Soukoku Alphabet

Комната Чуи в общежитии мафии — не самое роскошное место в Йокогаме, но его, в особенности в сравнении с трущобами Сурибачи, все более чем устраивает. Он обустроил ее на свой лад за то недолгое время, что здесь живет: кровать всегда застелена, на столе у окна бумаги разложены в аккуратные стопки, а не свалены кучей, как у некоторых, чье имя Чуя даже не хочет произносить вслух. На подоконнике стоит несколько книг, которые он перечитывает, когда совсем нечем заняться, а на полках — всякие мелочи, привезенные с миссий в качестве сувениров. Это небольшое светлое пространство стало для него настоящим домом, куда он приходит не только для того, чтобы отрубиться после сложного дня, но и чтобы отдохнуть морально в месте, которое обжил по своему вкусу и потребностям. Сейчас в комнате царит полумрак: верхний свет Чуя включать не стал, ограничившись лампой на столе, мягкого желтого свечения которой было достаточно ровно для того, чтобы различать лицо сидящего рядом Дазая. За окном уже стемнело, шторы задернуты — Чуя всегда задергивал их, когда возвращался домой, не потому что скрывался от кого-то, а просто потому что так было уютнее. Он вообще, сам того не замечая, постепенно превратил свое жилье в своего рода убежище, где можно было закрыться и побыть одному, отгородившись от внешнего мира. Ну, или не одному, потому что последнее время Дазай зачастил к нему с такой регулярностью, что Чуе порой кажется, что он не знает о каком-то приказе Мори, предписывающем им теперь жить вместе. Обычно они играли в приставку или разговаривали — то мирно, то заканчивая все тем, что Чуя выкидывал Дазая из комнаты пинком под зад, — а иногда, что последнее время случалось чаще остального, целовались. Вот и сегодня Дазай без предупреждения завалился к нему около часа назад, без стука распахнув дверь и заявив, что «ему смертельно скучно, и Чуя, как хорошая собака, должен развлекать своего хозяина». Накахара на это ответил, что он может пойти нахуй или попробовать в очередной раз повеситься и не выносить ему мозги, но Дазай, как всегда, пропускает его слова мимо ушей и уже через пять минут сидит на его кровати, листая какую-то книгу, которую стащил с полки. Но надолго его не хватает, и он придвигается ближе — сначала под предлогом «посмотреть, что за мангу ты там читаешь», потом «мне кажется, у тебя грязь на носу, дай сотру», и в какой-то момент невинные предлоги кончаются и начинается то, что обычно происходит между ними, когда они остаются наедине. Теперь Дазай целует его, медленно и основательно, как будто это не просто ласка, а способ изучить партнера. Он слегка наклоняет голову в разные стороны, меняя угол, глубину, интенсивность, словно пытается выяснить, какое именно движение заставит Чую выдохнуть чуть громче, а пальцы — сжаться сильнее. Его губы теплые и настойчивые, а ладони уже пробрались под рубашку Чуи и теперь скользят по его спине, оставляя за собой дорожки из мурашек. Чуя отвечает с тем же энтузиазмом, запустив одну руку в волосы Дазая и сжимая их на затылке, а второй упираясь в матрас, чтобы не потерять равновесие. Ему нравится целоваться вот так — без спешки, потому что они не в каком-нибудь темном коридоре штаба, где в любой момент может кто-то пройти, и не после очередной перепалки, когда поцелуй становится продолжением драки и каждый пытается взять в нем верх, а просто в тишине его комнаты, где не нужно торопиться и прятаться. Но, как бы ему ни нравилось целоваться, Чуя понимает, что ему хочется большего. Это желание, появившееся несколько недель назад, с каждым днем все крепнет, особенно в моменты, как сейчас, когда Дазай перемещает одну руку ему на грудь и случайно задевает соски, которые у него, оказывается, очень чувствительные. И каждый раз, когда они целуются, когда недвусмысленно лапают друг друга, оно возвращается с новой силой: тупым, ноющим напряжением внизу живота, сбитым дыханием, которое не получается выровнять, мыслями, которые Чуя раньше гнал от себя, а теперь перестал, потому что гнать их бесполезно. Они возвращаются снова и снова, особенно по ночам, когда он лежит без сна и думает, как бы все ощущалось, если бы они позволили себе зайти дальше, чем обычно. Вообще-то, причин, по которым они должны сдерживаться нет, но в этой конкретной ситуации все почему-то идет не так, как обычно, и Чуя понятия не имеет, что с этим делать. Он вообще много чего не понимает в том, что происходит между ними последнее время, но одно знает точно: если Дазай, который, судя по всему, заметил его реакцию на эти прикосновения, не перестанет сейчас с нажимом водить большим пальцем по его соску, этот вечер закончится не так, как они привыкли. Чуя чувствует, как по телу проходит дрожь, разливаясь от точки касания до низа живота, накрывая тело сладкой истомой. И, судя по тому, как Дазай прижимается к нему сейчас, как он сам подается вперед, сокращая расстояние между ними настолько, что оно перестает существовать, — ему тоже хочется. Это заметно по тому, как сбивается его дыхание, когда он отстраняется на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и снова припадает к его губам, будто не может насытиться. По тому, как пальцы свободной руки сжимают его плечо достаточно сильно, чтобы наверняка оставить следы, которые завтра Чуя будет разглядывать со странной смесью раздражения и собственнического удовольствия. По тому, как Дазай, всегда такой собранный и контролирующий все на свете, сейчас немного теряет эту собранность, и это видно по тому, как он двигается. Именно поэтому Чуя решается, просто потому, что ждать больше невозможно. Он перехватывает лежащую на груди руку и, сам не зная зачем, прижимает ее ладонью к своему лихорадочно бьющемуся сердцу. Дазай замирает и смотрит на него с каким-то новым, совершенно непонятным выражением лица, но руку не убирает, а так и сидит, словно ожидая, что будет дальше. А дальше Чуя, не разрывая зрительного контакта, медленно тянет его руку вниз — по груди, по ребрам, туда, где живот переходит в пояс брюк, — и останавливается, давая Дазаю возможность либо продолжить, либо убрать ладонь. Дазай не убирает, а сам кладет ладонь поверх его пальцев и ведет их ниже, к ремню, и прикосновение это одновременно и требовательное, и осторожное, как будто он все еще ждет, что Чуя передумает. Но он не передумывает — приподнимает бедра, позволяя расстегнуть ремень и где-то на периферии сознания начиная немного раздражаться от этой совершенно неожиданной и, как он считает, неуместной деликатности Дазая, который возится с пряжкой явно дольше, чем требуется. Можно подумать, он какая-то нежная фиалка, требующая особого обращения. К счастью, когда его брюки уже наполовину спущены, а рубашка Дазая, которую он сам начал расстегивать, так и осталась висеть на плечах, тот наконец выходит из своего идиотского ступора, и снова целует его, на этот раз более жадно и требовательно, уже не изучая, а беря. И Чуя отвечает тем же, слегка прикусывая нижнюю губу и ведя ладонями по перемотанными бинтами бокам с одной лишь мыслью, насколько бы лучше под ними ощущалась голая кожа. Когда Дазай слегка толкает его в грудь, призывая лечь на спину, и нависает над ним, прижимаясь губами к шее в смазанном поцелуе и, кажется, попытке поставить засос, Чуя понимает, что сейчас они наконец переступят ту черту, которую по непонятным причинам не пересекали до этого. И от новых, непонятных, но от это не менее приятных ощущений Чуя уже готов нетерпеливо ерзать на постели, когда Дазай вдруг отстраняется и неожиданно ровным голосом произносит: — Чуя. — Что? — Чуя замирает, ожидая чего угодно: вопроса, признания, очередной дурацкой шутки, но не того, что слышит в следующую секунду. — А ты вообще знаешь, как это делается? — Чего? — Чуя, все мысли которого в последние минуты были заняты только одним, на секунду теряется. — В смысле, у тебя когда-нибудь был секс или как? Вопрос настолько сбивающий с толку, что Чуе даже кажется, будто ноющее напряжение ниже пояса, которое требовало к себе внимания все это время, немного спадает. Он смотрит на Дазая, во взгляде которого не читается ничего, кроме искреннего любопытства, а его рука при этом все еще лежит на бедре Чуи, теплая и чуть влажная от пота. — Ты охренел? — спрашивает он наконец, и это, пожалуй, единственное, что он может сказать в данный момент, потому что первая мысль, которая приходит ему в голову, — что Дазай опять пытается его подколоть, как часто делает, когда происходящее между ними становится слишком… ну, слишком. — Это просто вопрос, — Дазай пожимает плечами, ничуть не смутившись, и проводит большим пальцем по его бедру. — Мне просто интересно. У тебя было, или нам обоим придется импровизировать? Чуя продолжает смотреть на него, пытаясь понять, издевается он или нет. Но лицо Дазая остается на удивление серьезным — по крайней мере, насколько это вообще возможно для человека со сбившимся дыханием и раскрасневшимися от возбуждения щеками — и Чуя вдруг понимает, что это не подкол. Ему и правда интересно, и он в своей привычной манере решил удовлетворить этот интерес в самый «подходящий» момент. — Вообще-то, было, — нехотя признается Чуя, потому что эта история явно не входит в список тех, которыми он гордится. — Всего раз, правда. С одной девчонкой, еще в «Овцах». Мы типа встречались недели две, а потом это как-то само собой случилось, — он откидывается на подушку и смотрит в потолок, чтобы не видеть лица Дазая, когда тот начинает ухмыляться. Рука на бедре замирает. — И как? — теперь в голосе Дазая отчетливо слышатся веселые нотки, которые обычно не предвещают ничего хорошего. — Да никак, — честно отвечает Чуя. — Я особо не понял прикола, все как-то быстро закончилось, а она потом еще и разревелась. — Подожди, — после паузы, за которую Чуя уже успел пожалеть, что вообще открыл рот, говорит Дазай, и его голос дрожит от плохо сдерживаемого смеха. — Ты хочешь сказать, что довел девушку до слез своим первым разом? — Это не из-за секса было! — возмущается Чуя, приподнимаясь на локте. — Она просто была очень эмоциональная, сказала, что я ее не люблю и все такое. Что я вообще не старался и мне на нее плевать. Ну я и ответил, что, может, и плевать, потому что ее нытье уже начинало меня бесить. Да блять, это был мой первый раз, а она ждала, что я буду каким-то героем-любовником из ее дурацких фантазий. Дазай издает странный звук — что-то среднее между смешком и хрипом, — и Чуя понимает, что ему больше никогда не отмыться от этой истории. — Чуя, — говорит Дазай, и его не покрытый повязкой глаз буквально сияет от восторга, — то есть ты был настолько плох в постели, что девушка не только расплакалась, но и осознала, что ты ее не любишь? Может, и со мной тебе спать не стоит, вдруг я тоже разревусь? — Захлопнись! — огрызается Чуя, и его руки автоматически сжимаются в кулаки. — Я же тебе сказал, что это было не из-за секса. — Конечно-конечно, — легко соглашается Дазай, но по его лицу видно, что он ни капли не верит. Он снова проводит пальцами по бедру Чуи — на этот раз чуть выше, почти дразняще, — и добавляет: — Но, знаешь, после такого рассказа я рад, что сверху буду я, так никому не придется плакать. Разве что только ты расплачешься от счастья. Чуя резко поворачивает голову и смотрит на него в упор. — С хуя ли это ты сверху? — Я понимаю, что ты вообще перестал соображать, потому что кровь от мозгов у тебя отлила в другое место, — с этими словами Дазай сжимает пальцы лежащей на бедре руки, и Чуя чувствует, как дергается в ответ на это прикосновение то самое «место», куда сейчас прилила вся его кровь, — но это же очевидно — потому что я выше. — Это вообще не так работает! — возмущается Чуя, отодвигаясь на пару сантиметров, чтобы видеть его лицо полностью, а не смотреть на него снизу-вверх, что в данной ситуации кажется символичным и раздражает отдельно. — При чем тут рост? — При том, что мне будет удобнее сверху, а тебе — снизу, — терпеливо объясняет Дазай, как будто это прописная истина. — Это вопрос эргономики. — Какой, к черту, эргономики? Мы трахаться собираемся или мебель проектировать? — Ты просто не понимаешь… — А ты, я смотрю, дохуя понимаешь, — не сдержавшись, перебивает Чуя. — …а я изучил вопрос и авторитетные источники, и вывод очевиден: сверху должен быть тот, кто выше. Это просто рационально, — с невозмутимым видом заканчивает Дазай, проигнорировав его выпад. — Окей, раз уж мы говорим о рациональности, — Чуя фыркает и скрещивает руки на груди, — то сверху должен быть тот, кто сильнее и выносливее, а я тебя одной левой уложить могу. Значит, сверху буду я. — Ты же сам только что сказал, что это не так работает. Тем более сила и выносливость в бою — это не то же самое, что сила и выносливость в постели, — парирует Дазай таким тоном, как будто читает лекцию в университете. — В бою ты двигаешься на автомате, а здесь нужно думать о партнере. И, судя по твоему рассказу про ту девушку, с этим у тебя как раз проблемы. — Да хватит уже про это, — стонет Чуя, прикрывая глаза. Нет, у него точно атрофировался мозг, если из всех людей на планете он решил рассказать эту историю именно Дазаю. — Я просто напоминаю, что наличие практики не гарантирует качества, — Дазай снова забирается пальцами ему под рубашку, невесомо проводя по боку. — А я, в отличие от тебя, хотя бы подготовился теоретически. Так что сверху должен быть тот, кто лучше разбирается в процессе. — Вообще-то, читать про секс и заниматься им — это не одно и то же. — Нет, — невозмутимо отвечает Дазай. — Но я хотя бы изучал… — Все, хватит, заебал, — грубо обрывает Чуя поток дазаевского красноречия, которому разве что сделанной в «Пауэр поинте» презентации для полного безумия не хватает. — Если мне когда-то понадобится лекция по половому воспитанию, я обращусь к Мори или Коё, а с тобой сексом я хочу заниматься, а не говорить о нем. Дазай замолкает на полуслове и смотрит на него, удивленно изогнув бровь от такой прямолинейности. Не то чтобы Чуя отличался умением и желанием сглаживать углы — он всегда говорил прямо, матерился и не стеснялся в выражениях, — но, видимо, даже Дазай, который привык к его манере общения, не ожидал, что тот так резко оборвет его речь и так откровенно заявит, чего именно хочет. — Ты прав, — соглашается он, и его рука, лежащая на боку Чуи, снова приходит в движение — на этот раз более уверенно, без дразнящей невесомости. — Я увлекся. Просто ты так забавно злишься, что я не мог остановиться. — Пошел ты, — беззлобно бурчит Чуя и притягивает Дазая к себе, чтобы наконец заткнуть его поцелуем, потому что это единственный проверенный способ, который работает безотказно. Дазай отвечает настойчиво, даже с энтузиазмом, и в комнате снова воцаряется блаженная тишина, нарушаемая только их дыханием и шорохом одежды. Его руки гуляют по торсу Чуи, поглаживая и надавливая в разных точках, будто он на практике пытается применить то, что читал в этих своих «авторитетных источниках». Их рубашки наконец летят на пол, и Дазай прижимается грудью к его груди, углубляя поцелуй еще сильнее и обвивая руками за плечи. — Блять, — невольно выдыхает Чуя ему в рот, потому что от ощущения такой близости его чувства как будто обостряются раз в сто, пусть они и не делают ничего особенного. И именно в тот момент, когда их тела соприкасаются без барьеров, он ловит себя на мысли, что этот дурацкий разговор, каким бы нелепым он ни был, все-таки оставил в нем след. Потому что до этого Чуя вообще не задумывался о том, как все будет происходить между ними. Вернее, думал, конечно, последнее время даже больше, чем следовало, но мысли эти были обычными сексуальными фантазиями, но никак не размышлениями о «матчасти». Не о том, что есть какие-то нюансы и правила, потому что тело знает само, и оно знало, ровно до того момента, когда Дазай задал свой тупой вопрос. И из-за него Чуя вдруг задумался, что секс с парнем — это, наверное, совсем не то же самое, что секс с девушкой, и тот его единственный опыт, который закончился слезами и упреками, здесь вообще не применим. Эта мысль застревает где-то на задворках сознания, вызывая легкое, едва заметное беспокойство, смешанное с чем-то, что Чуя отказывается называть неуверенностью. Он не привык сомневаться в себе, но, с другой стороны, он никогда раньше и не делал ничего подобного. И дело даже не в том, что они оба парни, здесь предрассудков у него точно нет, а в том, что это Дазай, придурок, которого попеременно хочется придушить и зажать где-нибудь в темном углу и целовать до потери дыхания. И с ним почему-то важно все сделать правильно, а не так, как получится. Он думает об этом, пока они продолжают целоваться, пока Дазай, совсем осмелев, сует руку ему в штаны, но дальше не двигается, хотя и этого достаточно, чтобы внутри все взорвалось от новизны ощущений. И Чуя уже готов плюнуть на все эти мысли, потому что тело, судя по реакциям, все-таки знает само, как Дазай вдруг замедляется — не останавливается полностью, но его движения становятся какими-то рассеянными, будто он думает о чем-то. — Ну что еще? — не выдерживает Чуя, у которого уже складывается ощущение, что этот вечер никогда не закончится тем, чего ему так отчаянно хочется. — Да я тут просто подумал, а у тебя смазка-то есть? — после некоторой паузы отвечает Дазай. — С хрена бы у меня должна быть смазка? — Чуя вдруг чувствует, как при одной только мысли о том, что он мог бы держать в комнате запас лубриканта, у него неожиданно теплеют кончики ушей. — Ты думаешь, я тут сижу и жду, когда ты завалишься ко мне, чтобы потрахаться, и поэтому держу в тумбочке смазку? — Ну, некоторые люди заранее готовятся, — практически беспечно бросает Дазай, уже автоматическим движением поглаживая Чую во всех местах, до которых может дотянуться, что совсем не способствует мыслительному процессу. — Я вот готовился, читал и выяснил, что без смазки никак. Особенно для того, о чем ты думал. — Я ни о чем таком не думал, — автоматически отвечает Чуя, хотя оба знают, что это неправда. — Ага, верю, я тоже ни о чем таком не думал, — иронично хмыкает Дазай и как будто в издевательство с нажимом проводит ладонью по внутренней стороне бедра Чуи, от чего с губ того срывается тяжелый вздох. — Но если серьезно, одной смазки там мало. Я читал, что еще подготовка нужна — с растяжкой и кучей заморочек, которые звучат так, что проще вообще не начинать. Чуя переваривает услышанное, и в голове у него проносится короткая, почти комичная мысль: насколько же проще было с девушкой. Да, то, что произошло между ними, сложно назвать удачным опытом, но там хотя бы не нужно было обсуждать смазку, растяжку и прочую хрень — все как-то само собой случилось, и техническая сторона вопроса вообще не всплывала. — И что теперь? Будем просто сидеть и болтать? — спрашивает он, стараясь не думать о легком разочаровании от того, что на сегодня «серьезный» секс, похоже, откладывается. — Может, просто подрочим друг другу? — предлагает Дазай и пожимает плечами с таким видом, будто это самое очевидное решение в мире. И от того, как буднично он это произносит, Чую пробивает на смех. Он негромко смеется, уткнувшись лбом Дазаю в плечо и думая о том, насколько же абсурдным получился сегодняшний вечер, начавшийся с привычных поцелуев и закончившийся обсуждениями «эргономики» секса и предложением «просто подрочить». Хотя, надо сказать, из всего этого списка безумия эта идея кажется самой здравой, и Чуя, отсмеявшись и вытерев выступившие в уголках глаз слезы, понимает, что болтовни на сегодня действительно хватит. Поэтому он притягивает Дазая к себе и снова целует, одновременно находя пальцами «молнию» на брюках, потому что, если они будут тянуть еще хотя бы минуту, он просто взорвется. Дазай выдыхает сквозь зубы, когда Чуя касается его, и этот звук — низкий и сдавленный, — заставляет все внутри сжаться от какого-то лихорадочного предвкушения. Он не знает, что нравится Дазаю, поэтому просто делает так, как нравится ему самому, и это, кажется, срабатывает, потому что тот протяжно вздыхает и жмется к нему, уткнувшись носом в шею. Они двигаются не в такт, немного неловко, и Чуя ловит себя на мысли, что это совсем не похоже на порно, которое он иногда смотрел из любопытства. Это вообще ни на что не похоже: ладонь Дазая телпая, но не такая, как у него самого — она мягче, на ней нет знакомых шероховатостей от мозолей и сжимает она по-другому, двигается в непривычном темпе. И это странно — чувствовать чужие пальцы на себе там, где раньше была только его собственная рука, — но странность эта не пугает, а скорее будоражит, заставляет сердце биться быстрее, а дыхание сбиваться с ритма. Чуя не знает, сколько это длится, — может, пару минут, а может, целую вечность, — но в какой-то момент Дазай ускоряет движения, и он чувствует, как все нарастающее за вечер напряжение сжимается в одной точке, а потом резко спадает, накрывая тело жаркой волной. Захваченный ощущениями, он невольно сильнее сжимает руку, чувствуя, как под ладонью бьется чужой пульс, такой же неровный, как и у него. Дазай что-то неразборчиво бормочет ему на ухо и крупно вздрагивает, а потом они оба замирают, тяжело дыша, и Чуя ощущает, как по телу разливается приятная, тягучая усталость, от которой хочется лежать и никуда не двигаться. — Ну? — говорит Дазай после долгой паузы, и его голос звучит хрипловато, но довольно. — Уже готов сказать, что это было круто? Великолепно? Невероятно? Чуя, который все еще пытается отдышаться, поворачивает голову и смотрит на него — на это раскрасневшееся лицо, растрепанные волосы и на довольный взгляд обоих глаз, потому что повязка съехала где-то в процессе. Он чувствует, как влажная от пота спина липнет к простыне, как саднят искусанные за вечер губы, а где-то глубоко внутри все еще подрагивает от недавней разрядки. Чуя занимался этим с собой десятки раз, чисто чтобы сбросить напряжение, но с Дазаем все чувствовалось иначе. И дело было даже не в физических ощущениях — хотя, конечно, присутствие чужой руки придавало яркости происходящему, — а в каком-то странном моральном единении, когда они оба, не сговариваясь, пытались сделать друг другу хорошо. — Хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты просто потрясающий мастер дрочки? — с иронией уточняет он, наконец вынырнув из лениво текущих мыслей. — По-моему, сомнительный комплимент. — Почему сомнительный? — Дазай приподнимает бровь, явно наслаждаясь моментом. — Я бы гордился. Представляешь: Дазай Осаму, гениальный стратег и непревзойденный мастер… — Заткнись, пока не вылетел отсюда. Тем более я все равно уже получил от тебя все, что хотел, — с притворным безразличием в голосе отвечает Чуя, лениво растянувшись на кровати. — Так и знал, что тебе только этого от меня и надо, — с таким же притворным трагизмом вторит ему Дазай, укладываясь рядом. Чуя ничего не отвечает, а просто лежит, глядя в потолок и думая о том, что случилось за этот вечер — о дурацких разговорах, о своей невольной откровенности, о близости, которой он так хотел. И все это кажется таким правильным и естественным, как и все остальное, что когда-либо происходило между ними. Потому что у них никогда не было иначе, а всегда через споры, через смех, через полный отказ следовать хоть какому-то нормальному сценарию. И Чуя, закрывая глаза и чувствуя тепло Дазая рядом, вдруг думает, что это ему и нравится, и он бы соврал, если бы сказал, что хочет, чтобы было по-другому.