вперёд, опуская локти на колени, а его глаза наполняются холодным бешенством. — От всей вашей никчёмной семейки я хочу только одного — отомстить. За то, что ты убил Рико, за то, что Эндрю вышвырнул меня, когда я в вас нуждался. Вы даже представить не можете, что Отцы-Основатели сделали со мной, когда я вернулся к ним после того, как вы меня прогнали. Кевин неосознанным, потерянным жестом проводит по брови, пальцем ровно прослеживая шрам. Эндрю хочется вспороть его до самой глотки. — Морияма был в ярости, — его голос становится тише, но в нём продолжает звенеть металл. — Его сына убили, а я — последний, кто был с Рико. Он… — Кевин сглатывает, и Эндрю замечает, как судорожно дёргается его кадык от воспоминаний. — Он решил, что я должен ответить. За то, что не вернулся вовремя. За то, что не уберёг. И за то, что вообще посмел уйти из Гнезда. Он резко вскидывает голову, смотря прямо на эндрю, словно пытаясь заглянуть ему в душу. — Вы, блять, понятия не имеете каково это. Вы привыкли к тому, что являетесь мусором, бедным отребьем, которое никогда бы не смогло выйти за пределы своей грязной дыры и не знаете ничего лучше. Я жил иначе. А ведь в какой-то момент я реально хотеть завязать с этим дерьмом, хотел навсегда забыть про Воронов и про всю эту Судную ночь. И вы мне почти помогли поверить, что это возможно, — он фыркает в неверии. — Но я ошибался. Эндрю сжимает зубы так сильно, что челюсть начинает ныть от напряжения. По его скулам ходят желваки, когда он выплёвывает с издёвкой: — Что за цирк ты тут устроил, Кевин? Пытаешься вызвать жалость? Ты не получил её тогда, так с какого хуя ты взял, что получишь её сейчас?! — Цирк?! — взрывается Кевин, его голос подпрыгивает на несколько тонов, приобретая знакомые истеричные нотки. Когда-то Эндрю считал их забавными, но сейчас он винит себя за всё, что когда-либо посчитал забавным в этом падшем человеке. — Я стал тем, кем меня всегда хотели видеть! Все эти годы я бежал от тех, кто называл меня лицом Судной ночи, я не хотел ассоциироваться с этой хернёй. Но знаешь что? Я им стал. Кевин, словно на грани истерики, широко распахивает руки. — Вороны оказались надёжнее, чем вы. Они приняли меня обратно даже после того, как я ушёл. Мне пришлось постараться, чтобы вернуть их доверие, но теперь… Эндрю замечает движение за спиной Кевина и кривится, когда видит, что Жан подходит ближе и молча, без единого слова, кладёт руку на плечо Кевина, выражая свою поддержку. Тот на секунду замирает, переводя дыхание, а затем продолжает, уже гораздо спокойнее. — Теперь я на своём месте, — тихий голос Кевина, каждое его слово заставляет кровь в венах Эндрю вскипеть. — И больше я не буду испытывать сожалений. Не назову себя фанатом убийств, — он морщится, — но зачистки от таких, как вы, необходимы, — Кевин смотрит прямо на Нила, в его глазах мелькает что-то неясное. — Я принимаю своего внутреннего зверя и больше не отказываюсь от насилия. Я попытался быть таким же, но это чуть меня не убило. Такой мусор не должен существовать, Отцы-Основатели были правы. После этих слов внутри Эндрю что-то обрывается. Он смотрит на Кевина, слышит его нелепую тираду и читает в его словах отголоски Рико, прослеживает такое же презрение к тем, кто ниже. Разочарование затапливает его внутренности. Когда-то Эндрю позволил себе подумать, что Кевин другой, что в основе его трусости лежит настоящая человечность. И снова он ошибался. Нил издаёт глухой звук, перерастающий в издевательский хохот, от которого Кевин мгновенно замирает и медленно потирает раскрасневшуюся от эмоций шею. — Что смешного? — рычит он. Нил запрокидывает голову, продолжая смеяться, задыхаясь, и даже Эндрю недоумённо смотрит на него, пытаясь разгадать причину подобного яда. Он медленно начинает терять нить разговора, предпочитая не вмешиваться, пока Нил и Кевин ведут свой странный диалог, по какой-то причине понятный только им двоим. — Кевин, ты можешь нести эту чушь сколько угодно кому-то другому. Но мне-то, блять, зачем? — Нил выдыхает, и если бы у него были свободны руки, Эндрю уверен, он бы смахнул из уголка глаза невидимую слезу. — Мы оба понимаем, как всё обстоит на самом деле. Кевин замирает. — Когда я убил Рико, исчезла твоя последняя причина не быть в Воронах. Твой главный мучитель канул в небытие и ты наконец-то стал тем, кем всегда хотел быть. Кем всегда и являлся. Нил делает многозначительную паузу, насмешливо наблюдая за тем, как выражение лица Кевина сменяется растерянным. — Ты всегда был кровожадным, жестоким ублюдком, Кевин. Просто на фоне Рико это терялось, настолько ты был жалок. Ты прятался за ним, позже прятался от него, прикидывался безобидным, чтобы не получить клюшкой по рёбрам. Возможно ты и не любишь убивать играючи, но ты всегда наслаждался этой властью, когда тебе выдавалась возможность. А теперь, как только Рико не стало, ты сразу же воспользовался моментом. Взял его оружие, натянул его шлем и решил, что Король теперь ты. — Заткнись, — выкрикивает Кевин, но его голос дрожит. — Не волнует тебя никакая моральная сторона убийства, — спокойно продолжает Нил, явно наслаждающийся тем, как его слова действуют на Кевина. — Ты не мстишь за Рико, только за себя — это единственная правда, которую я услышал. Ты просто рад, что он сдох и наконец можешь занимать его место. Всё, что ты сейчас делаешь — это жалкая попытка оправдаться благородной целью, прикрывая тот факт, что ты обиженное на весь мир дерьмо. Кевин сжимает кулаки. — В отличие от вас, Рико хотел видеть меня рядом с собой, — выплёвывает он. — У нас были… разногласия, но я ошибался! Я был ему нужен! — Нужен, — спокойно соглашается Нил. — И он был нужен тебе. Но знаешь, что ещё? Ты ненавидел его так же сильно, как и нуждался в нём. Каждую секунду, пока он унижал тебя, ты мечтал размозжить ему голову, но тебе не хватало на это яиц. Но какое счастье, это сделал я, правда, ты оказался к этому не готов. Орать, что ты никогда не вернёшься для тебя было проще, чем вернуться к Воронам, оставшись без его указки. Ты растерян, Кевин, и только поэтому нацелился на нас, потому что ничего не умеешь решать сам. Кевин замирает, его лицо дёргается и по нему пробегает тень тихой ярости, когда он осознает, что не доминирует в этом разговоре. Он поднимает руки и медленно проводит по волосам, взъерошивая их, словно пытаясь вернуть себе потерянное спокойствие и чувство превосходства. Эндрю видит, как его грудь медленно вздымается от глубокого, шумного дыхания, пока напряжение постепенно покидает его тело. Спустя секунду лицо Кевина светлеет, словно он приходит к какому-то осознанию, после чего он расплывается в холодной улыбке. — Кто бы говорил, — чётко произносит он, глядя прямо на Нила. Эндрю кожей чувствует, как Нил сбоку от него напрягается, холодея и не понимает причин, но ему сейчас, мягко говоря, не до сложных взаимоотношений бывших друзей. — Не смей, — тихо, но отчётливо говорит Нил, в голосе звучит предупреждение. Кевин усмехается и вскидывает руки в примирительном жесте. — Не смею, — повторяет он с притворной убедительностью. — Пока что не время. Мы движемся по плану. Кевин поворачивается к остальным Воронам, окидывая их скучающим взглядом и безразлично взмахивает рукой. — Вас здесь слишком много, — устало объясняет он. — Свалите отсюда. Судная ночь скоро закончится, идите, встретьте остальных медиков, развлекитесь напоследок, мне плевать. Вороны переглядываются, но ослушаться не смеют, приказ Кевина пойти убить кого-то — кусок мяса, брошенный им на растерзание. Чёрные фигуры одна за другой скользят к выходу размеренным шагом, но даже после того, как звук двери отрезает Эндрю от них, дышать легче не становится. В ангаре остаются только сам Кевин, Жан, Вороны на спинами у пленных, включая Эндрю, и ещё один — тот, что стоит чуть поодаль, у стены. Эндрю резко выдыхает, когда понимает, что Вороны, расступившись, открывают его обзор на пространство за спиной Кевина. В углу, привязанный к стулу, висит Ваймак, его голова безвольно опущена на грудь, форма пропитана кровью, на голове рассечение. Эндрю приглядывается всего на секунду, распознавая в нём отголоски дыхания, но больше взгляда на военном не задерживает, ведь в следующий момент он видит кого-то другого. Аарон. Его брат лежит на холодном полу боку, у ног Ворона, раскинувшись безвольной куклой, не имеющей ни единой возможности пошевелиться. Его рот заклеен широкой полосой серебристой изоленты, впивающейся в бледную кожу, а глаза, слишком живые, по сравнению с предыдущими днями, наполненные животным ужасом и мольбой, смотрят прямо на Эндрю, отчего всё внутри переворачивается. Облегчение от того, что Аарон жив вспыхивает в груди на жалкие доли секунды, но гаснет быстрее, чем успевает разгореться, ведь Кевин тут же движется к нему уверенной походкой. Всё тело Эндрю каменеет, когда тот останавливается рядом с Аароном, взирая на него сверху вниз. Он выжидает, что Кевин собирается сделать, судорожно оценивая свои шансы вырваться хотя бы сейчас и голыми руками разорвать Кевину глотку, прежде чем его самого застрелят. И чем это поможет Аарону, как его может спасти? Кевин протягивает руку в сторону, не оборачиваясь, и Жан, даже не нуждающийся в словесных приказах, с готовностью вкладывает ему в ладонь пистолет. Каждая мыщца в теле Эндрю напрягается. Кевин берёт пистолет, безразлично крутит его в руках, вращает на пальце, словно найдя какую-то дико интересную игрушку, а затем неторопливо наставляет дуло на голову лежащего Аарона. — Только попробуй, — хрипит Эндрю срывающимся от бессилия голосом, ломаясь на полуслове. Глубоко внутри он уже готов попросить, пусть только Кевин оставит Аарона в покое. Кевин поднимает на него глаза и они выражают выжидающее предвкушение. — Знаешь, Эндрю, — Кевин прищуривается, прицеливаясь, — я ведь тебе доверился. А ты… — он закатывает глаза. — Теперь я хочу заставить тебя страдать, а сделать это через твоих близких проще всего, мы оба знаем это. Внезапно Эндрю понимает с отрезвляющей ясностью — Кевин наглухо поехавший уёбок. У него нет ни какого-либо мотива, ни настоящих причин для мести, чтобы причина того, что он делает прямо сейчас, существовала. Да, Эндрю его прогнал, вышвырнул из своей жизни без сожалений, когда Кевин предал их. Но что с ним стало после этого? У Кевина всё замечательно: у него власть, послушные Вороны, внимающие каждому слову, ебаные деньги, которых не может не быть, когда ты связан с Отцами-Основателями. Для этого самого Кевина, с короной на шлеме и клюшкой в руках, словно методы Рико — истина в последней её инстанции, всё сложилось лучше, чем могло бы, останься он с Эндрю в их грязном, ненавистном каждому из них доме. Но Кевин предпочитает не видеть всего этого, самостоятельно удерживая себе в моменте унижения, который он сам себе вообразил, когда Эндрю отказал ему, вынудив столкнуться с последствиями своего выбора. И теперь он ведёт себя, как обиженный ребёнок, не получивший желанную игрушку, круша всё вокруг себя, лишь бы доказать, что он не жалкий трус, прибивающийся туда, где покажется удобнее. Кевин вбил себе в голову, что Эндрю — причина всех его бед, что если бы не Эндрю, он бы… что? Нашёл себе место? Перестал быть Вороном? Стал бы хорошим человеком? Нет. Нил прав, Кевин всегда был таким и единственная проблема Эндрю заключалась в том, что он вовремя этого не заметил. Не заметил того, что Кевин на поверку оказался гораздо хуже своего предшественника. Если Рико убивал развлечения ради, то Кевин предпочитает выбрать козла отпущения, выискивая жалкие причины для оправдания собственной жестокости. Если у него внутри и сидит какой-то зверь, то не больше, чем трусливая гиена. Эндрю смотрит на Кевина и вместо страха чувствует глубокое омерзение, как к нему, так и к самому себе, что позволил себя так просто обмануть. — Если ты хоть пальцем его тронешь, — выдавливает Эндрю, хоть он и не в том положении, чтобы угрожать, но его переполняет неконтролируемая злость, — я убью тебя. Кевин замирает, и на краткий миг Эндрю кажется, что он читает в его глазах что-то похожее на страх, который он продолжает испытывать, даже когда Эндрю стоит на коленях, с заломленными за спину руками. — У тебя совсем нет фантазии, — нервно хмыкает Кевин. — Не думаешь, что убийство сегодня — это слишком банально? Палец Кевина ложится на курок, и весь мир Эндрю сжимается до размера дула, всё ещё направленного на Аарона. Он моментально жалеет о своих словах, пока сердце пропускает удары, а в голове панически бьётся «нет-нет-нет». Но в последнюю секунду Кевин убирает пистолет, возвращая его по-прежнему невозмутимому Жану и надменно улыбается, растягивая губы в неясной ледяной эмоции, не предвещающей ничего хорошего. — Ты ведь помнишь, — вкрадчиво произносит он, понижая голос, — что в Судную ночь не работают абсолютно все законы? Понимаешь, к чему я веду? Эндрю молчит, потому что не понимает, но догадывается, в нём поднимается тошнотворное предчувствие. — Убийство, — продолжает Кевин, растягивая слова, — это не самое интересное, что можно сделать с человеком. И не самое мучительное. Я хочу разрушить тебя до основания, Эндрю, а для этого… Он делает паузу, наслаждаясь тишиной, контролем, который весь находится у него в руках. Эндрю, словно сквозь толщу воды слышит всхлипы Ники, тяжелое, свистящее дыхание Нила, пока собственная кровь набатом стучит в висках. — Для этого есть кое-что получше, — заканчивает Кевин. — Знаешь, твоим братом кое-кто заинтересовался… Он кивает Ворону, который стоит над Аароном, и тот, получив безмолвный приказ-дозволение, опускается на корточки, подрагивая от неясного предвкушения, от которого у Эндрю по коже ползут мурашки вперемешку с холодным потом. Это не может быть… этим. Но движения Ворона продолжаются, он, грубо и небрежно запускает пальцы под край изоленты и одним рывком сдирает её с лица Аарона. Кожа натягивается и краснеет, на губах остаются поблескивающие под лампами ангара следы слюны и клея, а сам Аарон издаёт короткий, сдавленый скулёж от боли. Аарон смотрит на Эндрю и внутри всё сжимается от того, насколько взгляд его брата жалобный. Эндрю не уверен, что он сам не смотрит на брата точно также, в очередной раз неспособный защитить, подвергший опасности, потому что у него, по-видимому, по-другому, блять, не бывает. В глубине души Эндрю понимает, что сейчас происходит, но упорно не хочет в это верить, словно одна лишь допущенная мысль воплотится в реальность. Ворон окидывает тело Аарона сальным взглядом, медленно проводит пальцем по его губам в притворной нежности, похотливо выдыхая от своих же поглаживаний, после чего противно ухмыляется, обнажая зубы в хищной улыбке. — Хоть и инвалид, — говорит он, облизываясь, его голос хриплый, маслянистый, — а ротик-то рабочий. Кевин смотрит на Ворона, кривясь в отвращении, но Эндрю этого почти не видит. В его голове пустота, абсолютный вакуум, отрезающий его от мыслей и чувств. Где-то вдалеке Нил выплевывает оскорбление, Ники слёзно умоляет одуматься, и все его «пожалуйста» тонут в грохоте доламывающегося мира Эндрю. Неожиданно, прямо на его глазах, Аарон находит в себе силы справиться со страхом и унижением и дёргает головой, отстраняясь от его липких прикосновений, приподнимая шею настолько, насколько это возможно. Он шипит, выплевывая каждое слово с почти осязаемой ненавистью: — Только попробуй. Я отгрызу тебе член, — он, такой до невозможности смелый, снова смотрит на Эндрю и в его горящих жизнью глазах он читает почти по-детски пугливое «не смотри, если это всё же произойдёт». Ворон коротко смеётся, ничуть не впечатлённый угрозой, и в следующую секунду, не меняясь в лице, со всей силы бьёт Аарона в живот кулаком. Удар звучит глухо, а Аарон даже не может закричать. Его рот раскрывается в беззвучном крике, веки широко распахиваются, а из горла вырывается приглушённый хрип. Эндрю видит, как под братом расплывается лужа, когда от давления тот теряет контроль над своим мочевым пузырём и его глаза наливаются кровью, а грудь наполняет желание разнести здесь всё на атомы, разорвать Ворона на миллионы кровавых ошмётков. Не успевает Эндрю сделать что-то, как Ваймак, которого он считал бессознательным, вскидывает голову. Его нога резко взметается вверх, носок прицельно попадает Ворону под колено до того, как тот успевает причинить ещё больший вред. Ворон не успевает даже вскрикнуть, теряя равновесие, покачнувшись и заваливается под весом собственного тела. Он мгновенно вскакивает, взбешённый, с перекошенным от ярости лицом. Его рука тянется к оружию, чтобы заставить Ваймака заплатить за уязвлённую гордость, но в этот момент Кевин резко дёргает его за воротник плаща, оттаскивая. — Назад, — рявкает он, криком всколыхивая воздух вокруг себя. Ворон замирает, словно застанный на месте преступления и оборачивается к Кевину со смесью непонимания и злости в глазах. Но, не смея возразить своему Королю, он подчиняется и отступает обратно к стене, пока его руки подрагивают от сдерживаемой агрессии. — Какого хрена, Дэй? — шипит Ворон, но Кевин не удостаивает его взглядом. Вместо этого он смотрит на Ваймака и в его взгляде Эндрю распознаёт что-то странное, не похожее на предыдущие гонор и спесь по отношению к каждому, к кому обращался Кевин. Эта эмоцию смутно напоминает… растерянность? Эндрю хмурится. — Не вмешивайся, отец, — ровно произносит Кевин. Отец? Эндрю ещё несколько секунд сомневается, что он всё верно расслышал. Не может же быть такого, чтобы Ваймак оказался родителем Кевина, это полностью противоречит его пониманию. Эндрю тупо переводит взгляд с одного на другого, зачем-то выискивая сходства, будто бы сейчас, когда ему нужно бороться за свободу, это самое важное, что он может сделать. Что же, в таком случае, неудивительно, что среди всех, здесь в живых Кевин оставил именно своего отца. Нил шумно выдыхает, но когда Эндрю резко разворачивает голову в его сторону, он не может прочитать на его лице удивления. Шок от того, что Кевин назвал Ваймака отцом так открыто — да, но не больше. Нил не выглядит как человек, для которого этот факт оказался неожиданностью. Ещё один интересный кусок информации. «Какие ещё секреты мне преподнесёт эта ночь?» — близкий к тому, чтобы устать удивляться, думает Эндрю, чувствуя, как реальность вокруг него окрашивается в нелепые клоунские цвета. Ваймак встряхивает головой, поднимая на сына тяжёлый взгляд. — Кевин, — хрипло произносит он, а спина названного напрягается. — Что ты творишь? — Что я творю? — Кевин усмехается, но улыбка выходит слишком кривой и нервной для того, чтобы выглядеть естественной. — Я делаю то, что должен. Избавляюсь от мусора, отравляющего нашу страну. Всё, как завещали Отцы-Основатели. — Это безумие, — Ваймак качает головой, в его взгляде скользит разочарование, вынуждая Кевина неосознанно опустить плечи. — Ты убиваешь людей, Кевин, одумайся. Невинных людей. Когда ты превратился в… это? — Я всего лишь продолжаю то, что начала моя мать. То, из-за чего ты нас бросил! — Я никогда не бросал вас, — Ваймак опускает подбородок, его голос подрагивает. — Никогда, — с нажимом повторяет он. — Я делал всё, чтобы Бетси Добсон выиграла в выборах и наконец отменила эту чёртову Судную ночь. А до того момента… тебе было безопаснее оставаться с Воронами. Я сожалею о том, что тебе пришлось пережить, но пока ты был с ними, какими бы жестокими они ни были, ты не находился под прицелом. Я защищал тебя. Кевин молчит, его глаза бегают в попытках найти нужные слова, но Эндрю почти с наслаждением видит, как его дыхание потеряно сбивается. — Я пытался, — продолжает мужчина, — пытался спасти и её. Но не успел. Морияма убрал её быстрее, чем я успел что-то сделать. Твоя мать была опасна для Отцов-Основателей и её просто устранили, подстроив несчастный случай. Я всегда знал правду. — Зачем тебе было нас спасать? — горько, почти отчаянно спрашивает Кевин. — Мама была той, кто придумал саму Судную ночь, спроси у любого, все это знают. А ты, отец, всегда был против. Объясни мне, в чём смысл. Эндрю был бы вдвое сильнее увлечён семейной драмой отца и сына, если бы в его голову не пришла идея воспользоваться ею, пока Кевин очень отвлечён, а Вороны, держащие их, жадно внимают каждому их слову. Он переглядывается с Нилом и видит на его лице ту же решимость. Нил уверенно кивает, советуя приготовиться. — Кейли никогда не хотела всего этого! — тем временем, восклицает Ваймак надламывающимся голосом, полным застарелой многолетней тоски потери женщины, к которой он, кажется, был неравнодушен. — Ты слышишь меня, Кевин? Она никогда не хотела того, во что это превратилось. — Ты врёшь, — выплёвает Кевин, раздражённо отмахиваясь от Жана, который пытается вмешаться в их диалог. Он хмурится, и в складке его бровей впервые появляется выражение, которое Эндрю не может прочитать. Он предполагает, что это сомнение вперемешку со страхом узнать правду. — Врали всегда твои благословенные Отцы-Основатели. Да, идея принадлежала твоей матери, но они были теми, кто извратил её, перевернули с ног на голову, переделав под себя. Ты не знаешь, что она задумывала на самом деле. — Так расскажи мне! — умоляет Кевин, растеряв все остатки жёсткости. Эндрю вслушивается в их разговор, постепенно понимая, что пытается сказать Ваймак. Он смотрит на Кевина, на его дрожащий подбородок, побелевшие от напряжёния в сжатых кулаках костяшках, на его жалкие попытки сохранить контроль, когда мир уходит из под ног. Это выглядит настолько знакомо, что Эндрю почти жаль его. Но только почти. — Судная ночь, — говорит Ваймак, — должна была быть праздником. Днём освобождения, понимаешь? Обычным, мать его, праздником. Днём, когда каждый человек, независимо от того, беден он или богат, чёрный или белый, больной или здоровый — каждый мог бы почувствовать себя по-настоящему свободным. Равным и полноценным членом общества. Кевин замирает и его глаза расширяются в неверии, он несколько раз открывает и закрывает рот, не находя слов. — Твоя мать, — продолжает Ваймак, — хотела не отмены всех законов. Она желала отмены формальностей. Чтобы хотя бы на один день все документы, статусы и медицинские статусы могли пойти нахрен, а все нуждающиеся могли получить любую помощь, которая им необходима. Всего один день, но и это стало бы началом большего. Он делает паузу и переводит дыхание. — А богатые? — тихо и бесцветно спрашивает Кевин без прежней уверенности. — Богатые, — Ваймак горько усмехается, — могли бы почувствовать себя обычными людьми, вспомнить, что счастье заключается не только в деньгах, но и в помощи другим. Они бы осознали, что страна, где каждый заботится о каждом, действительно станет процветающей. Кейли никогда не была заинтересована в политике, — в голос врывается ностальгия, пропитанная болезненной нежностью. — Она наивно, но искренне верила, что если дать людям повод сделать доброе дело, они поймут, как это прекрасно. А на следующий день захотят продолжить сами, без какого-либо особого дня. Даже Эндрю чувствует удивление после этих слов, внутри что-то сжимается от чего-то жалобного. Теперь, когда он знает, он понимает, что ничего из этого не должно было произойти, всё могло сложиться совсем по другому. Он смотрит на Аарона, к этому моменту едва успевшего восстановить дыхание, и его пронзает чувство несправедливости за всё, что его семье, самому Эндрю пришлось пережить. В носу свербит от подступающих эмоций. — День освобождения должен был сделать американцев счастливыми. Вдохновлять их, давать надежду на лучшее будущее. Кейли считала, что благодаря этому наша страна смогла бы процветать, полагаясь исключительно на единство и веру в лучшее. Речь никогда не шла о насилии. Кевин бледнеет и судорожно сглатывает, нервно потирая шрам, словно это последнее, за что он может зацепиться, чтобы не потеряться в истине, которую, Эндрю уверен, он не был готов узнать. — А Отцы-Основатели, — Ваймак ядовито выплёвывает это с отвращением, — украли её идею и переделали под себя. Они не нуждались в единстве, всё, чего они когда-либо хотели — очистить общество от людей третьего сорта, как они это называют. Они продолжают это отрицать, но факты говорят сами за себя. Меньше «мусора» — меньше обузы для экономики, никаких трат на гуманитарную помощь, пособия. — Но… — Твоя мать всегда хотела только мира. Она хотела, чтобы её сын рос в стране, где смог бы стать счастливым. Она никогда не желала тебе такой судьбы. Что за мать согласилась бы сделать своего ребёнка идолом для ночи, полной убийств? Ты Кевин, просто Кевин. Кевин смотрит на отца расширенными, полными ужаса глазами. — Это неправда. Ты врёшь, — как мантру, убеждая самого себя, повторяет он. Эндрю видит, что он себе не верит. — Зачем мне врать? — устало вздыхает его отец. — Посмотри на себя. Ты не должен был стать таким, Кейли не хотела бы этого. Кевин смотрит на свои руки так отчаянно, словно видя на них невидимые следы крови, которую он пролил за эти годы. Он растерянно оглядывается, смотря на беспорядок в ангаре, случившийся тоже только по его вине, и начинает дрожать. — Нет, — его голос ломается, становится тише, наполняясь виной. Эндрю наблюдает за тем, как Кевина выворачивает наизнанку и позволяет себе задуматься, нравится ли ему это зрелище. — Этого не может быть. Отец… Я… Кевин хватается за волосы, тянет их с такой силой, словно пытается вырвать их вместе с корнем, вместе с мыслями, засевшими глубоко внутри, теми, что взрастили в нём Отцы-Основатели, теми, что он подкармливал в себя сам. Его дыхание становится прерывистым, судорожным, Эндрю понимает, что того разрывает изнутри переполняющими эмоциями. — Я думал… я был уверен… — бормочет Кевин отрывисто и невнятно, не доводя до конца ни одну из фраз, взглядом мечась из стороны в сторону и не находя себе места нигде. — Рико говорил… Я думал… — Ты ничего не думал, — Эндрю вначале не узнаёт собственный голос, удивляясь тому, что он заговорил. Он звучит хрипло, безжалостно, обращаясь к Кевину, который теперь жадно внимает всему, что ему скажут. — Ты просто всегда делал то, что тебе говорили. Сначала Отцы-Основатели, затем Рико. А теперь ты пытаешься сам себя убедить в своей правоте. Губы Кевина дрожат, когда из его горла вырывается звук, похожий на всхлип и ничего в нём больше не напоминает Короля, которым он так отчаянно пытался казаться, нацепив на себя сегодня всю ту дребедень. — Что я наделал, — шепчет он. — Господи, что я наделал... — Кевин, остановись, — тихо просит его отец, почти упрашивая опомниться. — Пусть эта Судная ночь станет последней твоей ошибкой. Кевин хочет ответить что-то, но Жан срывается с места раньше, чем кто-то успевает среагировать. Он тёмной тенью проносится мимо Кевина и Эндрю видит, как стремительно тот направляется к Ваймаку. — Заткнись! — выкрикивает Жан, угрожая. — Кевин, прекрати его слушать. Кевин дёргается, словно от пощёчины, пока его взгляд, какие-то секунды назад, пустой и потерянный, вдруг фокусируется на Жане, расширяясь от ужаса и осознания того, что тот собирается навредить его отцу. — Жан, нет! Дальше всё происходит слишком быстро. Эндрю не успевает осознать краткие мгновения всеобщего замешательства, но его тело реагирует гораздо быстрее, чем мозг успевает обработать сигнал. — Давай! — кричит Нил и Эндрю чувствует, что Ворон над ним тоже отвлекся на происходящее. Он выкручивается резким рывком, всем телом подаваясь вперёд, прикладывая столько сил, сколько в нем вообще их осталось к этому часу. Руки высвобождаются, но правое плечо издаёт отвратительный хруст и боль вспыхивает в суставе, растекаясь в руке огнём, от которого темнеет в глазах. Эндрю глухо стонет сквозь зубы, но не позволяет себе погрузиться в эту темноту, таким же мощным рывком возвращаясь в реальность. Нил уже рядом — Эндрю видит, что тому тоже удалось вырваться, оглушив своего Ворона прикладом перехваченной наспех винтовки, а после успешно застрелив его. Он бросает что-то Эндрю, и он ловит предмет исключительно на рефлексах, секунду спустя понимая, что в его руках оказывается конфискованный у него ранее пистолет. Металл с готовностью ложится в ладонь и пальцы сами собой сжимаются вокруг рукояти. Эндрю стреляет, не прицеливаясь. Ворон, стоящий к нему вплотную, отшатывается, когда пуля прошивает его грудь, спустя пару мгновений он падает на бетон с глухим стуком. Отличное попадание. Эндрю не задерживается, разворачиваясь, игнорируя боль в плече, вспыхивающую после каждого движения. Нил тоже не стоит на месте и не теряет времени. Его винтовка уже смотрит в сторону Аарона, дуло направлено на ублюдка, попытавшегося над ним надругаться. Хватает короткой очереди прямиком в пах, и Ворон взвывает, сгибаясь пополам и валится, прикрывая руками то, что осталось от плоти. Эндрю чувствует лишь досаду, что Нил в очередной раз отобрал у него возможность вернуть убийственный должок, прежде чем запустить контрольную пулю ему прямо в лоб. Эндрю видит, как Нил бросается к Аарону, резко выдыхая, когда крепко стискивает его плечи и волочит в сторону, подальше от гущи событий. Сам он стреляет ещё раз — в последнего оставшегося Ворона, который, полностью растерянный, всё ещё пытается держать Ники, замерев, как олень в свете фар. Под ещё одним телом расплывается лужа крови, теряющаяся в объёмах остальной. Ники, до этого момента неподвижный, тоже приходит в движение и резко вскакивает на ноги. Ему даже не требуется указание Эндрю, чтобы направиться к Аарону и рухнуть рядом с ним на колени, принимая его из рук Нила и крепко прижимая к себе, словно тот может исчезнуть в любой момент. — Сейчас же уходите! — встряхивает его за плечи Нил. Ники ползёт с Аароном к выходу, истерично раскачиваясь на ходу, глухо всхлипывая, уткнувшись лицом в его перепачканные кровью и ещё чёрт знает чем волосы. Глаза самого Аарона широко раскрыты, в зрачках читается чистый шок и полное неверие, что его всё же вырвали из чужих рук. У Эндрю нет возможности его успокоить, успокоить им себя, самое главное, что тот жив — единственное, что сейчас имеет какое-либо значение. Эндрю выдыхает и наконец возвращает взгляд к основным действующим лицам. Жан стоит над телом Ваймака, всё ещё привязанного к стулу, поваленному на пол. Военный неподвижен, его глаза закрыты и Эндрю не знает, снова ли тот без сознания, или на этот раз попросту мёртв, но сейчас ему искренне плевать. Жан заносит ногу для удара, но застывает на месте, когда Кевин цепляется за его плечо, пытаясь оттащить. — Прекрати! — умоляет Кевин, уже далеко не такой величественный, как десятком минут ранее. — Хватит! Жан резво оборачивается и, кажется, пытается что-то ответить, но Эндрю не ждёт разрешения ещё одной ссоры, драматичность которых ему изрядно успела надоесть. Они, не сговариваясь с Нилом, налетают на парней одновременно: Нил на Жана, Эндрю — на Кевина, потому что после того, на что тот пошёл, после того, что чуть не произошло с Аароном, убить Кевина голыми руками стало его личной вендеттой и Нил прекрасно понимает это, не пытаясь вмешиваться. Кевин всё ещё частично в прострации, его движения заторможенные и неуклюжие, и Эндрю пользуется этим, резко толкая его плечом в попытке сбить с ног, но тот, к огромной его досаде, не падает, а лишь отступает на шаг, покачиваясь. Далее Эндрю бьёт, не задумываясь. Кулак с силой врезается в скулу, и голову Кевина мотает в сторону от этой резкости. От следующего удара он уворачивается, но Эндрю следует за каждым его движением, едва не наступая на ноги. Краем глаза он видит, как Жан пытается вскинуть пистолет, видит, как дуло смотрит в его сторону, а у него нет ни времени, ни шанса уклониться. Но вместо него успевает Нил, который вовремя хватает Жана за запястье и отводит его руку в сторону. Эндрю едва успевает следить и за Кевином, который, опомнившись, стремится ударить его в ответ, и за Жаном, чьё лицо искажено злобой, пока он сопротивляется в хватке Нила. Он нажимает на спуск несколько раз и пули уходят в стену, с готовностью поглощённые металлом. На третьем выстреле Нил вскрикивает. Эндрю не видит, куда попала пуля, но слышит боль в его голосе, от которого внутри всё сжимается, и в одно мгновение мечтает оказаться в двух местах одновременно. — Нил! — срывается его голос, но ответа он не слышит. В следующее мгновение мир переворачивается, когда Кевин, поскользнувшись на кровавой луже, теряет равновесие и падает, увлекая вцепившегося в него Эндрю за собой. Они приземляется с глухим стуком, Эндрю видит, как его противник морщится от удара по затылку. Сам он оказывается сверху и наваливается сильнее, не давая пошевелиться, после чего бьёт, не задумываясь. Он методично наносит удары один за другим, его кулаки тяжело врезаются в лицо Короля, рискующего повторить судьбу своего предшественника, когда в последующие, — секунды? минуты? — у него оказываются разбиты скулы и губы, а тёплая свежая кровь брызгает на пальцы и липкостью растекается по костяшкам, пропитывая бинты на ладони. Чистый адреналиновый кайф заглушает даже ноющую боль в плече, которая так и не прекратилась. Кевин не сдаётся, не прекращает попыток если не победить, то хотя бы вырваться живым из этой схватки. Он рвано перехватывает руки Эндрю, сжимая их так, что кости хрустят в его хватке, и пытается скинуть его с себя. Кевин намного сильнее, разница в комплекции даёт о себе знать, когда Эндрю чувствует этот перевес в каждом выматывающем его движении, вызывающем дрожь по телу, в горящих от напряжения мышц бицепсов и бёдер, которыми он рьяно сжимает чужие бока, не позволяя себя скинуть. Глаза Кевина перед ним покрасневшие, полные непролитых слёз после всего, что он узнал, но Эндрю так сильно плевать на его страдания. Эндрю покачивается при особо резвой попытке столкнуть его и инстинктивно упирается ладонью в пол в поисках опоры. Рука нашаривает что-то твёрдое, что на поверку оказывается той самой клюшкой, упавшей, когда началась эта каша из тел. Эндрю хватает клюшку Кевина за основание, перехватывая её в ладони и прижимает её к чужому горлу. Кевин цепляется руками за древко, пытаясь оттолкнуть и отодвинуть от себя, пока сам он хрипло дышит, сопротивляясь, а Эндрю пальцами ощущает жар его судорожного дыхания. — Пусти, — сипит Кевин. — Эндрю, блять, пусти… Эндрю не слушает, продолжая вдавливать клюшку в горло и почти физически осязая, как под ней бьётся взбухшая жилка, под которой панически пульсирует кровь. На звуки борьбы сбоку Кевин отвлекается первым. Он отворачивает голову в сторону, пока ошарашенный Эндрю наблюдает за этим, словно не он сейчас изо всех сил сопротивлялся его хватке. Эндрю, как ведомый, поворачивается тоже, одновременно прекрасно понимая, что сейчас не время отвлекаться, а затем его зрачки испуганно расширяются. Неподалёку, всего в нескольких метрах от них, он видит сцепившихся Нила с Жаном. Нил лежит на спине, пока Жан придавив его рёбра коленом и схватив за волосы, несколько раз с силой ударяет его затылком об пол. Нил слепо цепляется за чужое лицо, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли выдавить ему глаза, но но перевес очевиден, а ситуация, мягко говоря плачевная. Эндрю возвращает Кевину секундный взгляд и спешно размышляет, как ему поступить. Его разрывает напополам от необходимости помочь Нилу, пока не стало слишком поздно, но злость к Кевину не отступает. Эту сволочь нужно добить, пока ему выпал такой шанс и Эндрю теряется, выбирая между личным, и ещё более личным. Если он отпустит Кевина сейчас, тот может сбежать и он никогда больше не сможет заставить его ответить за то, как тот отплатил на его доброту. Мысли скачут в голове, Эндрю взвешивает все за и против, но неожиданно выбирать не приходится, ведь в следующий момент тело Кевина под ним расслабляется и перестаёт сопротивляться. — Ты действительно хочешь ему помочь? — сорванным голосом интересуется Кевин. Эндрю хмурится, не планируя ни отвечать, ни вести с ним каких-либо диалогов, если тот пытается отвлечь его подобным образом. Но Кевин, несмотря на его молчание, продолжает: — Твой Нил так и не рассказал тебе, кем он является на самом деле? — и не ожидая реакции, отвечает сам, перестав обращать какое-либо внимание на клюшку, по-прежнему давящую под подбородком. — Натаниэль Веснински, сын Натана Веснински, одного из отцов основателей. — Мне плевать, — перебивает его Эндрю, не показывая ни капли удивления. Он припоминает, что в прошлую ночь слышал это имя пару раз, но оно затерялось в суматохе и к этому Эндрю так больше не вернился. А сейчас он не испытывает каким-то особых эмоций по этому поводу. Что-то подобное он подозревал всегда, начиная с самого знакомства с Нилом, и с каждым днём, проведённым вместе, это ощущение только укреплялось. Нил никогда не казался ему простачком, сыном техника и офисной работницы, как он назвался в самом начале. Слишком много умений для обычного человека, научиться которым было бы не так просто. Чего только стоило сегодня, прямо посреди Судной ночи раскопать трансляцию с центра, когда связь по всему городу отрубили, видимо, ещё в самом начале. У Нила были свои секреты, и пока они не касались его семьи, Эндрю ничего не волновало. Он знал, кого принимает в свой дом. — Правда? — Кевин морщится, пытась вопросительно склонить голову к плечу и улыбается кровавой улыбкой. — Эндрю, ты такой лицемер, ты знаешь это? Куда подевалась твоя хвалёная мораль? Эндрю стискивает зубы и вдавливает древко клюшки, наваливаясь всем телом, заставляя Кевина закашляться. Он не знает, зачем продолжает его слушать, но что-то во многообещающем взгляде напротив заставляет его это делать. — Не понимаю, какое это имеет отношение к морали, — цедит он. — Натаниэль соврал тебе тогда, — Кевин пытается пожать плечами. — Он всегда был одним из нас. Почётный Ворон, приближённый Рико, его главная псина. Он убивал наравне с нами, выходил на улицы, участвовал в наших представлениях, занимая там далеко не последнюю роль. Позже, Натаниэль, конечно отошёл от дел, когда у него появилась работа поважнее, но он далеко не такой белый и пушистый, каким ты его считаешь. Всё, что ты о нём знаешь — сплошная ложь. Он без сожалений убивал тебе подобных, поддерживал идеи очищения. Пока не познакомился с тобой, — Кевин в презрении кривится. Из Эндрю со свистом вырывается смешок. Он никогда не считал Нила белым и пушистым. Он не был глупым или слепым, и всегда понимал, что человек, встречающий с ним рассветы в одной постели, человек, который пытается быть ласковым с Аароном, который нахуй ему не сдался, человек, который успокаивает Ники, когда у того случаются срывы от переутомления, имеет тёмную сторону, нередко выплывающую наружу. Эндрю уже не раз наблюдал то, насколько жестоким может быть Нил, причём, не только сегодня. В человеке, оставляющем на нём самые нежные поцелуи, всегда можно было разглядеть что-то, от чего кровь должна стынуть в жилах. Но не у Эндрю, который ему всецело доверился и почувствовал готовность смириться с этой странностью. Из слов Кевина, ему не нравится только услышанное о том, что Нил долгое время был одним из тех, кого он всегда ненавидел. Как только Эндрю убьёт Кевина, они с Нилом поговорят о его вранье. Но он уже чувствует, что эгоистично готов простить ему это, ведь жестокость Нила никогда не была направлена ни на него, ни на его близких. Значит, ко всему прочему, Эндрю всё-таки ещё и лицемер. — Всё ещё не тронут? Удивительно, за то же самое меня ты прогнал взашей. Двойные стандарты, Эндрю, — Кевин осуждающе щёлкает языком. — Ты прекрасно знаешь, что прогнал я тебя не за это, — рычит он в ответ, разозлённый пониманием где-то в глубине, что тот может быть прав. Кевин фыркает, кровь пузырится на его разбитых губах. — Знаешь, много лет назад, — вкрадчиво начинает он, спокойно раскинув руки над собой, — один мальчик очень захотел выслужиться перед папочкой, которому до него не было дела настолько, что он пришил его мать, когда та попыталась забрать сына и сбежать из Америки, как только дело запахло жареным. Но самому мальчику из-за его выдающихся способностей в технике даровали второй шанс и он попытался его отработать. Эндрю замирает с нехорошим предчувствием. — Когда стало ясно, что Судная ночь потерпит крах в первый же год, мальчик, как бы невзначай высказал предложение. Предложил показать людям пример, — Кевин с усилием сглатывает, делая паузу, позволяя обдумать свои слова. — Из колоний понабрали опасных социальных элементов, снабдили оружием и отправили в бедные районы поразвлечься, пообещав скостить им срок. Всего пары зачисток и массовых убийств хватило, чтобы народ воспринял команду «можно» и следующую Судную ночь ожидал с нетерпением. Первая Судная ночь, незнакомец в их доме, замерший Аарон и труп матери. Эндрю нетрудно догадаться, о каком конкретно районе говорит Кевин. Всё внутри падает в бездну, оставляя после себя пульсирующее ощущение нереальности происходящего. Он не может уложить в голове тот факт, что всё сложилось именно так, что его полоса невезения началась ещё тогда, и с тех пор и не думала заканчиваться. — А через год мальчику показалось, что интерес людей к насилию можно удержать, превратив его в шоу, и впервые предложил транслировать убийства в прямом эфире при помощи разработок своего отца. Так наши Отцы-Основатели убили двух зайцев одним махом: начали избавлять страну от социального неравенства и раскрутили Веснински Индастриз достаточно, чтобы переключиться исключительно с камер на производство ловушек и систем безопасности, превратив Судную ночь в выгодный бизнес, — Кевин серьёзнеет, скользя по лицу Эндрю изучающим взглядом, ожидая реакции. — Думаю, не стоит говорить, кем именно был тот мальчик? Эндрю шокировано выдыхает, отшатываясь назад в неверии. Кевин резко выдыхает, когда своим весом он вышибает воздух из его живота, но быстро приходит в себя и откидывает голову назад, начиная посмеиваться. Каждый мелкий смешок слышится издевательским, и, наверное, так оно и есть, ведь Кевин, который мог продолжать сопротивляться и защищаться, выбрал вывалить на него кучу информации, которую Эндрю не желал знать примерно никогда. Ему было замечательно без этого знания, но теперь… одна только мысль о Ниле причиняет ему невыносимые страдания. Словно решив, что ему мало досталось, Кевин вбивает последний гвоздь в крышку гроба эмоций Эндрю, добавляя: — Должно быть, неприятно узнать, что пригрел змею у себя на груди? Ты говорил, что Судная ночь разрушила ваши жизни, а теперь ты знаешь, кого нужно за это винить. Кстати, Рико в прошлом году на ваш дом навёл тоже он, надеюсь, хоть это он удосужился упомянуть, — ухмыляется он. — Из-за Натаниэля вам приходилось выживать все эти годы, из-за него у вас никогда не было ни единого шанса на нормальное будущее, по его вине твой брат… Кевин не успевает договорить, взревев от боли, когда Эндрю прерывает его самодовольную, пропитанную ядом речь одним движением ножа. Острие легко проходит в глазницу, впиваясь в мягкую плоть. Кевин тянется руками к лицу, но в Эндрю достаточно бешенства, которое ему необходимо выплеснуть, пока оно не уничтожила его изнутри окончательно. Он кровожадно вгрызается ножом сильнее, надавливая и прокручивая его до тех пор, пока рукоятка не упирается в кость. Крик затихает, а тело под ним перестаёт трепыхаться в предсмертных судорогах, когда Эндрю жалеет о том, что убил Кевина так быстро и так легко, не заставив движениями своего ножа страдать его так, как Кевин смог справиться одним словами, проникающими в кровь, в мозг, под кожу, невидимыми иглами впиваясь во всё, из чего состоит Эндрю. Он рывком поднимается на ноги и прихватывает с собой клюшку, не одаривая Кевина даже взглядом. Был скотом и умер так же. Любое его действие было бы для него вниманием, которого этот ублюдок, как оказалось, был недостоин даже при жизни. Так пусть же так продолжается и после его смерти. Эндрю движется, до конца не осознавая собственных движений, всё его тело, понимание происходящего остались в прошлом дне, когда он ничего не знал, пока очередная Судная ночь не пошла самым привычным образом, уже почти традиционно лишая его чего-то невероятно важного. На этот раз, видимо, это оказалось многострадальное сердце Эндрю, в биении которого он теперь чертовски сомневается, думая, что оно застыло, как и всё внутри. Он не может описать ни единой своей эмоции, когда каждая, что пытается вспыхнуть, мгновенно поглощается высасывающей всё живое вокруг себя пустотой. В несколько широких шагов Эндрю оказывается у Нила и Жана, где, как ни странно, ни один из них к этому моменту не смог одержать верх. Вокруг них следы крови от того, как они, борясь, катались по полу, сами они выглядят устало и помято, не замечая ничего, что происходит рядом. Должно быть, Жан даже не заметил того, как сдох его Король, и только поэтому до сих пор пытается нанести Нилу как можно больше поврежений. А Эндрю, должно быть, в другой жизни был бы отличным игроком в лакросс. Он замахивается. Прицельным одиночным ударом он впечатывает клюшку в висок Жана, чувствуя, как черепная коробка сминается под её тяжестью, сопротивляясь не сильнее картонной упаковки из-под молока. Эндрю отшвыривает его в сторону своим ударом и бросает только короткий взгляд, чтобы убедиться, что тот не двигается и точно не сможет вмешаться в то, что сейчас произойдёт. Нил тяжело приподнимается на локтях, покачиваясь. Он выглядит скверно — разбитый нос распух, на скуле разливается огромный фиолетовый синяк, а бровь рассечена, заливая лицо кровью. Нил, осознав, кто его спас, пытается неловко проморгаться, возвращая всё в голове на свои места, а самая тупая часть Эндрю сочувствует ему, хотя это последнее, что он должен испытывать в этой ситуации. Тело подсознательно тянется подать ему руку, помочь подняться, убедить, что теперь всё хорошо, а Вороны точно не представляют никакой угрозы. Эндрю хочет сказать, что они пережили ещё одну Судную ночь, на этот раз с минимальными потерями, но одновременно с этим в его голове всё это перемешивается с абсолютно чёткими мыслями: если бы не Нил, нет, если бы не Натаниэль, всего этого бы не случилось изначально. Почему-то Эндрю кажется, что если разделить человека надвое, ему станет проще, но проще не становится. Он остаётся непожвижным. Нил неуверенно встаёт сам, опасливо расставив руки для сохранения равновесия и пытается включиться в происходящее, только осознав, что, видимо, всё закончилось. На месте, где лежала его голова, остаётся кровавое пятно из разбитого затылка. Он озирается, видя тела вокруг, удовлетворённо хмыкает, заприметив труп Кевина и возвращает глаза к Эндрю. — Спасибо, — улыбается родное лицо, но Эндрю упорно видит в нём чужака. — С тобой всё в порядке? — он обеспокоенно оглядывает его на объект повреждений. — Аарон? Ники? Эндрю продолжает хранить молчание, не в силах подобрать слова, чтобы спросить у него хоть что-то. Но и Нил не глупый, он, наверное, читает что-то в его взгляде, по помрачневшему лицу растекается горькое понимание. — Он всё рассказал тебе, да? — обречённо спрашивает он. Вместо ответа Эндрю принимает стойку, выставляя перед собой руки и вырывая из себя всё положительное, что он чувствует к человеку напротив. — Дерись, — выплёвывает он. И они дерутся. Эндрю даёт ему шанс на честный бой, единственную честность между ними, раз всё, что было, оказалось ложью. Они в равных условиях: состояние Нила подкошено полученными от Жана ударами, Эндрю тоже мало чем похож на бойца с прошлым сотрясением и нынешним вывихнутым плечом, вспыхивающим болью каждый раз, когда он наносит удар, в который вкладывает ненависть. Это месть за своё испорченное прошлое, за уничтоженное будущее, за Аарона, жизнь которого закончилась год назад по его вине, за всю семью Эндрю, судьба которой оказалась предрешена ещё в момент, когда Нил появился на свет. Эндрю думал, что ненавидит Нила до этого, за слабость, которую он принёс вместе с собой, появившись в его мирн. Но оказывается, что до этого он не знал о ненависти абсолютно ничего. Эндрю никогда не подозревал, что она ощущается именно так: жгучая и всепоглощающая волна тьмы, сносящая на своём пути всё светлое, что когда-то существовало в нём. К какой-то момент плечо подводит, сдавая окончательно, и Эндрю инстинктивно хватается за него, жмурясь, его рука безвольно обвисает вдоль тела. А Нил, воспользовавшись ситуацией, валит его на землю, в нём горит знакомая агрессия, но никогда она ещё не была направлена на самого Эндрю. Он почти удивляется, когда Нил начинает его душить, потому что даже сейчас Эндрю не ожидает от него подобного. Горло обжигает сильной хваткой, а воздух в лёгких заканчивается почти мгновенно. Эндрю, словно всё ещё не веря, беспомощно скребёт ногтями по чужим запястьям, пытаясь оторвать их от себя и сделать вдох, который, как ему кажется, поможет одержать победу и, наконец, свернуть Нилу шею. — Я был всего лишь ребёнком! — умоляет Нил и его жалобные слова не сочетаются с его жестокими действиями. — Я боялся отца больше всего на свете и надеялся, что если стану полезным, он не сделает со мной того же, что и с мамой. — Я тоже был ребёнком, — хрипит Эндрю, чувствуя, как жар от шеи поднимается выше, окрашивая щеки румянцем, что в ближайшие секунды станет алым, а затем и фиолетовым. Он буквально чувствует, как на лбу взбухает вена от напряжения, а уши закладывает. Всю голову начинает заполнять белый шум. — Ты сука, Нил. Ты, блять, хуже, чем Кевин. Когда давление на шее становится слишком сильным и Эндрю чувствует, как жизнь медленно покидает его, закатывающимися глазами он смотрит на Нила и встречается с ним взглядом. Глаза с полопавшимися сосудами смотрят в глаза, залитые кровью — красный к красному. Нил обязан чувствовать, как под его пальцами пульсирует кровь в сонной артерии Эндрю. Эндрю и сам чувствует это. Хотя он не уверен, возможно, это кровь в руках Нила, стучащая с его пульсом в одном ритме. Все ощущения перемешивается, сплавливаясь в единое целое. Неожиданно Нил моргает и словно приходит в себя, лицо обеспокоенно и глупо хмурится. И Эндрю в очередной раз ненавидит всё, что с ним происходит, потому что одновременно с тем, как Нил разжимает ладони, по ангару разносится вой сирен. И никто в этом мире не смог бы определить, что случилось первее. Судная ночь лишает Эндрю даже такого жалкого права на то, чтобы понять это, разрешить соврать себе, решив, что Нил отпустил его только потому, что убивать больше нельзя, потому что законы вернулись, а не потому что между ними было что-то, что тот безжалостно разрушил своей ложью. — Прости меня, прости, Эндрю, прости за всё, пожалуйста… — бормочет Нил, пока Эндрю судорожно хватает воздух ртом и кашляет, не в силах насытиться первыми глотками кислорода. Он не знает, сколько проходит времени, наверное, слишком много, потому что сирены в конце-концов затихают, а Нил больше не делает не единой попытки напасть, бледный от шока и виноватый, шепчущий всякую чушь и продолжающий захлебываться в извинениях. Но попытку предпринимает Эндрю, бросаясь вперёд и прижимая Нила к полу. Порция желчи с готовностью подкатывает к глотке, когда тот не делает ничего, чтобы защититься от него, лёжа беспомощно и не сопротивляясь. Эндрю хочет прорычать ему «борись», и он с трудом заставляет себя это не делать, потому что это будет до невозможности бессмысленно, сказать так, когда ему выпала идеальная возможность отомстить и избавиться от человека, который, как оказалось, больше забрал, чем дал. — Я тебя ненавижу, — злым шёпотом признаётся Эндрю, потому что это кажется ему справедливым признанием. — Делай то, что считаешь нужным, — и этот человек делает невозможное — пытается улыбнуться, прекрасно зная, что Эндрю собирается его убить. Эндрю задыхается, на этот раз, без чужих усилий. Чтобы забыть, как дышать, ему хватает лишь раз взглянуть в когда-то любимые глаза цвета ебаных голубых баптизий. В ответ на ненависть в его взгляде, они взирают на него с предсмертной нежностью, возможно, впервые за всё их знакомство не врущие ни в чём. Они осторожно говорят о том, что Нил готов принять от него любую кару в ответ на всё, в чём он виноват. Даже если это будет смерть. Он протягивает руку в сторону, хватая с пола пистолет, выбитый из руки Жана ранее. Пистолет, который Нил с лёгкостью мог схватить сам, но не стал, потому что захотел напоследок подарить Эндрю ещё один повод для ненависти. Рука дрожит, палец неохотно ложится на курок, сопротивляясь, желая соскользнуть, как только подобная возможность представится. Эндрю не собирается давать себе такой возможности. Судная ночь закончилась, законы снова действуют, и прямо сейчас Эндрю собирается нарушить один из них. Его должно это пугать, но страха он точно не ощущает. В такой момент глупо вспоминать обо всей чуши о внутренних зверях, выпущенных наружу, но у Эндрю больше нечего думать, когда он поглощен состоянием, близким к безумию. Ему почти смешно от того, что даже сейчас он идёт против правил, даже теперь у него не пробуждается никакого внутреннего зверя, которому нужна команда, особая ночь, чтобы сорваться с поводка. У Эндрю внутри кое-что похуже — целый монстр, который собирается убить единственное, что приносило в его жизнь свет, уничтожая Нила вместе с частью самого Эндрю. Это монстр будет таким же, как люди, которых Эндрю ненавидит, он получит удовольствие от убийства беззащитного человека, удовольствие от выбора, который он может не делать, но сделает, ведь не осталось ничего кроме голодного желания лишить человека напротив жизни, пока он смотрит так открыто, обнажая своё доверие к любому его решению. Монстр насытится жестокостью, а настоящему Эндрю останется только страдать, пожирая самого себя, ведь ни один из вариантов никогда не будет казаться ему правильным, сколько бы он потом ни размышлял об этом. — Возможно, в этом мире реально существует мусор, который достоин только того, чтобы быть убитым, — в холод в своём голосе Эндрю не верит сам. Нил тоже не верит, но специально для него делает вид, что да, прикрывая глаза, чтобы не мучать его ими. Эндрю решительно спускает курок. Выстрела не следует. Патроны кончились, магазин пуст — по другому быть и не могло. Эндрю никогда не могло бы повезти даже в этом, настолько его самого ненавидит эта жизнь. Он отшвыривает бесполезный пистолет куда-то в сторону, не глядя, и мышцы во всём его теле на мгновение забывают, как сокращаться. Эндрю бессильно роняет голову на плечо Нила, которого он ненавидит так сильно, что не может ненавидеть вообще, и воет раненым зверем, пряча сухие глаза во влажной от крови ткани его одежды. И даже если бы Нил совершил что-то хуже, чем то, что он уже сделал, Эндрю никогда смог бы отстраниться от его ладони, что до невозможности ласково зарывается в его волосы и поглаживает, успокаивая, понимая слишком много и слишком хорошо. У Эндрю есть ещё миллионы способов убить Нила, раз тот и не думает сопротивляться, но на единственную попытку он потратил всего себя и остался полностью опустошён. Пытаться снова в нём больше нет ни смелости, ни желания. Больше в нём нет абсолютно ничего и он не знает, будет ли что-то дальше. Эндрю, которого за пределами этого ангара не ждёт ничего хорошего, Эндрю, которому в новом дне придётся проживать свой личный Ад, нескончаемую Судную ночь, хочет встретить на этом бетонном полу конец мира и времени, в предательских объятиях Нила, с его лживой рукой в своих волосах. К чёрту Отцов-Основателей, к чёрту семью и к чёрту самого Эндрю. Да благословенно будет Небытие.