Soukoku Alphabet

То, что становится катализатором для последующего безумия, происходит в обычный будний день, такой же, как и десятки других до него. Они выходят из кабинета Мори после того, как тот то ли отчитал, то ли похвалил их за недавнюю миссию. Потому что хвалить их можно за то, как четко и оперативно они сработали, отчитывать — за драку на обратном пути в штаб, во время которой Чуя едва не выкинул Дазая из фургона прямо на ходу. В итоге Мори велит им написать отчеты и, закончив своим фирменным «в следующий раз будьте аккуратнее», выставляет за дверь. Чуя шагает в сторону тренировочных, все еще кипя от злости, потому что Дазай, этот придурок, который и стал причиной драки, ни капли не раскаивается и наверняка уже думает, как бы еще его достать. Он идет, сунув руки в карманы и уворачиваясь от снующих по узкому коридору людей, которые таскают коробки и ящики — на одном из складов на днях что-то рвануло, и теперь оттуда спешно перетаскивают все, что уцелело. Когда Чуя нагоняет Дазая, решив высказать ему все, что о нем думает, из-за поворота выходит грузчик с особо огромным контейнером, за которым ему едва ли видно, куда он идет. И Накахара уворачивается от него, прижимается спиной к стене, рефлекторным движением утягивая за собой Дазая, который совершенно не смотрит по сторонам. Ведомый привычкой прикрывать напарника, Чуя хватает его за рукав плаща и дергает на себя, и тот наваливается на него, не устояв из-за неожиданного движения. И именно в этот момент их губы сталкиваются. Это даже не поцелуй, а так, просто касание, длящееся от силы долю секунды, но Чуя чувствует его всем телом, как разряд тока. Губы Дазая сухие, чуть потрескавшиеся — он вечно их обкусывает, когда о чем-то задумывается или скучает, — и теплые, с легким привкусом табака от спизженной у него утром сигареты. Он мажет ими по губам Чуи, и тот замирает, так и вцепившись пальцами в чужой рукав, потому что мир на это мгновение схлопывается до одной-единственной точки контакта. Он слышит, как бухает в ушах собственное сердце, чувствует, как ресницы Дазая касаются его щеки, и понимает, что тот, кажется, тоже замер и не дышит. Ну просто сцена, достойная тупой девчачьей мелодрамы, которые Элис иногда заставляет их смотреть вместе с ней. А потом Дазай резко отстраняется, будто ему влепили пощечину, и Чуя видит, как дергается его кадык, когда он с усилием сглатывает. — Осторожней, Чуя, — его голос звучит с привычной издевательской ленцой, но где-то в самой глубине слышится что-то, похожее на такую несвойственную Дазаю растерянность. А потом он просто стоит и пялится на Чую этим своим пустым рыбьим глазом, как будто видит его впервые в жизни. — Мог бы вообще тебя не трогать, чтобы твою тупую башку снесло контейнером, — наконец огрызается Чуя, стараясь не думать о том, что его голос отчего-то стал на тон ниже. Он резко отпускает рукав дазаевского пальто, разворачивается на каблуках и уходит, не оборачиваясь, хотя затылком чувствует прожигающий его взгляд. И только за поворотом, убедившись, что его никто не видит, Чуя останавливается и прижимает пальцы к губам, которые все еще горят. Весь оставшийся день Чуя сам не свой. Он заполняет отчет, но строчки расплываются перед глазами, потому что он снова и снова прокручивает в голове этот момент, и каждый раз у него сбивается дыхание. Он закуривает на крыльце штаба, глядя на серое небо над портом, и ловит себя на том, что вспоминает текстуру губ Дазая и то, как они ощущались на его собственных. Блять. Да что с ним такое? Это же просто касание, ерундовая случайность, о которой любой другой человек забыл бы через пять секунд. Не говоря уже о том, что у него никогда и в мыслях не было ничего даже похожего на желание поцеловать Дазая. Но Чуя не забывает. Вечером, лежа в своей постели и глядя в потолок, он думает, а что было бы, если бы Дазай не отстранился. Если бы, наоборот, подался вперед — Чуя оттолкнул бы его сам или притянул ближе? Он не знает ответа, и это пугает больше, чем любая перестрелка. Потому что, блять, это же Дазай, чертов придурок, который буквально живет ради того, чтобы его выбешивать. О котором Чуя обычно не думает ничего, кроме «как же ты меня заебал». Вернее, не думал до этого момента. Ведь сейчас он лежит и вспоминает, какими его губы были на ощупь, и от этого внутри все сжимается в тугой комок, который просто не должен появляться при мыслях о Дазае. Потому что это неправильно, тупо, по-идиотски, и Чуя, наверное, просто слишком сильно приложился головой на последней миссии и теперь сходит с ума. Завтра он проснется, увидит Дазая и все вернется на круги своя: его губы будут вызывать только одно желание, привычное и безопасное, — хорошенько врезать, когда с них слетает очередная тупая шутка. Ему просто надо проспаться, как после хорошей попойки, чтобы из головы выветрились все дурацкие мысли, которых там быть не должно. Но на следующий день ничего не проходит, а кажется, становится только хуже. Чуя просыпается с мыслью, что вчерашнее наваждение должно было исчезнуть за ночь, но уже за завтраком ловит себя на том, что вспоминает губы Дазая и едва не давится рисом. Он зло машет головой и поспешно закидывает в себя остатки еды, решив, что надо просто занять себя чем-то, и тогда эта дурь пройдет сама собой. И это почти срабатывает — Чуя тренируется, меняет масло в мотоцикле, помогает перенести остатки оборудования на новый склад, ввязывается в спарринг с парнями из своего отряда и побеждает троих подряд, так что мышцы гудят, а голова наконец занята чем-то, кроме мыслей о чертовых губах. А потом наступает вечер, и Чуя, сидя в их общем кабинете над каким-то пустяковым отчетом, краем глаза ловит Дазая за соседним столом. Тот прикусывает колпачок ручки, и Накахара замирает, занеся свою над листом бумаги, потому что понимает, что его мысли опять заняты тем, чего он так старательно избегал весь день. Сжав зубы, Чуя впивается взглядом в иероглифы, которые теперь превратились для него в набор бессмысленных черт, а Дазай вытаскивает колпачок изо рта и облизывает губы, быстро и машинально, явно даже не замечая этого. Чуя пишет одну строчку, потом еще одну, потом зачеркивает и откладывает ручку, потому что понимает, что не в состоянии сложить ни одного осмысленного предложения. Дазай не делает ничего особенного — просто сидит и пишет свой дурацкий отчет и по дурацкой привычке грызет дурацкую ручку, — но от этого зрелища Чуе хочется заорать и провалиться сквозь пол. Он резко поднимается со стула и, бросив что-то про «покурить», вылетает из кабинета, потому что ему просто жизненно необходимо оказаться как можно дальше от Дазая и его чертовых губ, пока у него окончательно не поехала крыша.

***

Проблема в том, что она, похоже, все-таки поехала, причем бесповоротно и окончательно, потому что следующие несколько дней проходят в том же духе. Чуя начинает замечать губы Дазая в самых неожиданных ситуациях, и это выбешивает его до зубовного скрежета. Когда Дазай говорит, Чуя смотрит не ему в глаза, как нормальный человек, а на его рот. Когда молчит — все равно смотрит, потому что тот имеет привычку прикусывать нижнюю губу, когда думает. Когда ест — Чуя старается вообще не смотреть в его сторону, но все равно смотрит, чувствуя, как внутри все переворачивается. Он замечает то, чего не видел раньше, хотя проводит с Дазаем куда больше времени, чем хотелось бы. Например, что при улыбке левый уголок его губ поднимается чуть выше, из-за чего она кажется кривоватой. Или то, что во время курения он зажимает сигарету в правом уголке рта, слегка прикусив ее зубами. Или то, как он обхватывает губами горлышко бутылки, когда пьет, как вытягивает их трубочкой, чтобы подуть на горячий чай. Раньше Чуя не обращал на это внимания, а теперь каждое такое движение отдается где-то внизу живота тупой, ноющей болью, и он чувствует себя одним из тех ебанутых маньяков, которые фиксируются на какой-то детали, а потом всю жизнь ищут ее в своих жертвах. И больше этого чувства его раздражает только то, что он понятия не имеет, с чего бы его так накрыло. Если бы Чуя никогда раньше не целовался, все можно было бы списать на новизну ощущений. Хотя по факту то, что случилось в коридоре, даже нельзя назвать полноценным поцелуем, но этого наверняка было бы достаточно, чтобы взбудоражить того, кто не знаком с подобным в принципе. Но Чуя знаком и, честно говоря, ничего такого особенного в этом обмене слюнями не видит. Он целовался и не раз, еще в «Овцах» — с девчонками, которые вились вокруг него, и даже с парнями, когда они, напившись краденого алкоголя, хохотали и играли в «бутылочку». Так что вариант, что его взволновал факт того, что Дазай одного с ним пола, тоже отпадает. Почему тогда он не может перестать думать об этом? Почему не может перестать смотреть? В конце концов, он видел Дазая и в куда более интимных ситуациях — перевязывал его раны, чувствуя под пальцами теплую кожу, сталкивался с ним в душевой, а однажды, когда им по долгу службы пришлось посетить онсэн, даже видел его полностью голым, и это не вызвало в нем ровным счетом ничего, кроме удивления, откуда в таком тощем теле столько выносливости. Так какого черта теперь его накрывает от одного только вида того, как Дазай пьет чай? Где логика? Где, блять, справедливость? Ответов у Чуи нет. Зато есть растущее раздражение, которое он старательно глушит тренировками, сигаретами и грубостью, в общем, привычными методами, которые раньше всегда помогали. Только вот «раньше» — здесь ключевое слово, потому что сколько бы он ни колотил грушу, ни курил и ни рычал на окружающих, мысли о губах Дазая возвращаются. И все это приводит к абсолютной катастрофе, потому что однажды ночью Чуя просыпается в холодном поту и со стояком, который просто невозможно игнорировать, и от этого хочется провалиться сквозь землю, потому что из всего, что могло к этому привести, ему снится именно Дазай. Дазай и его чертовы губы, от которых во сне он не отстраняется, а тянется навстречу, как будто это самая естественная вещь в мире. При чем делает это с такой готовностью, словно ждал этого не то что всю неделю, а всю свою жизнь. Во сне все было до отвращения просто. Дазай, в своей обычной рубашке, с этими дурацкими бинтами, которые вечно сползают на запястья, сидел на краю его кровати и молча смотрел на него, и от этого молчаливого взгляда у Чуи внутри все переворачивалось. А потом он наклонялся, медленно и плавно, как никогда не вел себя по отношению к Чуе в реальности, и касался губами его губ. И это было совсем не похоже на ту случайность в коридоре. Это было осознанно, тягуче, горячо, и губы Дазая были именно такими, какими Чуя их себе представлял: сухими, чуть шершавыми, с едва уловимым привкусом табака и чая. И Чуя не просто отвечал, а полностью отдавался этому поцелую, вцепившись в чужие плечи, чтобы притянуть ближе, и это было настолько хорошо, настолько правильно, что он застонал. Застонал и проснулся — в темноте, с бешено колотящимся сердцем, с пересохшим горлом и с очень очевидной реакцией тела. Чуя садится на кровати, запускает пальцы в волосы и несколько минут тупо смотрит в стену невидящим взглядом, чувствуя, как внутри разрастается паника, смешанная с возбуждением, которое никак не уймется. Это просто какой-то кромешный пиздец. Он трет лицо ладонями, пытаясь стереть воспоминание о сне, но оно впечаталось куда-то под веки и теперь будет всплывать каждый раз, когда Чуя увидит Дазая. А он увидит его уже через несколько часов, на утренней планерке в штабе, и ему придется как-то мириться с этой новой реальностью, в которой он, кажется, хочет поцеловать своего напарника, и это желание не имеет ничего общего ни с любопытством, ни с гормонами, ни с чем-то еще, на что можно было бы списать. Чуя просто хочет. И от этого ему хочется выть.

***

Совещание, на котором все окончательно летит к черту, начинается как обычно — с монотонного доклада Хироцу о перемещениях грузов в порту, — и Чуя, который этой ночью так и не смог нормально заснуть, сидит за столом, уставившись в бумаги, и старательно делает вид, что слушает. Получается плохо, потому что недосып, помноженный на непрошеные образы, то и дело всплывающие в голове, совсем не способствует рабочему настрою. И потому что Дазай, сидящий напротив, опять что-то жрет, напрочь игнорируя неодобрительный взгляд Коё. Вернее, не просто что-то, а леденец на палочке, которая слегка постукивает по его зубам, когда он перегоняет сладость от одной щеки к другой. Слыша это, Чуя еще внимательнее вглядывается в документы, пытается отвлечься, не смотреть, но в итоге сдается и все равно смотрит. На то, как губы Дазая смыкаются вокруг конфеты, когда он медленно, с легким влажным звуком вынимает ее изо рта. На то, как проводит языком по нижней губе, слизывая остатки сахара. Чуя сглатывает и отводит взгляд, но через секунду ловит себя на том, что снова пялится. И, как будто бы его положение и без того не близко к катастрофе, Дазай замечает это. Не сразу — проходит, наверное, минута или две, — но выражение его лица вдруг становится страшно серьезным, и это точно не имеет никакого отношения к графикам, которые Мори выводит на экран проектора. Их взгляды встречаются, и Дазай все с той же сосредоточенностью, достает леденец изо рта и проводит им по нижней губе, медленно и демонстративно, глядя Чуе прямо в глаза. А потом возвращает конфету обратно и едва заметно, одними уголками губ ухмыляется. Чуя чувствует, как к щекам приливает кровь от злости, но не может точно сказать, на кого он злится больше — на этого придурка или самого себя. Он сжимает кулаки под столом и отводит взгляд первым, зная, что Дазай это заметил. С этого дня начинается ад. Дазай и раньше любил доводить его до белого каления, но сейчас, кажется, получает от этого какое-то особое садистское удовольствие. Он не упускает ни одной возможности напомнить Чуе о том, что он видел. Теперь каждый раз, когда Дазай оказывается с Чуей в одном помещении, он делает все, чтобы тот обратил внимание на его губы — грызет ручку, нарочито медленно облизывает их, прикусывает, будто о чем-то задумавшись. И Чуя терпит, сжимает кулаки в карманах, старается как можно меньше попадаться ему на глаза, потому что надеется, что без должной реакции эта игра быстро надоест Дазаю. Он смотрит на него, на эти губы, растягивающиеся в самодовольной усмешке, и всем своим видом показывает, что ему все равно, хотя на самом деле это, конечно, не так. На третий день он срывается впервые. Они стоят на крыше штаба после очередной миссии, глядя на мерцающие внизу огни города, — Чуя курит, а Дазай трется рядом и ноет, что ему скучно. А потом без предупреждения выхватывает сигарету из пальцев Чуи и затягивается сам — глубоко, с явным удовольствием, придерживая фильтр губами. Накахара замирает, просто стоит и пялится, как губы Дазая обхватывают бумагу, прямо в том месте, где только что были его собственные. И от этих мыслей внизу живота появляется непрошенное тепло. — Совсем охренел? — наконец бросает он, просто чтобы что-то сказать, стараясь не думать, что голос звучит ниже, чем ему хотелось бы. Дазай выпускает дым в сторону и возвращает сигарету Чуе, но не в руку, а прямо в рот, вставив ее между его губ. Жест получается настолько интимным, что он на секунду забывает, как дышать. — Знаешь, Чуя, — говорит Дазай задумчиво, глядя на него с легкой, почти невесомой ухмылкой, — говорят, что курить одну сигарету на двоих — это как непрямой поцелуй. Получается, мы с тобой только что поцеловались. Тебе понравилось? Услышав это, Чуя выдергивает сигарету изо рта и, швырнув ее на бетон, с чувством размазывает носком ботинка, превращая в месиво из бумаги, целлюлозы и табака. Потом он хватает Дазая за ворот плаща и встряхивает так резко, что у того дергается голова и клацают зубы. — Завали, — цедит Чуя сквозь зубы. — Просто завали свой поганый рот, пока я сам его не заткнул. Дазай, ничуть не напуганный, смотрит на него сверху-вниз, и в его глазах светится тот самый азартный огонек, который всегда появляется, когда он чувствует, что победил. — А что, Чуя, — говорит он тихо, — тебя так волнует мой рот? Чуя отпускает его, едва сдерживаясь, чтобы оттолкнуть достаточно сильно, чтобы он упал на спину. Шагая по лестнице, ведущей к жилым этажам, он думает только о том, что Дазай, увидев наконец реакцию на свои действия, теперь ни за что не успокоится, пока не доведет его до ручки. И что самое паршивое, это у него уже почти получилось. Конец наступает на следующий день. Они сталкиваются в пустом коридоре после очередного совещания — Чуя выходит из кабинета Мори, Дазай возникает из ниоткуда, как он всегда это делает, и идет рядом, хотя его никто не звал. — Чуя, — говорит он, и в его голосе нет ни ехидства, ни насмешки, только что-то странное, почти серьезное. И эта серьезность настораживает больше всего. — Ты уже неделю пялишься на мой рот. Сначала на леденец, потом на сигарету, теперь на все подряд. Может, хватит смотреть и просто попробуешь? И Чуя взрывается. Он не помнит, как именно это происходит, просто в одну секунду он еще стоит на месте, сжимая кулаки, а в следующую уже впечатывает Дазая в стену, хватая за воротник рубашки, и слышит, как тот коротко выдыхает от удара спиной о камень. Не помнит, как заносит руку для первого удара, который Дазай успевает перехватить. Дальше они дерутся уже без всякой оглядки. Чуя вкладывает в удары все: злость, накопившуюся за неделю, стыд, который он испытывает каждый раз, когда ловит себя на рассматривании чужих губ, и то странное, темное чувство, которому он отказывается давать имя и что пульсирует где-то внизу живота каждый раз, когда Дазай оказывается слишком близко. Он бьет — кулаками, локтями, коленями, — не сдерживаясь, и Дазай отвечает тем же. Они катаются по полу, врезаются в стены, сшибают плечом какой-то столик с вазой — та летит на пол и разбивается с оглушительным звоном, но никто из них даже не смотрит в ту сторону. В коридоре пахнет пылью и кровью, и где-то на периферии сознания Чуя понимает, что им за это влетит, но сейчас ему плевать. Плевать на усталое разочарование в глазах Мори, на неизбежный выговор от Коё, да вообще на все, лишь бы дать наконец выход всему, что копилось в нем это время. Они выматываются быстро — такие драки всегда короткие, потому что слишком много эмоций вложено в каждый удар, — и Чуя, воспользовавшись моментом, прижимает Дазая к стене, тяжело дыша и занося кулак для последнего удара. Его костяшки разбиты, на лице саднит царапина от чужого ногтя, в ушах шумит кровь. Дазай, такой же потрепанный, — на скуле наливается синяк, повязка съехала с глаза, из разбитой губы течет кровь, — смотрит на него и не делает ни единой попытки освободиться. Просто стоит, прижатый к стене, и пялится, и в этом взгляде нет ни страха, ни злости, ни даже привычной пугающей многих пустоты. Только странное, почти голодное ожидание. И Чуя замирает. Потому что его взгляд снова падает на губы Дазая — разбитые, припухшие, в крови, — и он понимает, что не хочет его ударить. Он хочет его поцеловать. Эта мысль, простая и разрушительная, проносится в голове, и Чуя, не успев ничего с собой сделать, наклоняется вперед и прижимается губами к его рту. Грубо, зло, кусая разбитую губу и чувствуя металлический солоноватый вкус крови, и это неправильно, это совсем не так, как он себе представлял, но он не может остановиться. Дазай замирает всего на долю секунды — Чуя чувствует, как тот перестает дышать, — а потом отвечает: жадно, нетерпеливо, будто ждал этого с того самого дня, когда их губы впервые соприкоснулись по глупой случайности в коридоре. Они целуются, кажется, целую вечность, хотя на деле это длится не больше нескольких секунд. Чуя отстраняется первым и уже было открывает рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, чтобы послать Дазая, нагрубить, прикрывая неожиданно проснувшееся смущение, но вдруг чувствует, как чужая ладонь ложится ему на затылок и тянет обратно. Дазай не говорит ни слова — просто возвращает его в поцелуй, на этот раз мягче, но не менее требовательно, и Чуя, который только что собирался послать его куда подальше, вместо этого снова отвечает, потому что, блять, теперь он точно не сможет себе соврать, что не хотел этого. Он проводит языком по нижней губе, слизывая с нее остатки крови, чувствует каждую неровность в тех местах, где Дазай прикусывает ее, и думает о том, что этот поцелуй не похож ни на один из тех, что у него были раньше. Они были чисто механическими, иногда чуть неловкими из-за отсутствия опыта, даже немного приятными, но никогда такими. Целовать Дазая так же легко и естественно, как сражаться с ним бок о бок, когда знаешь каждое следующее движение своего союзника и можешь предугадать ход его мыслей. Так и сейчас — Чуя не думает, куда наклонить голову, с какой силой прижать губы, когда отстраниться и когда снова податься вперед. Всё происходит само собой, на каком-то интуитивном уровне, будто их тела знают друг друга лучше, чем сознание. И от этого осознания Чуе хочется то ли заорать, то ли никогда не останавливаться. Но остановиться все-таки приходится, потому что дыхание окончательно сбивается, а щеки горят от прилившей к ним крови. Они так и стоят, взъерошенные и растрепанные, уже не столько из-за драки, а сколько из-за того, что только что произошло между ними. Чуя смотрит на Дазая, на его вздымающуюся грудь и думает, что теперь, когда запал чуть спал, ему станет стыдно за содеянное, что он разозлится или почувствует себя униженным, или его накроет волной запоздалого отвращения к себе за то, что он только что сделал. Но ничего подобного не происходит, наоборот, Чую накрывает таким спокойствием, о котором все эти дни он мог только мечтать. — Слушай, — из размышлений его вырывает голос Дазая, все еще немного сбитый после поцелуя, — а твоя техника боя стала куда интереснее, особенно завершающая часть. Повторим как-нибудь? Чисто в учебных целях. Чуя фыркает, пытаясь подавить смешок, предательски рвущийся наружу от его дурацкого заявления, которое даже не раздражает, как обычно бывает, когда Дазай ляпает какую-нибудь глупость. Правда, ему не хочется, чтобы напарник слишком уж много о себе возомнил, поэтому Чуя уже открывает рот, чтобы сказать, в следующий раз «завершающая часть» будет состоять из удара в челюсть, а не из того, что он себе нафантазировал, но не успевает. Потому что из-за поворота выходит Коё. Она появляется бесшумно, как всегда, и замирает в паре метров от них, окидывая взглядом открывшуюся картину: двое растрепанных, побитых и раскрасневшихся подростков, один из которых привалился спиной к стене и ухмыляется разбитыми губами, а второй стоит напротив с измятой рубашкой и таким выражением лица, будто его только что застукали за чем-то постыдным. Потом ее взгляд перемещается на пол, где среди осколков вазы сиротливо валяется сбитая повязка Дазая, и обратно на них. Повисшая между ними тишина становится практически физически ощутимой. — Я даже не хочу знать, что здесь произошло, — произносит Коё ледяным тоном, который не предвещает ничего хорошего. — Но вы оба приведете себя в порядок, уберете этот бардак и явитесь к Мори-сану через час. И, Чуя, — она переводит взгляд на него, и в ее глазах мелькает что-то, подозрительно похожее на понимание, отчего у него теплеют кончики ушей, — постарайся к тому моменту перестать выглядеть так, будто ты только что… Она не договаривает, а просто вздыхает, качает головой и уходит так же бесшумно, как и появилась, оставляя за собой шлейф цветочного парфюма и ощущение надвигающейся катастрофы. — Походу нам сегодня влетит, — практически радостно сообщает Дазай, выуживая из осколков свою повязку. — Тебе, может, и влетит, — бросает Чуя, не оборачиваясь. — А я скажу, что ты сам разбил вазу, когда пытался от меня убежать. — И ты думаешь, Мори поверит? — веселье в голосе Дазая становится еще более очевидным, потому что они оба знают, что, конечно, Мори не поверит в такую жалкую отмазку. Особенно учитывая, что они оба выглядят, как жертвы стихийного бедствия. Чуя не отвечает. Он смотрит в пустой коридор, где только что стояла Коё, и думает о том, что через час ему придется сидеть в кабинете босса и делать вид, что ничего не случилось, хотя случилось, блять, все. Но даже мысль о предстоящем разносе не может испортить того странного, легкого чувства, от которого ему сейчас кружит голову. Потому что Дазай все еще стоит за его спиной, губы до странного приятно саднят от поцелуя, и где-то в глубине души Чуя уже знает, что «чисто в учебных целях» — это, конечно, чушь, очередной дазаевский прикол, за которыми он любит прятать свои настоящие мысли, и что повторение обязательно будет, и еще не раз. Может, даже сегодня. И Чуя, честно говоря, совсем не против.