Repeat what you said

– Почему ты так категоричен? – А на кой чёрт тебе сдалась моя задница?! Стив лежит меж раскинутых в стороны ног Мансона и никак не может донести до него, что не в заднице дело. Вернее, не совсем. – Ну… – Без “ну”, Стиви, – Эдди не даёт и слова вставить. – Это негласный закон – я сверху. Вопросы? Вообще-то вопросов у Стива море. Например, кто принял этот закон? Кто за него голосовал? Почему его нельзя отменить? Но Стив только упирается подбородком в мягкий живот Мансона, мнёт его футболку пальцами и смотрит своими глазками, мол, сжалься надо мной, прошу. – Повинуйся своему хозяину, детка. Эдди непреклонен. Он сидит, вдавливая лопатки в изголовье кровати, как в точку опоры. Плечи расслаблены, грудь медленно поднимается и опускается. Пальцами он расчёсывает Стиву волосы, пока тот закатывает глаза от этих пафосных фразочек, чтобы потом прикрыть их от удовольствия. Но Харрингтон так просто не отстанет. Он не какая-то там безвольная марионетка, им не так-то просто управлять. Наверное. Но чтобы доказать это Мансону, он вжимается грудью в его бёдра, перехватывает одну его руку с волос, другую со своего плеча. Сжимает мягкие и тёплые ладошки в своих, переплетая пальцы. Сверху слышится смешок. Стив поднимает глаза и видит этот насмехающийся над ним взгляд. Эдди смотрит на его жалкие попытки взять контроль, как хищник, который дарит своей жертве надежду на побег, хотя ясно же, что вот-вот загрызёт. Но Стив знает, что это просто игра, потому что улыбка у Эдди добрая. Ласковая. И пальцы сжимают его в ответ не в борьбе, а мягко и любяще. Потому что Эдди вообще не злой и не страшный, ну просто нравятся ему все эти игры, нравится быть главным. И пока он ждёт от Стива дальнейших действий, тот поддевает носом край его футболки, чтобы заполучить себе кусочек нежной кожи. Радуется ей, как ребёнок, прижимается всем лицом, вдыхает запах, впитывает тепло. И в следующую секунду отстраняется и легонько кусает, глядя на Эдди. Взглядом пытается передать, что хватит уже выпендриваться, разреши, уступи. – О, да ты нарываешься, Стив, – Мансон хмурит брови и резко, насколько возможно, наклоняется вперёд, чтобы спугнуть. Но через секунду всё равно улыбается, когда Стив мягко, в извинении, касается губами места укуса. Ему ничего не остаётся, кроме как откинуться обратно на спинку кровати и наблюдать за Харрингтоном. А тот и не думал пугаться. Он как под кайфом жмётся вслепую губами к коже, чувствует, как по ней бегут мурашки. Трётся щекой в районе тазовой косточки, царапает лёгкой щетиной. Носом ныряет в пупок, чтобы услышать смех и почувствовать, как от него у Эдди дрожит живот. – Щекотно, придурок, – Мансон расцепляет их руки, чтобы взять Стива за щёки, заставляя смотреть на себя. А Стив не может. Он не может даже на секунду открыть глаза, только тянется лицом к этим рукам, которые так сильно любит. Они такие, такие… Ох, и слов не подобрать. Хочется, чтобы они всегда держали его. Слегка шершавые кончики пальцев гладят его по щекам, касаются то губ, то бровей, и он тает от этих касаний. Тянет свою ладонь, чтобы перехватить чужую, прижать посильнее к себе. И наконец открывает глаза, чтобы увидеть, сколько нежности во взгляде напротив. – Ты же не отстанешь, да? – Угу, – Стив ликует. Не стесняясь, улыбается. Вот оно. Есть сдвиг. Можно всё-таки проломить эту не такую уж и крепкую стену, за которой забаррикадировался Эдди, чтобы никому не позволить увидеть его слабость. А слабость его в том, что он падок на ласки, на нежность. Он упал в Стива, провалился с головой, и хоть моментами ёрничает, хорохорится, сам знает, насколько ему хочется в этом тонуть. Быть любимым. И Стив головой будет долбиться в эту его стену, чтобы показать, как он может и хочет его любить. – Ладно, – шепчет Эдди, пальцами сжимая Стива за щёки. – Серьёзно? – Ещё вопрос – и я передумаю. Он быстро чмокает Харрингтона в нос, скидывает с себя и спрыгивает с кровати. И пока Стив что-то ворчит про неподобающее отношение к себе – в шутку, конечно, – и что Эдди мог бы быть и понежнее с ним, тот кидает ему краткое: – Я в душ. – Помощь нужна? – Завались уже, – и уходит. А Стив раскидывается на кровати в позе звезды и смотрит в потолок. Конечно, ему не нужна помощь. Эдди сам его учил всем тонкостям интимной жизни между двумя мужчинами. Рассказывал и про гигиену, и про подготовку. И как сделать так, чтоб приятнее было, в какую позу стать, как ногу согнуть и так далее. И Стив понимает, что всё это было для того, чтобы нравилось именно ему. Чтобы именно он кайфовал от секса с Мансоном и чувствовал себя любимым. И боже, Стив кайфовал как никогда раньше. Каждый ёбанный раз он впадал в какой-то транс, забывался в своих ощущениях, не слышал ничего, что происходит вокруг. Только чувствовал. Чувствовал горячие руки, скользящие по влажной от пота коже, давящие в поясницу. Кончики кудрявых волос, щекочущие лопатки. Губы, бережно целующие везде, где могут дотянуться. И резкие толчки чужих бёдер, которые выбивали из головы Стива вообще все мысли, оставляя только одну. Ещё-ещё-ещё. А после, когда те же руки нежно его обнимали, убирали волосы со лба, а следом за ними прижимались мягкие губы, Стив больше всего хотел окунуть Эдди в эти ощущения. Позволить ему прожить всё то, что проживает он сам. К чёрту это дурацкое распределение ролей. К чёрту конченые законы Мансона. Стив хотел, чтобы этот доминант недоделанный в лужу под ним растёкся. Чтобы дрожал всем телом. Чтобы из его рта не подколы вечные вылетали и не грязные словечки, а стоны, всхлипы, молитвы. Чтобы глаза его бесовские закатывались как от прихода. Но всё это, конечно, не от желания захватить власть, нет. Стив и не против подчиняться, быть снизу. Просто хочется дать взамен то же, что даёт ему Эдди. Харрингтон резко вспоминает, что надо бы одежду с себя снять, и уже скачет на одной ноге, стягивая штаны, когда в проходе появляется Эдди. Полностью голый Эдди. О боже… Будь Стив писателем, его книги складывались бы в тяжёлые тома, пропитанные восхищением. Он бы снова и снова возвращался к одному и тому же имени, как к единственному сюжету, который имеет смысл. И даже десятки книг не смогли бы вместить того, что он видит в нём. Но Стив не писатель. Он просто Стив Харрингтон, и у него сейчас, кажется, челюсть отвисла. Ещё чуть-чуть и слюни будут капать на пол. Он скользит взглядом по телу Мансона, будто видит его впервые. Но на самом деле просто каждый раз сходит с ума от этой картинки. Как вальяжно он прислоняется к косяку, скрестив руки на груди. Как по этой самой груди стекает с волос вода. Эдди нежно улыбается ему, подмигивает. – Что такое, Стиви? Стив закрывает рот, вытирает подбородок – так, на всякий случай, – и подходит ближе. Почти касается грудью чужих рук, берёт их в свои и ведёт к своей талии. Эдди мягко, почти щекотно обнимает его, прижимается ближе. Стив чувствует его полностью, но окончательно выбивает у него землю из-под ног касание чужого, пока ещё мягкого члена, который постепенно от такой близости наливается кровью. И Стив резко припадает к его губам, лезет сразу языком, трётся им об язык Эдди, ощущая на кончике маленькие электрические разряды от таких чувственных ласк. Обнимает его в ответ одной рукой, другую запускает во влажную чёлку, прочёсывает почти до самого затылка и где-то там и остаётся. Вжимает тёплого и обмякшего Мансона в себя, цепляется зубами за его нижнюю губу, легонько тянет, а потом снова целует, так глубоко, насколько может. И снова в голове по кругу та самая мысль. Ещё-ещё-ещё. Нет, нельзя. Остановись. Чтобы снова не упасть в подпространство, Стив резко отрывается от этих сладких губ. – Ты чего? – Мансон смотрит на него таким поплывшим взглядом, что хочется опуститься на колени. Ведёт пальцами по позвоночнику вверх, касается так, что становится причиной каждого ответного движения Стива. – Ничего, – выдыхает Харрингтон. – Пойдём на кровать? И они, не расцепляясь, падают в холодные простыни, и Стив снова целует Эдди. А тот обвивается вокруг него руками и ногами, толкается бёдрами. Проходится уже полностью вставшим членом по члену Стива, всё ещё спрятанным под нижним бельём. Харрингтон мычит ему в губы что-то, но между вздохами и всхлипами не разобрать. А телом жмётся ближе к Эдди, вдавливает в кровать, хочет слиться в симбиозе. Его руки везде. В мокрых и мягких волосах, на шее, на животе, на запястьях. Он всем собой цепляется за Мансона, будто они действительно одно целое. – Боже, сними уже с себя эту тряпку и трахни меня наконец, – на одном дыхании произносит Эдди прямо ему в губы. А Стив подвисает от такой прямоты, блуждая взглядом по его лицу. Губы у Мансона покраснели и распухли, блестят от слюны. Глаза пьяные, а под мелкой, едва заметной россыпью веснушек пробивается румянец. Божественно красиво. Он повинуется. Как всегда. Отлипает от Эдди, буквально срывает с себя бельё и снова нависает над ним на вытянутых руках. Наслаждается видом перед собой. Глазами будто пытается сфотографировать каждый сантиметр горячо любимого им тела. А Эдди, заметив, что Стив опять где-то в космосе, тянет руку к его лицу, гладит по щеке и улыбается. – Мы продолжим или как? – Ох, да, да… - Стив в ответ касается его щеки. – Перевернись на живот, пожалуйста. Эдди в тот же миг меняет позу, переворачивается на живот, а Харрингтон со знанием дела подтыкает под него подушку. И оказавшись между ног Эдди, но в совершенно новой для него позиции, Стив снова куда-то улетает. Он как одержимый хватает руками его задницу, мнёт её в своих пальцах и не может удержаться от того, чтобы не прижаться к ней губами. – А мне говорили, что никто меня в жопу целовать не будет, – хмыкает Эдди. Но несмотря на эти его похабные комментарии, Стив готов поклясться, что слышал, как с его губ слетел томный вздох. Он отрывается от мягких ягодиц Эдди, ползёт выше, утыкается носом куда-то в его плечо. Ложится на него всем телом и буквально плавится от его тепла. Руки блуждают по бархатной коже, губы шепчут какие-то признания, пока Мансон всё тяжелее дышит под ним, едва слышно постанывая. Он мурчит, цепляясь пальцами за простыни, и Стив счастлив видеть такого Эдди. Харрингтон приподнимается на локтях и ведёт губами по плечам с той же бледной россыпью веснушек. Не целует – печати ставит. Моё-моё-моё. Слегка прикусывает острые лопатки, пока его член трётся головкой о кожу где-то под складочкой ягодиц Эдди. Зализывает укусы, оставляет засосы. Спускается ниже, пальцами надавливая на ямочки на пояснице, а затем целует каждую по очереди. Эдди уже тает под ним. Оттопыривает задницу, прогибается в пояснице. Лопатками режет пространство и откидывает голову назад. И кто бы мог подумать, что Эдвард Мансон будет так хорош в этой роли. Видеть, как он облизывает губы в предвкушении, как ногтями впивается в ткань под собой, что та аж скрипит. Как всем телом просит поскорее взять его. Нет, это выше всех сил. Влажные завитки волос так и манят скрутить их в тугой узел. Стив обожает эти волосы. Он ползёт обратно к ним, ведомый желанием, зарывается носом, делает глубокий вдох. Они пахнут, как лес после дождя. Как последний день лета. Как место, где ты нужен. Это его островок безопасности. Его рука плавно скользит ближе к самой уязвимой части тела Эдди. Подушечки пальцев нежно касаются там, где его ещё никто не трогал – Стив знает это. И боже, как же это офигенно – чувствовать вязкую смазку, размазывать её по напряжённому колечку мышц и понимать, что Эдди буквально только что растягивал себя для него. И этот же Эдди, такой самоуверенный и похотливый, сейчас стонет только от того, что Стив ласкает его задницу пальцами и дышит ему в затылок. Не в силах больше сдерживаться, он вводит в него сразу два пальца, с лёгкостью проваливаясь в горячее и пульсирующее нутро. Мансон выгибается ещё сильнее, дрожит, губами хватает воздух. Он так красив, что невозможно насмотреться. Вот, что Стив хотел видеть – Эдди, у которого крыша едет от любого взаимодействия с его телом. Эдди, который шепчет ему “да-да-да-боже-да”. Эдди, который тонет в его любви и при этом отдаёт всего себя. Этот Эдди – поистине открытие. Неизведанный вид, побуждающий узнать как можно больше о нём. Стив отрывается от его волос, в миг оказывается там, где пальцы уже уверенно проваливаются внутрь, и не задумываясь, проходится вокруг них языком. Осторожно, будто может ранить. Он не совсем осознаёт, что делает, но наслаждается этим сполна. На вкус Эдди как гель для душа с гранатовыми нотками, как дешёвый лубрикант из аптеки. Но как самое дорогое и изысканное лакомство, которое Стиву когда-либо приходилось пробовать. Он хочет съесть его целиком. Спросите у Стива, что он желает на завтрак, он ответит: Эдди Мансон. На обед и на ужин тоже. И Харрингтон не знал, что любить и желать кого-то может быть настолько приятно. Так приятно, что его язык уже буквально немеет от столь интенсивных движений, но насытиться этим просто невозможно. А Эдди… чёрт, Эдди прямо сейчас рассыпается на миллионы частиц. Каждое движение языка, касание пальцев уносит его куда-то в другие галактики. Он не помнит, кто он, что он. Он только сильнее закрывает глаза, раздирает ногтями простыни и, кажется, молится. Богу ли, дьяволу – чёрт его знает. Он теряет контроль, пытается сфокусироваться, но всё расплывается. Ощущения сильнее, чем картинка. – Стив… – шепчет сбивчиво. – Стив-Стив-Стив… Стив. Вот его молитва. Вот то имя, к которому он возвращается. Стив тот, кто ломает все преграды, кто обезоруживает его полностью. А сам Стив сейчас в экстазе наблюдает, как Эдди извивается от ласк, трётся членом об подушку под собой. Он добавляет ещё один палец, медленно двигает уже тремя, и когда понимает, что не может больше себя сдерживать, вынимает их, напоследок влажно и размашисто проходясь языком от самых яиц до копчика. Его пальцы, липкие и тёплые, слегка дрожат, когда он обхватывает сам себя у основания члена. Картинка перед глазами прелестная: изящно выгнутая спина, мокрая от пота, острые локти с парой царапинок – чёрт знает откуда, это же Мансон, – руки с длинными пальцами, загребающие под себя ещё одну подушку. На заднице несколько розовых пятнышек – от рук Стива. На периферии сознания Харрингтон слышит шёпот. Он отбивается от барабанных перепонок эхом, звенит в ушах. – Давай, Стиви, детка, я не могу уже. Мансон в призыве дёргает бёдрами вверх, шире разводит ноги. Стива дважды просить не надо, он точно запрограммированный робот выполняет команду, прижимаясь влажной головкой ко входу. Медленно проваливается внутрь, а дальше… А дальше это ощущается как падение в бездну. Как если бы он шагнул в пустоту, и его вдруг подхватило невидимое течение, понесло куда-то, туда, где не существует ни времени, ни мыслей, ни слов. Только Эдди. Его дыхание, его голос, его тепло вокруг — как единственная точка притяжения во всей этой бесконечной, ослепительной темноте. Или как если бы он проваливался в зыбучие пески, нагретые палящим солнцем градусов эдак до шестидесяти по Цельсию. Вот как это ощущается. Вот как ощущается Эдди. Стив не знает, были ли это два надрывных стона или небеса разразились громом, но комната, в которой они находились, ещё ни разу не наполнялась такими звуками. Отчаянными, жаждущими, обжигающими горло. Эдди под ним замирает, будто в страхе – глаза зажмурены, рот открыт в немом крике. По виску стекает капелька пота, скатываясь в первую попавшуюся морщинку. Словно вспомнив, как дышать, он со всхлипом глотает воздух и заметно расслабляется. Стив видит, как разглаживается каждая складочка на его лице, как опускаются плечи. Каждая мышца его тела отходит от напряжения и будто тает. – Ну, как тебе? – шепчет Эдди. Подходящие слова подобрать, если честно, сложно, – Стив ведь всё ещё не писатель – особенно, когда в голове какой-то желатин вместо мозгов. Или огромная зияющая дыра. Но он отвечает: – Как под кайфом. Крышу сносит. Эдди дёргает уголком губ, фырчит, как котёнок, и задницей сильнее жмётся к бёдрам Стива. – Давай. С трясущимися руками и дрожью в ногах Стив даёт так, как, наверное, не давал никогда раньше. Он раскачивается, как маятник, и каждый толчок становится всё быстрее и жёстче. Пальцы сильнее впиваются в кожу Эдди, и непонятно, хочет ли он разорвать или проникнуть под неё. Безумно хочется закрыть глаза и провалиться в ощущения, но он не может. Что-то внутри него требует фиксировать в памяти каждую деталь перед собой – то ли это сердце, то ли остатки серого вещества в голове. А может какой-нибудь демон-искуситель, но скорее просто похотливое животное. И что ж поделать, Стив фиксирует. В памяти навечно выжигаются и щека с веснушками, прижатая к подушке, и длинные, чуть закрученные ресницы с едва заметным влажным следом. И каждая полосочка на вишнёвых распухших губах. Каждый волосок, родинка, шрам. И конечно, – честно говоря, сильнее всего, – в память врезаются такие сладкие и трепетные стоны, что Стив бы записал их на плёнку и слушал-слушал-слушал, пока барабанные перепонки не лопнут. Но это всё же больше похоже на проделки Эдди. Но Эдди тоже не до этого. Он мысленно гладит себя по голове за то, что сыграл в поддавки, потому что чувствовать член Стива – Стива! – внутри себя – это действительно кайф и крышу сносит не хило так. Он подаётся навстречу каждому толчку, сжимается вокруг члена как может, только бы быть ближе. Волосы падают на лицо, мешаются, лезут в глаза и рот, и Эдди пытается их сдуть, но воздуха не хватает. Стив видит его попытки и, не прекращая втрахивать его в кровать, отрывает руку от влажной и уже багровой кожи. Пальцами ползёт по сгибу руки до плеча, обводит линию челюсти и, специально коснувшись губ, убирает непослушные прядки. И пока Мансон благодарственно прикрывает глаза, рука Стива сама в помешательстве собирает копну кудрей в кучу, сгребает в кулак, сжимает крепко и тянет на себя. И следствие этого – животный рык, вырвавшийся из уст Эдди, очередной глубокий толчок бёдрами и влажная спина, прижатая к горячей груди Стива. – Можно так? Эдди в ответ только зажмуривается, глотает воздух, но твёрдо кивает. Рука, сжимающая волосы, мягко тянет за них, заставляя наклонить голову. К открытой и беззащитной шее тут же прижимаются губы – нежно и любяще. Другая рука осторожно обвивается вокруг живота, прижимает ближе. В такой позе тяжелее набрать скорость, но это даже к лучшему – член входит так глубоко и так охренительно давит, где нужно, что Эдди только и может, что вцепиться пальцами в руку Стива, пока его губы замирают в глухом стоне в форме идеальной буквы “о”. Харрингтон мокрым лбом жмётся к плечу Эдди, языком собирает солёные капельки пота, целует, кусает, глядя, как сильно его член растягивает покрасневшее колечко мышц, пропадая в нём. И это момент забвения. Он начинается с покалывания пальцев ног, а дальше ползёт под кожей вверх, щекочет каждый нерв, током отдаёт в колени, чтобы затем парализовать все мышцы и взорваться фейерверком в той самой точке. Стив даже не успевает понять, что кончает. Он так сильно сжимает Эдди в своих руках и так резко дёргает бёдрами, что перед глазами всё плывёт. Он задыхается и не может издать ни звука, только хватает губами воздух и жмурит глаза. Ещё пара глубоких толчков – и вокруг члена всё начинает пульсировать. Это достаточно сильное ощущение, чтобы заставить Стива вернуться с небес на землю. Потому что это снова момент открытия. Эдди кончает вместе с ним без помощи рук. И это ощущается так горячо и так сладко. И нет ничего лучше, чем чувствовать чужую дрожь в теле, чужое сердцебиение своей грудью и слышать своими ушами такое нежно-трепетное: – Люблю тебя, Стив. Люблю-люблю-люблю. Это так сносит крышу им обоим, что остаётся только без сил рухнуть на кровать и наконец глотнуть недостающего воздуха. Стив нехотя отлипает от Эдди, перекатывается набок, а тот так и лежит на животе лицом в подушку. После всего уже и лезущие в рот волосы не мешают. Но Стив всё же мягким касанием убирает их с его лица, и – о боже, он не верит своим глазам – капелька слезы собирается в уголке глаза и стекает на кончик носа. Видеть такое – одновременно мило и страшно. У Стива внутри сердце сжимается от нежности, такой огромной, что не помещается в груди. Он осторожно стирает слезу большим пальцем, проводит ладонью по тёплой щеке и смотрит так влюблённо, как… Ну как последний дурак в общем-то. Эдди лениво приоткрывает глаза. Стив улыбается, и не в силах остановить себя, шепчет: – Повтори, что ты сказал. Эдди щурится, явно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из того бессвязного потока звуков, который из него лился, а потом вдруг понимает, и уши у него начинают розоветь. – О, заткнись. Стив тихо смеётся, поглаживая его по щеке большим пальцем. – Повтори. Эдди смотрит куда-то перед собой и выглядит до невероятного смущённым. Но он сдаётся, тихо выдыхает, и взгляд его карих глаз теперь направлен прямо на Стива. Ещё секунда тишины и внутренних споров с самим собой, а затем: – Я люблю тебя, придурок. И у Стива в груди всё рушится к чёртовой матери.