Soukoku Alphabet

— Да вы шутите что ли? — это первое, что говорит Чуя, когда ему сообщают детали новой миссии, для обсуждения которой они собрались в кабинете Мори. Но никто, конечно, не шутит, потому что это мафия, а не балаган, где стали бы размениваться на дурацкие розыгрыши под видом серьезных поручений. — Никаких шуток, Чуя-кун, — голос босса звучит как всегда спокойно и размеренно, несмотря на очевидное недовольство, граничащее с грубостью, в тоне Чуи. — Мы уже давно думали, как заполучить нужные данные, и нам предоставился идеальный вариант. Чуя ничего не отвечает, только сжимает зубы в раздражении и буравит пристальным взглядом ковер на полу. Он знает, что появление нового игрока на поле преступного мира Йокогамы доставит мафии проблемы, но не предполагает, что больше всех — именно ему. Этот иностранец, Виктор Лански, возникший буквально из ниоткуда, быстро завоевывает популярность в криминальных кругах и, как известно из смеси слухов и разведданных, поставляет оружие такого качества, какого в Японии не видели давно — новейшие европейские образцы, кое-что даже американское, с армейских складов. Он предпочитает действовать не силой, а влиянием: устраивает закрытые приемы, на которых собирает потенциальных клиентов и партнеров, очаровывает их, поит дорогим алкоголем и показывает товар лицом. Но за всем этим кроется холодный и расчетливый делец, который не боится никого и планирует в ближайшее время громко заявить о себе, а значит, медлить нельзя. Именно поэтому Чуя сейчас сидит здесь и пытается переварить детали миссии, которая ставит его в весьма странное положение. — Но почему я? — не сдается он, потому что то, что предлагает ему босс, кажется практически абсурдным. — Неужели во всей мафии нет кого-то, кроме меня, кто подошел бы для этой миссии? Как минимум, по половой принадлежности. Чуя переводит взгляд на Коё, которая сидит в кресле у окна и с невозмутимым видом помешивает чай, и этого красноречивого взгляда достаточно, чтобы Мори понял его без слов. — Коё-кун не подходит, — отвечает босс ровно, и Чуе кажется, что в его голосе проскальзывает тень усмешки, хотя лицо остается совершенно серьезным. — Легенда госпожи Лин описывает ее как невысокую, худощавую женщину с практически мальчишеской фигурой и резкими чертами лица. Коё-кун, при всем уважении, совершенно не соответствует этим параметрам. Коё отрывается от чашки и поднимает взгляд на Чую. В ее глазах — ни капли сочувствия, только легкий, едва уловимый интерес. — Не волнуйся, Чуя, — произносит она, и уголки ее губ чуть приподнимаются в намеке на улыбку, — просто делай то, что я скажу, и постарайся не смотреть на всех так, будто хочешь убить. Чуе безумно хочется ответить что-то резкое, но он сдерживается и снова переводит взгляд на ковер. Он предпочитает другие методы добычи информации — ворваться к врагу, вырубить всех несогласных, вытрясти нужные данные силой, — но приказ есть приказ, а дело и правда слишком важное, чтобы спорить. К тому же, если быть до конца честным с собой, он понимает, что лучшего кандидата у них действительно нет. Госпожа Лин, эта в прямом смысле слова легендарная женщина, никогда не существовала в реальности — она всего лишь выдумка мафии, фальшивая личность, созданная как раз для таких случаев. Аналитики постарались на славу: размытые описания, никаких фотографий, только слухи и репутация, которые кочуют по криминальному миру уже пару лет. Невысокая, крепкого телосложения, с практически мальчишеской фигурой и низким голосом, мол, много курит. Чуя подходит под это описание настолько хорошо, что ему самому становится не по себе, будто легенду писали специально под него, хотя он знает, что это не так — просто совпадение, удачное до абсурда. Слушая размеренные объяснения босса, Чуя думает о том, сколько усилий требуется, чтобы выглядеть убедительно в платье, и невольно прокручивает в голове все, что знает о женщинах из своего окружения, а это, честно говоря, удручающе мало. Коё, например, двигается так, будто плывет по воздуху, и он понятия не имеет, как она это делает, но сразу видно, что это получается у нее абсолютно естественно. Ему же придется следить за каждым шагом, чтобы не выдать себя походкой — слишком размашистой и мужской. А туфли? Чуя вообще не представляет, как женщины ходят на каблуках весь вечер, не ломая при этом ноги и не срываясь в отборных ругательствах каждые пять минут. Макияж тоже вызывает у него глухое раздражение: он никогда не красился, если не считать той пары раз, когда Коё зачем-то потребовалось нанести ему тональный крем перед внедрением, и ощущение чужеродного слоя на лице бесило его весь вечер. Теперь же, видимо, придется терпеть все сразу — и тональный, и помаду, и что-то с глазами, — и еще улыбаться при этом так, будто он получает удовольствие. Но хуже всего то, что ему придется говорить. Не просто бросать короткие фразы, а вести беседы — светские, обходительные, с этой дурацкой женственной интонацией, которую он не умеет изображать. Его собственный голос, низкий и грубоватый, наверняка не будет вязаться с образом и звучать странно, и Чуя понятия не имеет, как объяснить это гостям, если кто-то удивится. Можно, конечно, сослаться на многолетнее курение — легенда госпожи Лин это позволяет, — но все равно каждый раз, открывая рот, он будет рисковать. Весь этот вечер — сплошной риск, и Чуя ненавидит такие миссии, где от него требуется не сила, а притворство. Он чувствует себя неуютно в роли, где нельзя полагаться на гравитацию, на кулаки, на инстинкты, где все держится на том, насколько хорошо он сможет притворяться кем-то другим. А притворяться он, по правде говоря, никогда особенно не любил. — В общем, у нас есть несколько дней, чтобы ты потренировался и вжился в роль, — заключает Мори, вырывая Чую из вереницы уже практически сюрреалистичных мысленных вопросов, последний из которых заключается в том, а не придется ли ему ради этого всего еще и побрить ноги. — В этом, как и с подготовкой образа, тебе поможет Коё-кун. Чуя поднимает взгляд на Коё, и та, встретив его глаза, делает крохотный глоток чая с таким видом, будто уже предвкушает, как будет мучить его каблуками и макияжем все ближайшие дни. Он отводит взгляд первым.

***

Туфли-лодочки на невысоком каблуке, которые, по словам Коё, должны быть удобными, на деле оказываются настоящими орудиями пыток, нормально ходить в которых просто невозможно, именно поэтому, шагнув из припарковавшейся у особняка машины, Чуя сразу включает гравитацию, чтобы не ударить в грязь лицом в прямом и переносном смысле. Потому что те бесконечные «дефиле», в которых он расхаживал по комнате в дни подготовки, не дали ничего, кроме мозолей и бесконечного потока мата, который лился из его рта под неодобрительным взглядом Коё. Так что использование силы можно считать военной хитростью — в конце концов, Чуя должен выглядеть убедительно, а для этого все средства хороши. Жаль только, что никакая способность не поможет ему свыкнуться с платьем, которое, несмотря на легкий шелк, кажется практически кандалами, сковывающими каждое движение. Коё радостно презентовала его Чуе, сообщив, что бордовый цвет красиво сочетается с его волосами, а детали — длинная юбка, рукава три четверти, драпировка на груди — идеально замаскируют те особенности, которые могли бы испортить впечатление. Но, по правде говоря, к платью привыкнуть все-таки проще, несмотря на странное ощущение раздетости ниже пояса из-за отсутствия привычных брюк. С этим Чуя худо-бедно смирился еще при первой примерке, убедив себя, что со стороны это выглядит не так нелепо, как ему кажется, и что шелк, в конце концов, хотя бы приятно холодит кожу. Но это не отменяет жгучего желания чем-нибудь запустить в Тачихару, который, явившись зачем-то в тренировочный зал посреди подготовки, имеет неосторожность присвистнуть при виде Чуи в платье со словами «отлично выглядите, Накахара-сан». Спасает от возмездия его только то, что ничего под рукой не оказывается, а передвигаться достаточно быстро в чертовых туфлях Чуя не способен. Единственный привычный элемент образа — это черные кожаные перчатки, которые Коё разрешает ему надеть, потому что его руки «слишком мужские» и потому что эта деталь вполне впишется в характер госпожи Лин. Они сидят плотно, облегают ладони, как вторая кожа, и пахнут знакомо — чем-то горьковатым и немного древесным, а не сладкой химической отдушкой, которой несет от косметики на его лице. С этой мыслью он одергивает подол, который и так смотрится идеально, и переводит взгляд на особняк Лански, который выглядит именно так, как Чуя себе и представлял — поразительное сочетание величия и безвкусицы. В европейском стиле, ярко подсвеченный по периметру, с колоннами, которые явно должны намекать на аристократизм, но на деле говорят лишь о любви хозяина пускать пыль в глаза. Охранники у входа — два широкоплечих бугая с каменными лицами — проверяют приглашения и, сверившись со списком, пускают его внутрь. Интерьер особняка выглядит еще более помпезно и безвкусно, чем фасад: позолоченная лепнина на потолках, которую, кажется, не пожалели ни на один квадратный метр, тяжелые бархатные портьеры, перехваченные кистями, и хрустальные люстры размером с хороший автомобиль, источающие такой яркий свет, что Чуя на мгновение щурится. Гости уже собрались в главном зале, и Чуя скользит по ним взглядом, выхватывая знакомые лица из криминальных сводок и пару тех, кого он знает лично, но кто, к счастью, никогда не видел его в таком виде. Пахнет дорогим парфюмом, сигарным дымом и чем-то сладковатым — не то десертом, не то чьими-то духами, — и весь этот запах, смешанный с гулом голосов и звоном бокалов, создает ощущение душной, неестественной роскоши, в которой Чуя чувствует себя неуютно не столько из-за платья, сколько из-за того, насколько все здесь фальшивое. Он медленно обходит зал, запоминая лица и прикидывая, сколько времени ему понадобится, чтобы незаметно исчезнуть в восточном крыле. Сам Виктор Лански — высокий мужчина с пшеничного цвета волосами, зачесанными назад, и острыми чертами лица — стоит у подножия ведущей на второй этаж лестницы, и о чем-то беседует с невысокой худой женщиной, которая на его фоне кажется и вовсе крошечной. Его улыбка — само радушие, поведение галантно, но глаза остаются холодными и цепкими, как у человека, который привык просчитывать всех вокруг на несколько ходов вперед. Чуя ловит себя на мысли, что этот тип напоминает ему Мори — та же манера держаться, та же показная вежливость, под которой прячется что-то куда более опасное, — и от этого сходства становится неуютно. Лански, заметив «госпожу Лин», извиняется перед своей собеседницей и делает шаг навстречу, разводя руки в приветственном жесте, и Чуя понимает, что представление начинается. — Госпожа Лин! — голос у него низкий, с легким акцентом, который Чуя не может точно идентифицировать, но который звучит скорее как восточноевропейский. — Я невероятно рад, что вы приняли мое приглашение. Признаюсь, почти не надеялся — вы так редко появляетесь на публике, что ваш приезд для меня большая честь. Чуя отвечает вежливой дежурной улыбкой, которую они репетировали с Коё — холодной, не дающей собеседнику ни малейшего повода для фамильярности. Лански болтает без умолку, хватает с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского и любезно подает его Чуе, тот принимает его и благодарно кивает, слегка пригубив напиток. Он смотрит на поднимающиеся к поверхности пузырьки и думает только о том, как бы поскорее избавиться от этого балабола, который за каким-то хреном рассказывает ему о своем недавнем отпуске на Майорке. Однако Чуя знает, что просто уйти, сославшись на необходимость «попудрить носик» нельзя, поэтому стойко выслушивает про белый песок и живописные бухты, иногда что-то отвечая и мысленно благодаря легенду о неразговорчивости госпожи Лин. Когда Лански наконец надоедает распинаться о ерунде, он, после пары дежурных фраз, касающихся «общих интересов» и «возможного сотрудничества», отступает к другим гостям, оставляя Чую наедине с бокалом шампанского и чувством раздражения. Немного успокоившись и сделав еще один глоток, он решает, что достаточно посветил лицом и теперь может наконец заняться тем, ради чего сюда явился. Оставив недопитый бокал на каминной полке, Чуя медленно идет в сторону восточного крыла, стараясь двигаться как можно более естественно для своего образа и иногда вынужденно вступая в короткие беседы с другими гостями. План получения информации предельно простой, и Чуя уже думает, что все пройдет гладко и его мучения скоро закончатся, пока не чувствует, как чья-то ладонь уверенно ложится на его локоть, останавливая движение. Едва справившись с рефлексами, которые кричат о том, что наглеца нужно немедленно уложить на лопатки, Чуя поворачивается и встречается взглядом с Дазаем. Тот стоит слишком близко и меряет его пристальным взглядом, в котором плещется смесь ехидства и чего-то, о чем Накахара предпочитает не задумываться. Потому что слишком хорошо знает этот огонек, который возникает в его глазах в других, совсем неуместных их текущему положению обстоятельствах. — Прошу прощения за столь бесцеремонное вмешательство, — произносит Дазай, и его голос звучит до отвращения любезно, как у человека, который точно знает, что его не прогонят, — но я не мог не воспользоваться моментом, когда вы наконец остались одна. Госпожа Лин, позволите составить вам компанию? Обещаю быть исключительно приятным собеседником. Он чуть склоняет голову, изображая вежливый поклон, но его цепкий взгляд продолжает изучать Чую, его открытую из-за собранных в низкий пучок волос шею, накрашенные красной помадой губы, которые Накахаре нестерпимо хочется облизать, сжатые в кулаки пальцы в перчатках. От этого взгляда внутри Чуи вскипает раздражение вперемешку с чем-то еще, что он усиленно игнорирует, одаривая Дазая холодной отстраненной улыбкой. — Боюсь, вы ошиблись, — произносит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично, без той узнаваемой интонации, которую Дазай считывает мгновенно. — Я не ищу компании. — О, но я настаиваю, — Дазай подается вперед, сокращая расстояние до неприличного, и понижает голос до шепота, который слышен только им двоим: — Чуя, ты выглядишь просто восхитительно. Это платье… я впечатлен. Тебе стоило попробовать такой образ гораздо раньше. — Пошел нах… — Чуя прерывается на полуслове, потому что вспоминает, что госпожа Лин не стала бы устраивать сцен, и потому что понимает, что в тоне Дазая не слышится ни капли иронии или издевки. Он говорит это искренне, без тени ухмылки и разглядывает его так, будто все это время скрывал фетиш на кроссдрессинг, а теперь наконец дорвался до желанного зрелища. — Какого хрена ты вообще здесь делаешь? — наконец сквозь зубы цедит Чуя, решив перевести тему со своего внешнего вида и всеми силами игнорируя мурашки, которые бегут вдоль позвоночника от того, что он практически физически ощущает, как взгляд Дазая гуляет по его телу. — По поручению Агентства, зачем же еще? — беспечно отвечает он и, неожиданно подхватив Чую под руку, ведет его в центр зала, туда, где то ли топчутся, то ли танцуют другие гости. На это Накахара лишь сжимает зубы, потому что понимает, что этот говнюк пользуется тем, что он не может его послать или ударить, не привлекая к себе лишнего внимания. — Деятельность этого уважаемого господина беспокоит не только мафию, — высокопарно продолжает Дазай, держась с таким видом, будто только и делает, что ходит по светским приемам. Они идут к центру зала, и Чуя чувствует тепло чужой ладони у себя на локте даже сквозь плотный шелк рукава, чувствует, как большой палец Дазая едва заметно поглаживает ткань, будто пробуя ее на ощупь. И это простое движение отдается где-то внизу живота совершенно неуместной, непрошенной дрожью. Как будто у него и без этого мало проблем. — У тебя такая тонкая талия, — замечает Дазай вполголоса, таким тоном, которым обычно говорят не комплименты, а непристойности. Чуя едва сдерживается от того, чтобы не огрызнуться, чтобы не сказать, что эту самую талию он видел десятки раз в разных видах, так что нехрен сейчас говорить про нее голосом, от которого внутри все сжимается. — И платье ее идеально подчеркивает. Сам выбирал или Коё постаралась? — Заткнись, — цедит Чуя, глядя прямо перед собой и пытаясь не думать о том, насколько, на самом деле, хорошо Дазай выглядит в этом своем белом костюме и с аккуратно уложенными волосами. — Нет, правда, — продолжает он, игнорируя его выпад. — А еще, знаешь, мне нравится, как шелк обтягивает твои бедра, когда ты двигаешься. Я, кажется, готов пересмотреть свои взгляды на женскую моду. Не говоря ни слова, Чуя заставляет себя смотреть только вперед, хотя каждый мускул в теле орет о том, что надо увеличить дистанцию, иначе ни к чему хорошему это не приведет. Интересно, достаточно ли широкая юбка у платья, чтобы скрыть эрекцию, если у него вдруг встанет? А если чертов Дазай продолжит так себя вести и дальше, то у него, блять, гарантированно встанет. А Лански тем временем как по заказу — или какому-то адскому сговору вселенной, которая явно работает против Чуи, — подходит к музыкантам, что-то им говорит и они послушно меняют бодрую фоновую мелодию на что-то плавное и тягучее, явно предназначающееся для медленного танца. Чуя на секунду замирает, собираясь было последовать за теми гостями, которые со сменой музыки покидают танцпол, но Дазай, естественно, истолковывает его мимолетное замешательство так, как удобно ему. Он отпускает его локоть и берет за руку, переплетая пальцы, а вторую кладет на талию, чуть ниже, чем допустимо для людей, которые якобы только что познакомились. — Обожаю, когда ты бесишься, — практически мурлычет Дазай, наклоняясь к его уху, и от его горячего дыхания по телу Чуи определенно точно не проходит дрожь. — Сразу выглядишь еще сексуальней, чем обычно. — Еще одно слово, и я тебе врежу. И плевать на конспирацию, — глухо предупреждает Чуя, тщетно моля всех богов, чтобы Дазай не заметил его состояние. Но по азартному огоньку, который загорается в его глазах, предельно ясно, что тот все понимает. — Не врежешь, Чуя, и мы оба это знаем, — отвечает он. — Ты слишком профессионален, чтобы провалить миссию из-за такой мелочи, как мой язык. Хотя я бы многое отдал, чтобы увидеть, как ты теряешь контроль, желательно где-нибудь без свидетелей и без этого платья. Но, в принципе, в платье тоже сойдет, его можно просто задрать. — Завались уже, — выдыхает Чуя, чувствуя, как щеки заливает румянец — не от смущения, а от чистой, концентрированной ярости пополам с возбуждением, которое он отказывается признавать. — Расслабься, Чуя, — беспечно бросает Дазай и притягивает его ближе, что совсем не способствует расслаблению. — Будешь так психовать, тебя раскроют раньше, чем мы доберемся до кабинета. — Я врежу тебе, — повторяет Чуя, стараясь не думать, какого хрена его одиночная миссия вдруг превратилась в «мы». Он двигается в такт музыке, стараясь делать это медленно и плавно, как учила Коё. Учитывая неудобную одежду и пульсирующие напряжение внизу живота, получается неважно, но, он надеется, достаточно убедительно, учитывая, что госпожа Лин вряд ли бы отличалась особой грацией. — Кстати, мне нравится твоя помада, весь вечер думаю, как бы она смотрелась на мне, — как бы между делом сообщает Дазай, с нажимом поглаживая его большим пальцем по пояснице. — Ты невыносим, — сквозь сжатые зубы произносит Чуя, и его голос предательски срывается на хрип от этого прикосновения, не имеющего никакого отношения к танцу. — А ты возбужден, — парирует Дазай шепотом, и от этого шепота Чуе хочется то ли придушить его, то ли сбежать отсюда, чтобы сделать все то, на что он явно намекал, говоря об отсутствии свидетелей и одежды. — Даже не отрицай, я слишком хорошо тебя знаю. Знаешь, мне кажется, тебе нравится быть в этом платье ничуть не меньше, чем мне — смотреть на тебя в нем. Чуе хочется обозвать его фетишистом, хочется еще раз пообещать врезать, но Дазай с поразительной грацией ведет его в танце, и в этом движении их бедра соприкасаются, всего на мгновение, но этого хватает, чтобы Чуя сбился с шага и едва не наступил Дазаю на ногу. Тот даже не дергается, только самодовольно усмехается куда-то ему в волосы. — А знаешь, что мне нравится в этой ситуации больше всего? — вдруг спрашивает Дазай светским тоном, будто они обсуждают погоду или качество шампанского, и одновременно с этим поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Чуи — ту, что в перчатке, но даже через ее кожу это прикосновение ощущается как ожог. — То, что ты не можешь ничего сделать. Ты не можешь меня оттолкнуть, наорать или ударить. Ты вынужден стоять здесь, со мной, в этом платье, и улыбаться, и делать вид, что тебе все равно. Но я-то вижу, как ты дышишь. Я чувствую, как ты напрягаешься каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь. И я знаю, что это не только злость. Я знаю, как ты реагируешь, когда я касаюсь тебя вот здесь, — его пальцы проходятся по внутренней стороне запястья Чуи, где перчатка заканчивается и начинается голая кожа, — и вот здесь, — ладонь скользит по спине, останавливаясь у самого основания позвоночника, — и особенно здесь, — он чуть сжимает пальцы на талии, притягивая Чую еще ближе, так, что между их телами не остается и миллиметра. — И я знаю, что ты хочешь того же, чего и я. Дазай ведет ладонью по его спине, от талии к лопаткам, медленно, с нажимом прощупывая каждый позвонок сквозь шелк, и Чуя уже не гадает, достаточно ли широк подол, он надеется на это. Он все еще зол, но теперь злость смешивается с возбуждением, которое он не в силах задавить, и Чуя понимает, что если Дазай не перестанет гладить его спину, если продолжит шептать ему на ухо всякую дрянь своим низким, хриплым голосом, — он не выдержит. Каким бы профессионалом он ни был, на реакцию тела на этого придурка, который знает его наизусть, он повлиять не может. Как и отрицать то, что нахождение в такой ситуации — они, вдвоем, посреди вражеского особняка, во время миссии, окруженные посторонними взглядами, — будоражит его куда больше, чем следовало бы. Кажется, не только Дазая можно обвинить в неожиданных странных фетишах. Чуя сам не замечает, как в танце они оказываются на краю танцплощадки, а потом и у двери, ведущей в холл. Они уходят незамеченными — гости и Лански слишком увлечены танцами, выпивкой или разговорами — и наконец оказываются наедине друг с другом. Дазай отпускает его талию только для того, чтобы прижать спиной к стене в попавшейся по пути нише, скрытой от глаз тяжелой бархатной портьерой. Чуя даже не успевает возмутиться и напомнить ему, что они на задании и что коридоры наверняка патрулирует охрана, потому что Дазай целует его, жадно, глубоко, так, что из головы вылетают даже намеки на связные мысли. И Чуя делает то, чего так хотел бывший напарник — теряет контроль, потому что весь его мир сужается до его горячих губ и языка, который он напористо проталкивает ему в рот. И он отвечает ему тем же, прикусывая нижнюю губу и обвивая руками за шею, потому что перестает отрицать, что хотел этого с того самого момента, как увидел, каким взглядом Дазай смотрел на него там, в зале. Они целуются, и руки Дазая уже не лежат на талии — они везде: на спине, на бедрах, на затылке, в волосах, выбивая шпильки из низкого пучка. Чуя слышит, как одна из них падает на пол с тихим металлическим звоном, и ему плевать. Он тоже запускает пальцы в волосы Дазая, портит идеальную укладку и притягивает его еще ближе, чувствуя, как чужое возбуждение упирается в его бедро, и ему кружит голову осознание того, что Дазай хочет его так же отчаянно. Если бы он не знал, что выпил всего пару глотков шампанского, то решил бы, что безнадежно пьян, потому что это было бы единственным разумным объяснением тому, что они творят. Но Чуя абсолютно трезв, и все же он стоит здесь, прижатый к стене и лихорадочно хватающий ртом воздух, когда чувствует, как Дазай пытается задрать ему подол и прикоснуться к обнаженной коже выше чулок. Он трезв, и именно поэтому так остро ощущает каждый сантиметр ткани, которую Дазай сминает в кулаке, каждый палец, скользящий по внутренней стороне бедра — медленно, дразняще, будто пробуя на ощупь не только кожу, но и его терпение. Чуя запрокидывает голову, прижимается затылком к стене и сжимает зубы, потому что, если он их не сожмет, то издаст звук, который госпоже Лин издавать точно не положено. — Вот так, — шепчет Дазай, отрываясь от его губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее, туда, где бьется пульс, рефлекторно потираясь бедрами о его бедро и тяжело дыша. Он на секунду задерживается на бешено бьющейся венке и припадает губами к мочке уха, которая уже побаливает от сжимающей ее клипсы, берет ее в рот, будто на пробу перекатывает сережку на языке. Этот паршивец знает, какие чувствительные у Чуи мочки, и подло пользуется этим знанием, срывая с его губ приглушенный стон. — Ну же, Чуя, не сдерживайся, я же знаю, чего ты хочешь. — Заткнись, — выдыхает Чуя, но голос срывается и вместо резкого оклика получается что-то жалкое, почти похожее на всхлип. — Просто заткнись и сделай уже что-нибудь. — Что именно? — Дазай поднимает голову и смотрит ему в глаза. Взгляд у него совершенно безумный, пусть в голосе и звучит самодовольное лукавство, и Чуя понимает, что он сам сейчас выглядит не лучше. — Я хочу… — начинает Чуя, но осекается, потому что Дазай в этот момент кладет ладонь ему между ног, прямо поверх шелка, и сжимает — не сильно, но достаточно, чтобы Чуя захлебнулся воздухом и вцепился в его плечи. — Блять… Дазай… не здесь. — А где? — спрашивает тот, продолжая поглаживать его через платье, медленно, дразняще, с выражением лица, при виде которого Чуя его ненавидит и хочет одновременно. — Здесь? Или здесь? — его пальцы подхватывают ткань юбки, задирают ее, проникают под шелк, и Чуя дергается, когда холодный воздух касается обнаженных бедер. — Или, может быть, вон там? Он кивает на дверь в конце коридора, ведущую в туалет. — Я не собираюсь трахаться в туалете, — говорит Чуя, и это звучит ужасно неубедительно, особенно учитывая, что они оба прекрасно помнят, как по юности трахались в подворотне за баром, слишком разгоряченные алкоголем и собственным безрассудством. Или в пустой полузаброшенной квартире, которая стала их наблюдательным пунктом во время одной из миссий, но вместо того, чтобы следить за обстановкой, они провели всю ночь в постели, а утром соврали Мори, что ничего подозрительного не заметили. И от этой мысли — что за прошедшие годы ничего не изменилось, что они все так же не способны контролировать себя рядом друг с другом, — Чуе становится почти весело. «Почти», потому что веселье быстро сменяется возбуждением, когда Дазай пинком распахивает дверь туалета и утягивает его внутрь. Туалет оказывается достаточно просторным, пусть он и одноместный, с высокими, почти в человеческий рост, зеркалами, раковиной и стенами, облицованными тем же мрамором, что и холл. Сквозь шум в ушах Чуя отдаленно слышит звук закрываемой защелки, а потом Дазай снова прижимает его к себе, целует жадно и глубоко, уже совсем бесцеремонно запуская руку под платье. — Ты говорил что-то про туалет, — шепчет он, отрываясь от его губ и опускаясь на колени, — но я не слышал возражений. Чуя смотрит на него сверху-вниз и чувствует, как внутри все сжимается от острого, почти болезненного возбуждения. Дазай стоит на коленях на мраморном полу, в своем идеальном белом костюме, с растрепанными волосами и припухшими от поцелуев губами, и смотрит на Чую так, будто никого другого для него в этом мире не существует. Он задирает подол достаточно высоко, чтобы полностью обнажить нижнюю часть тела, и прижимается щекой к внутренней стороне бедра, трется об нее, прикрыв глаза. Пока его пальцы подцепляют резинку боксеров и тянут их вниз, и Чуя позволяет ему развести свои ноги чуть шире, ровно настолько, чтобы Дазай мог удобно устроиться между ними. — А я все гадал, что увижу под платьем, — дрожащим голосом бормочет он, безуспешно пытаясь изобразить усмешку и явно намекая на женское белье. — Пошел к черту, извращенец. Моя одежда подбиралась без учета того, что кто-то полезет мне под юбку, — Чуя хочет сказать еще что-то колкое, но его слова тонут в протяжном выдохе, потому что Дазай наконец берет его член в руку и несколько раз проводит по всей длине. — Я думал об этом весь вечер, — говорит он, и его голос звучит низко и хрипло, а дыхание сбивается, будто он только что пробежал марафон. — О том, как ты выглядишь под этим платьем, как пахнешь, какой ты на вкус. Ты хоть знаешь, как сложно было поддерживать светскую беседу, пока ты стоял там и делал вид, что я тебя не интересую? — Я не делал вид, — выдыхает Чуя, хватаясь одной рукой за край раковины, а второй — за чужое плечо. — Ты меня реально бесил. — Знаю, — Дазай улыбается, облизывает губы и наклоняется вперед. — Именно это меня и заводило. Первый контакт его языка с головкой вырывает у Чуи сдавленный стон, который он не успевает подавить. Он зажмуривается и откидывает голову назад, ударяясь затылком о зеркало достаточно сильно, чтобы по нему прошла вибрация, отдающаяся в каждом натянутом до предела нерве. Дазай не торопится — он обводит языком головку, слизывает выступившую смазку, дразняще проводит губами по всей длине — будто у них в запасе все время мира и они у себя в спальне, а не в чертовом туалете посреди миссии, о которой, кажется, оба уже напрочь забыли. Чуя смотрит в зеркало напротив, потому что просто не может не смотреть — на то, как голова Дазая двигается между его бедер, на собственную растрепанную прическу и лицо с размазанной помадой и безумным взглядом. Эта непристойная картина гипнотизирует его, выкручивает возбуждение до каких-то невероятных масштабов, и он не может отвести глаз, даже когда Дазай берет глубже и Чуе приходится закусить губу, чтобы не вскрикнуть. — Тише, Чуя, — шепчет Дазай, на секунду отрываясь, и его губы блестят от слюны в тусклом свете бра. — Ты же не хочешь, чтобы охрана услышала, как госпожа Лин стонет в туалете? Хотя было бы интересно увидеть их лица. — Я тебя… убью… — выдавливает Чуя, но угроза теряет всякий смысл, потому что Дазай снова берет его в рот, на этот раз почти до самого горла, и Чуя всхлипывает, вцепляясь свободной рукой в край раковины так, что костяшки пальцев под перчаткой белеют от напряжения. За годы отношений Дазай изучил его настолько хорошо, что знает буквально каждую точку, которая доставит ему удовольствие. Знает, что если сейчас замедлится и чуть с нажимом проведет языком по нижней стороне ствола, то Чуя всхлипнет. Знает, что если сожмет пальцами ягодицы, то тот подастся бедрами вперед, не в силах контролировать эту реакцию. Знает, что если он глухо застонет, не отрываясь, вибрация голоса пройдет сквозь Чую, как разряд тока, и тот выгнется дугой, хватаясь за край раковины, чтобы устоять на подкашивающихся ногах. Дазай знает, поэтому делает это все, медленно и методично, получая не меньшее удовольствие и не отводя взгляда от Чуи, который уже чувствует, как приближается разрядка, разливаясь жаром внизу живота. — Дазай… я сейчас… — предупреждает он, пытаясь отстраниться, но Дазай не отпускает, а только крепче сжимает пальцы на его бедре и продолжает, пока Чуя не кончает с глухим, сдавленным стоном, который он заглушает, прикусив ребро ладони. Его тело сотрясает крупная дрожь, он изо всех сил хватает за раковину, чтобы не упасть, и перед глазами вспыхивают белые пятна. Дазай поднимается с колен с таким довольным видом, будто только что провернул сделку века, а не делал минет вражескому агенту посреди туалета, и Чуя, все еще пытающийся восстановить дыхание, смотрит на него с чем-то средним между ненавистью и обожанием. — Ненавижу тебя, — беззлобно выдыхает он и по привычке тянется за сигаретами, но потом вспоминает, что ни сигарет, ни карманов у платья, где они могли бы лежать, нет. — Только в твою тупую башку могло прийти, что устроить такое посреди миссии — хорошая идея. Ладно, — Чуя отрывается от раковины и делает неуверенный, потому что ноги все еще ватные, шаг к Дазаю, протягивая руку к его ремню, — давай, по-быстрому… Дазай перехватывает его запястье — мягко, но непреклонно. Чуя вскидывает на него недоуменный взгляд и натыкается на лукавый прищур, который не сулит ничего хорошего. А может, и сулит, но только в определенных обстоятельствах. — Э, нет, — практически мурлычет Дазай, поднося его руку к губам и целуя костяшки пальцев прямо сквозь тонкую кожу перчатки. — Ты правда думаешь, что мне хватит просто «по-быстрому»? После того, как ты стоял там, в зале, и смотрел на меня так, будто хочешь то ли убить, то ли отсосать? — Вообще-то я думал, что это ты будешь отс… — Подожди, — Дазай прижимает палец к его губам, все еще перемазанным остатками помады, и его голос понижается до интимного шепота, от которого у Чуи подкашиваются ноги. — Я почти кончил, просто глядя на тебя, Чуя. Ты сегодня настолько восхитителен, что я чуть не опозорился, как какой-нибудь мальчишка. Он отпускает запястье Чуи и делает шаг назад, одергивая пиджак. Движения у него все еще немного скованные, и Накахара ловит себя на какой-то злорадной мысли, что смотреть на то, как Дазай морщится, поправляя брюки, почти приятно. — Тем более мы и так здесь достаточно задержались. Так что ты мне теперь должен, мини-мафия. Чуя открывает рот, чтобы возразить, но Дазай снова его перебивает, на этот раз коротким, почти невесомым поцелуем в уголок губ. — Как же ты меня достал, — констатирует Чуя, отворачиваясь к зеркалу, чтобы поправить макияж. Отражение показывает предательский румянец на щеках и блеск в глазах, который не скрыть никакой пудрой. — Я знаю, — практически радостно отвечает Дазай и подходит к нему со спины, приобнимая за талию и заглядывая через плечо, смотрит, как Накахара бумажной салфеткой стирает размазанную помаду и небольшие подтеки туши под глазами. Его эрекция, все еще не до конца спавшая, упирается Чуе в поясницу, и Дазай не пытается этого скрыть, только усмехается, видя, как Чуя закусывает губу. — Не думал о том, чтобы иногда пользоваться макияжем не только для миссий? Ты с ним выглядишь на удивление… — Захлопнись, — резко обрывает его Чуя, пихая локтем куда-то в солнечное сплетение и чувствуя, как от смешка Дазая шевелятся волосы на затылке. Они выходят из туалета, когда Чуя окончательно приводит макияж и — насколько это возможно — прическу в порядок. Он оглядывается по сторонам, с удивлением замечая, что камер тут, в отличие от входной группы и главного зала, нет — деталь, которая ранее ускользнула от его внимания по понятным причинам. — Странно, что этот тип не понатыкал камер на каждом шагу, — задумчиво говорит Чуя, на всякий случай забрав из ниши оброненную шпильку и нагоняя Дазая, который уверенно шагает в ту сторону, где по схеме здания должен находиться кабинет. — Ничего странного, — пожимает плечами он и скрывается за углом, удостоверившись, что там нет охраны. — Думаешь, Лански хочет, чтобы кто-то увидел, как он обсуждает нелегальные поставки с гостями? Или как он сам выходит из туалета после пары дорожек кокаина? В главном зале камеры висят чисто для вида, чтобы создать для гостей иллюзию безопасности. А заниматься своими делами он предпочитает без лишних глаз. Чуя никак не комментирует его уверенность в мотивах Лански, решив, что эти знания — наверняка дело рук этого их супер гениального детектива, который способен раскрыть преступление по одной песчинке. Вместо мыслей об этом, он сосредотачивается на том, чтобы идти как можно тише, потому что каблуки, пусть и невысокие, все равно предательски цокают по мраморному полу. Когда они оказываются у двери кабинета — массивной, из красного дерева, с золотой табличкой, на которой выгравировано имя хозяина, — Дазай некоторое время разглядывает замок, а потом протягивает назад руку, и Чуя, поняв его без слов, кладет в раскрытую ладонь свою шпильку. После непродолжительной возни с импровизированной отмычкой, что-то внутри механизма щелкает и Дазай открывает дверь, галантным взмахом руки приглашая Чую войти: — Дамы вперед. — Завали, — беззлобно бросает Чуя, но все-таки переступает порог. Окинув кабинет быстрым взглядом — такой же претенциозный, как и все остальное, с огромным кожаным стулом у стола и книжными полками вдоль трех стен — он запирает дверь изнутри и подходит к Дазаю, который уже «колдует» над ноутбуком. Пароль он взламывает достаточно быстро и после загрузочного экрана их встречает рабочий стол с пальмами и белым песком — вероятно, чертова Майорка, про которую Чуе совсем недавно ссали в уши. — Что будем искать? — спрашивает Дазай, щелкая курсором по случайным ярлыкам. — График поставок, — Чуя кладет ладонь на подлокотник кресла и наклоняется ближе к экрану. — Логистика, расписание, что-то в этом духе. Ищи папку с нейтральным названием — он не дурак, чтобы подписывать ее «контрабанда оружия». Скорее всего, что-то скучное, что не привлечет внимания, если кто-то случайно заглянет в его файлы. Дазай кивает и продолжает перебирать папки, а Чуя стоит рядом, чувствуя, как постепенно возвращается привычный рабочий ритм, который был у них когда-то, до ухода Дазая из мафии, когда они еще могли работать вместе, не скрываясь. — Нашел, — через некоторое время объявляет Дазай, открывая папку с расплывчатым названием «Логистика», в которое обнаруживаются еще папки, подписанные разными годами с кучей текстовых файлов в них. Он открывает несколько документов наугад, и на экране появляются таблицы с данными — даты, названия судов, порты отправления и назначения, объемы груза, имена получателей. Чуя пробегает глазами по строкам и чувствует, как внутри разливается холодное удовлетворение — то, которое всегда приходит, когда долгая, муторная работа наконец приносит плоды. Вот оно. Все, что нужно и Мафии, и полиции: ближайшая поставка через четыре дня, северный порт Йокогамы, судно «Морской бриз», контейнеры с маркировкой сельхозтехники, получатель — одна из радикальных группировок, которая уже давно мозолит глаза обеим организациям. Довольный, что информации удалось получить даже больше, чем планировалось, Чуя скидывает файлы на флэшку и ждет, пока Дазай сделает то же самое. Они еще некоторое время сидят в кабинете, потому что из-за двери слышатся удаляющиеся шаги, и выходят в холл, намереваясь вернуться в зал и пробыть там до конца мероприятия, чтобы не вызвать подозрений. Теперь, когда у них есть необходимый компромат, надо действовать особенно осторожно, чтобы не спугнуть противника раньше времени. В зале они появляются по отдельности, Чуя лавирует между уже явно подвыпившими гостями, краем уха слыша басовитый голос Лански, который снова что-то вещает той же женщине, с которой он видел его в начале приема. Наслаждаясь мыслью о том, что скоро этот балабол не будет так широко улыбаться, он берет шампанское и на этот раз пьет его уже по-настоящему, чтобы отпраздновать первый шаг к победе и близкое завершение этого безумного вечера. Дазай благоразумно не подходит к нему — слоняется по залу, крутится вокруг стола с закусками, иногда поглядывая в сторону Чуи. Он ловит один из таких взглядов, задерживает его на секунду дольше, чем следовало бы, и отводит глаза, делая глоток шампанского, чтобы скрыть усмешку. Они ведут себя как два профессионала, которые только что провернули успешную операцию и теперь ждут момента, чтобы незаметно уйти. Но где-то в глубине души Чуя знает, что, когда они выберутся отсюда, вечер еще не закончится. По крайней мере, для них двоих. Постепенно гости начинают расходиться. Лански стоит у выхода и, как и подобает радушному хозяину, прощается с каждым, раздает дежурные улыбки и пожимает руки, обещая «непременно созвониться на неделе». Когда мимо проходит Чуя, он вновь рассыпается в благодарностях за визит и даже пытается поцеловать его руку — Накахара позволяет ему сделать это, хотя внутри все переворачивается от омерзения, даже несмотря на барьер в виде кожи перчаток. Его успокаивает только мысль о том, что все эти страдания были не зря, что скоро этому любителю антиквариата и Майорки уже ничто не поможет. — Ну что, ко мне? — с придыханием спрашивает Дазай, неожиданно возникая у Чуи за спиной по пути к парковке. — Во-первых, я всех еще на задании, — тут же одергивает его он, отталкивая скользнувшую на талию руку. — Во-вторых, в твой клоповник я не поеду. — Понял, значит, к тебе, — тут же находится Дазай, и Чуя даже не успевает возразить и сказать, что это не было приглашением, потому что он исчезает так же неожиданно, как только что появился. Уже в машине он снимает перчатки и кидает их в бардачок, а потом проводит ладонями по лицу и трет глаза, больше не заботясь о сохранности макияжа. В штаб Чуя заезжает буквально на десять минут — бросить флешку Мори, который, конечно, еще не спит, а сидит в кабинете с чашкой чая и Элис, рисующей что-то в альбоме, — и, выслушав короткое «хорошая работа, Чуя-кун, детали обсудим завтра», уходит, не дожидаясь, пока босс заметит его растрепанный вид и съехавший набок пучок. В штабе он задерживается лишь для того, чтобы сменить туфли, от которых ноги, кажется, превратились в один сплошной синяк, на просторные армейские ботинки. Домой Чуя добирается уже за полночь, уставший настолько, что идет прямиком к спальне, мечтая о душе и о том, чтобы забыть этот вечер как страшный сон. Но у Дазая, разумеется, другие планы. Чуя замирает на пороге собственной спальни, глядя на то, как этот засранец — уже помытый, переодевшийся в чистую одежду, которая лежит у него в квартире на всякий случай, потому что, очевидно, свою он предложить не может — сидит на его кровати с таким видом, будто это он здесь живет. Дверь, судя по отсутствию следов взлома, он открыл отмычкой — как и всегда, даже не потрудившись предупредить. — Ты охренел? — спрашивает Чуя, и это даже не вопрос, а констатация факта. — Возможно, — легко соглашается Дазай и, окинув его взглядом, добавляет: — Смотрю, ты все еще в платье. Я думал, ты его возненавидел настолько, что сожжешь при первой возможности. Чуя открывает рот, чтобы ответить что-то резкое, но вместо этого просто качает головой и идет к шкафу за чистым полотенцем. — Давай помогу, — неожиданно предлагает Дазай, шагая к нему, но в его голосе нет ни капли бескорыстной заботы, он опять говорит тем тоном, которым нашептывал на ухо всякие непристойности в зале особняка. Положив одну руку на «молнию» на спине, второй он слегка отводит ворот платья в сторону и целует Чую в изгиб между шеей и плечом, зная, что прикосновения к этому месту действуют на него безотказно. — Ты бы хоть попытался быть не таким очевидным, — выдыхает Чуя, но не отстраняется, и это, пожалуй, самый красноречивый ответ из всех, что он может дать. Дазаю, разумеется, только это и нужно, и он, не отрывая губ от его плеча, тянет молнию вниз, медленно, позвонок за позвонком, наслаждаясь каждым миллиметром открывающейся кожи. Шелк расходится в стороны, прохладный воздух касается разгоряченной спины, и Чуя, прикрыв глаза, думает о том, что он, наверное, все-таки сошел с ума. Потому что любой нормальный человек на его месте давно бы уже выставил Дазая за дверь, хотя бы за то, что он так бесцеремонно вломился к нему в квартиру. А Чуя вместо этого так и стоит посреди собственной спальни, в наполовину расстегнутом платье, и позволяет этому засранцу целовать свою шею. И что самое паршивое, не хочет, чтобы он останавливался.